Work Text:
Я сидела на террасе кафе и, облокотившись на ограждение, смотрела на скромный вымощенный гладким камнем перекресток. Свет закатного солнца отражался на дороге, ясное небо окрасилось в нежные розовые тона; по улице неспешно прохаживались местные жители — и все это в столице, в Митрасе, где в центре иной раз было не протолкнуться.
Набив живот мясным пирогом и напившись чаю, я еле соображала, на что смотрю. Дужка очков впивалась в висок, скула неудобно давила на ладонь, но мне уже было все равно: глаза сами собой закрывались, тихая болтовня вокруг убаюкивала, а теплый жакет окончательно превратился в одеяло. Веки потяжелели, и сквозь розовую темноту на меня вдруг навалились пугающие видения: эскадра дирижаблей и самолетов над Парадизом, армада броненосцев с дальнобойными пушками, новый взвод безмозглых гигантов под стенами.
Я ощутила, как кто-то подошел и встал рядом.
— Что ты здесь делаешь? — спросил Ривай, нависнув надо мной. Он был в штатском: в темно-сером пиджаке, белоснежной рубашке и со своим неизменным платком.
Хорошенько, до белых пятен растирая глаза, я не глядя предложила ему сесть, махнув рукой в сторону стула напротив.
— Ты как меня нашел? — прохрипела я, выпрямляясь на стуле. Запоздало подумала, что стоило оставить ему хотя бы записку: на работу я не явилась и целый день просидела в своей казенной квартирке, а вечером и вовсе отправилась шататься по улицам, забрела непонятно куда…
— Поспрашивал у местной шпаны, — Ривай придвинулся к столу и закинул ногу на ногу. Оценивающе посмотрев на меня, он выдал: — Неужто пила?
— Я протрезвела.
Его лицо приняло скептичное выражение, однако Ривай удержался от ехидного замечания. Не отводя взгляда, он расстегнул пуговицы на пиджаке и расслабленно откинулся на спинку стула — ждал объяснений. И кто из нас двоих начальник?
— Угощайся, — миролюбиво сказала я, указывая на остатки мясного пирога.
Оценивающе посмотрев на здоровую треугольную плиту с толстым слоем мяса, он сказал:
— Только не говори мне, что ты собиралась все это съесть в одиночку.
— Когда я заказала «пирог», то думала, что мне принесут порцию, а не целый каравай.
— Ты как в первый раз в кафе, — покачал он головой. — Пирог — это значит пирог.
Услужливый официант принес еще одну чашку и налил нам свежий чай. Или, скорее, травяной отвар, напоминавший снотворное, которое я заваривала себе в последнее время — от нервов у меня начиналась бессонница.
Отвлекшись на собственные мысли, я не заметила, как исчез официант. Ромашковый запах действовал успокаивающе, тело размякло и стало похоже на тесто — оно будто прилипло к спинке стула.
Ривай сосредоточенно ел. Перед тем, как запихнуть себе в рот очередной кусок, он сказал:
— Я отмазал тебя на работе, сказал, что ты болеешь.
— Спасибо.
Я еще раз пригубила чай и поерзала на стуле, готовясь отвечать на неудобные вопросы.
— Выкладывай, Ханджи. Почему ты не пришла? Ты была у Эрена?
— Была.
Я вспомнила, как вчера Эрен, стоявший в глубине камеры, вмиг оказался у решетки, схватил меня за грудки и прижал к прутьям. «А что, командующая Ханджи, у вас есть план получше?» — спрашивал он, будто издеваясь.
— Как там наш мальчик? — съязвил Ривай.
— Уже совсем не мальчик, — вздохнула я. — Без изменений. Все еще бесится, что пропускает все представление. Мне кажется, он действительно ничего не знает насчет идей своего старшего брата. Или знает, попробуй разберись... — я вдруг хихикнула, вспомнив его искаженное гневом лицо. — Он спросил, каков мой план.
Ривай состроил мину и посмотрел на меня, как на ребенка. Укоряюще. Скорее всего, он просто намекал на мое несолидное поведение: «Ханджи, ты опять хихикаешь. Командующие. Не. Хихикают», — но мне померещилась попытка пристыдить меня за провал с Зиком. Этот укол совести я приняла как должное — уж его-то я заслужила.
— Ну и каков твой план? — спросил он, давя на больное.
Каков мой план, хах? Я криво улыбнулась, показывая, что оценила его остроумие, как вдруг меня осенило: Ривай и вправду может ждать от меня какого-то решения. Чего-то неординарного, будто за время всей этой суеты умница Ханджи Зое что-то выдумала нам, и сейчас она вывалит все это добро, тараторя взахлеб и размахивая руками, нужно всего-то ее спросить. Я тут же прекратила скалиться. Не знаю, как сказать ему, что у меня ничего нет в рукаве.
— Все то же. Я жду, когда Зик соизволит рассказать, что он придумал.
Ривай поморщился. Зик — его главная головная боль, которую он с трудом переносит. Прежде чем откусить еще кусок, он как бы между делом спросил:
— Ты не находишь, что это херовая идея?
Водя пальцем по золотистому ободку кружки, я пожала плечами:
— Какая есть.
Ривай не спеша доедал пирог, я же продолжала пялиться то на веранду, то на перекресток. Тихо, спокойно, хорошо — всегда бы так. Ривай внимательно посмотрел на последний кусок, но вместо того, чтобы положить его на тарелку и продолжить ужин, перевел взгляд на меня:
— Что, все? Ты какая-то неразговорчивая сегодня, хотя тебя обычно не заткнуть, — он выдержал небольшую пазу и добавил: — Я, как ни странно, пришел не пироги за тобой доедать, а узнать, что ты собираешься предпринять.
Рассеянно посмотрев на него, я вяло пожала плечами. У меня есть соображения на этот счет, но только самые общие. Однако Риваю, по всей видимости, нужна конкретика. Похоже, неизвестность измотала не только меня, но и его — во время караула в Гигантском лесу Ривай вполне мог прийти к собственным выводам. И теперь он хочет решить, что делать, причем решить срочно — послезавтра он возвращается сторожить Зика.
Не дождавшись меня, он начал сам:
— Я думаю, нет ничего страшного в том, чтобы притормозить и сдать назад. Зик играет в свои игры, он явно тянет время, и ждет он точно не нас. Может быть, что Эрена, может, еще кого-то. Он запросто может оказаться марлийским прихвостнем, который потом еще и хапнет себе весь наш остров.
Я киваю. Об этом думала и я, и мы все в свое время — до Либерио, после и даже три года назад, в самом начале этого безумия.
— Мы этого не знаем, Ривай. Нельзя так рубить с плеча.
— Можно, и я с радостью посмотрю, как покатится по земле его головешка, — жестко и громко заявил он. — Всем очевидно, что командующий тут, скорее, Зик Йегер, а не Ханджи Зое, и я абсолютно уверен, что ты прекрасно это видишь.
Он хлестко произносил слова, говорит ровно то, что думает. Просто и по делу — такой контраст с моими путаными размышлениями, в которых я топлю саму себя весь этот месяц. Невероятно приятно иметь под боком такого человека. Чувствовал ли то же самое Эрвин, общаясь с ним? Или он никогда не сомневался в себе, как сомневаюсь я?
— Даже не представляешь, насколько отчетливо.
— Это можно исправить. И ты знаешь, как именно, — закончил он, стискивая в кулаке вилку.
Я задумчиво болтала болтаю остатки чая в кружке. Ривай говорит все правильно, его можно понять, но кроме его правды есть еще правда Эрена, самого Зика, Заклея, моя, в конце-то концов.
— Я бы не настраивалась на это, Ривай. Если мы его убьем, то получится вот какая глупость: будто мы действительно захватили его в плен и заполучили его силу. Мы останемся один на один против Марлийской империи, и это худший вариант из всех возможных.
— Если Зик окажется не тем, за кого себя выдает, как это было с Брауном, Хувером и Леонхарт, то марлийцы разгромят всех людей внутри стен, и именно это — худший вариант.
— Может статься, это именно то, что нужно, — сказала я и тут же спохватилась.
Ривай вскинул брови.
— Что?
Я вздохнула — мне не хотелось сейчас говорить об этом с Риваем. Сущий ад для него и нас всех по сравнению с тем, что было четыре года назад — ясная цель, предельно внятные задачи. Вернуться бы туда обратно, когда все было четко расчерчено: друзья-враги, свои-чужие…
— Хорош вздыхать. Объясни, что ты имела в виду, Ханджи.
Я упорно пыталась понять, что я упустила, как так вышло, что незаметно для себя я потеряла контроль над ситуацией. Где ошибка, где тот момент, когда все понеслось в тартарары?
После встречи с Эреном я чувствовала себя разбитой. Он действительно поставил меня в тупик; в итоге сегодня я не пошла на работу и осталась дома, отчаянно соображая, что делать дальше.
— Возможно, я погорячилась, но…Ты читал газетенку «Новые времена», где некий А. Леманн разразился опусом про великий элдийский народ? — он покачал головой и положил подбородок на ладонь, приготовившись слушать. — Этот журналюга пишет, что мы — избранные, обладающие великой силой, и нам дано править миром, потому что мы сильнее всех прочих людей. Ну, ты понимаешь, обычная шовинистическая глупость, я заскучала уже на первом предложении, но знаешь что? Вчера в парке я увидела, как эту статью читал Оливер Шамбер.
— Оливер Шамбер? Это который новый секретарь Заклея?
— Он самый. Я поздравила его с новой должностью, мы поболтали о том о сем, и тут он меня спросил, где лучше будет расти свекла. На восточной или южной части побережья Марлийской империи? Он собирается устроить там свекольную плантацию для своего сахарного завода, когда мы захватим ближайшие территории на материке.
Ривай поджал губы, узнавая набившие оскомину разговоры. Его тоже раздражало это стремление делить шкуру неубитого медведя.
— И что? Мало ли что там говорит этот старикан…
— Ривай, ты не помнишь? Шамбер-старший потерял при возвращении Шингашины в пятидесятом своего среднего сына, Пола Шамбера. Я навела справки. Несмотря на свой высокий род, парень прошел обучение в кадетке, попал в полицию и оттуда — в том же пятидесятом — перевелся к нам в разведку. Мы ведь еще вместе писали похоронку отцу и удивлялись, что среди нас оказался такой мешок с золотом.
— Пускай так. И что? Зачем ты его вспомнила?
— Я говорю, что кого ни ткни — у всех в семьях есть погибшие. Убитые горем родители, дети, братья и сестры и сами с трудом выживали, а спустя каких-то четыре года, едва вернулась сытая жизнь и все наладилось, тут же ухватились за «Великую империю», будто это их новая святыня вроде Розы, Марии и Шины.
— Не все этим интересуются, — прервал меня Ривай, утомившись ждать моих выводов. — У меня вчера сток возле дома забило листовками. Уборщик крутовато матерился — третий раз уже чистил…
Мало ли где забило сток. Листовки по городу разбрасывала деловая шпана, она за монетку оббегала все улицы и устраивала целую бумажную вьюгу, выбрасывая из сумок в воздух ворох листов и горланя что есть сил: «За Великую империю!». Хуже всего были студенты, скандировавшие то тут, то там бодрые лозунги, заимствованные у новых светил-леманнов — они вечерами собирали вокруг себя толпы прохожих, заражали их своим энтузиазмом, сладкими песнями; люди же потом шли домой и рассказывали об этом своим женам, мужьям, детям.
— Может, и не всем. Но вот люди Парадиза точно хотят реванша, крови за кровь, — продолжила я. — Не говоря уже о том, что после той авантюры, в которую мы втянули и правительство, и Хисторию, никто не захочет сдать назад. Однако если Зик окажется совсем не тем, за кого себя выдает, если он ошибется в игре, то никакой Великой Элдии не случится.
— И-и? Это хорошо?
— Это меня устроит, да.
Одарив меня озадаченным взглядом, Ривай знакомо попытался покачаться на стуле, закинув руку на спинку, но остановил себя.
— Я не понимаю, почему тебя это волнует. Какое до этого дело Разведкорпусу? Это очередной Культ стен, нет, даже проще, это как мода. Какое тебе дело до того, во что верят люди? Один день они думают так, другой — эдак. Главное — это чтобы они были целы. А проблему «Великой Элдии» — если это вообще проблема — решать явно не нам.
Я фыркнула, засмеялась:
— А кому ее решать, если не нам? Не пойми меня неправильно, Ривай. Мне безразличны и Марли, и какой-то там народ, и страждущие элдийцы во всех гетто мира, однако об Элдийской империи здесь, у нас, грезят все от мала до велика. Эти люди не только торгуют мясом и работают в школах, но и сидят в правительстве. Более того, они есть и в полиции, и в гвардии, и у нас.
Сделав паузу, я живо вспомнила, с каким чувством недавно стояла напротив свежих могил Разведкорпуса, первых за этих четыре года.
— И что мне особенно не нравится, так это то, что здесь, на острове, все население думает уже о победе не над гигантами, а над марлийцами, над людьми. Это, блин, неправильно! Разве за это умирали Свен, Эрика, Уве? А Хеннинг, а Нанаба? Петра? Майк, в конец-то концов, Эрвин? Чтобы люди воевали с людьми? — я глубоко вдохнула, переводя дух. — Это позор.
На веранде стало слишком тихо, я напряженно оглянулась вокруг — вдруг нас услышали все посетители? Но те немногие, которые еще сидели за столиками, продолжали спокойно беседовать. Один старик обернулся на мой взгляд, продолжая что-то говорить своему компаньону, и я тут же отвела глаза.
Ривай все это время смотрел на меня, облокотившись на стол и положив подбородок на ладонь.
— Зик — тихушник. Он захотел сбежать с материка — и он сбежал, втянув нас в войну с Марли. Надоумил Азумабито помочь нам, а те навязали какие-то идиотские условия. Сейчас он сидит в Гигантском лесу, и я думаю, что он прекрасно знает, что будет дальше. Неужели ты так уверена, что он ошибется?
— Все ошибаются. Надо только этим воспользоваться.
Сощурившись, он задал самый неприятный вопрос, который и я задавала себе весь сегодняшний день:
— Хочешь, чтобы Зик притащил произошедшее в Либерио сюда? В наш дом?
Ненадолго задумавшись, я кивнула. Он недовольно скривился и отвел взгляд. Мне вдруг показалось, что он сейчас пошлет меня куда подальше и откажется от всего. Я запаниковала: если он меня не поймет, то не поймет никто. Срочно надо было еще раз ему все объяснить.
— Ривай, — почувствовав мои пальцы на запястье, он посмотрел на меня. — Люди не поймут, если мы угробим Зика сейчас. Это тебе понятно, что лучше от него избавиться, мне теперь тоже, но остальным — нет. Заклей не поймет. Хистория не поймет. И что самое главное, Эрен тоже не поймет.
Имя «мальчишки» подействовало на него волшебно. Столкнуться с Эреном в убийственной схватке я бы не хотела, он, по всей видимости, тоже. Пару секунд Ривай решал что-то для себя, мне же вспомнился его рассказ о Молоте войны. Что он умеет, как сильно он бьет, и как сложно его победить.
— Ладно. Как скажешь.
— Не «ладно», не надо делать мне одолжений. Если ты против, то так и говори.
Откинувшись на спинку стула, он тыльной стороной ладони погладил мои пальцы и опустил руку под стол.
— Нет, я не против. В этом есть смысл, хотя я бы поступил иначе. Но раз ты хочешь так, то будет так.
Я с облегчением выдохнула, и мы замолчали. Ривай продолжал соблюдать субординацию и без лишних уговоров позволял вести себя хоть в адское пекло — и это сильно подкупало. Напоминало старые дни, но разве четыре года жизни в совершенно новом мире могут пройти бесследно? Я смотрела на то, как он принялся выковыривать крупицы фарша из куска пирога, который все-таки оказался у него в тарелке; он расставлял мясные крохи по разные стороны блюдца и гонял их по какой-то понятной только ему траектории. Три года назад Ривай бы скорее себе руку отгрыз, чем стал играться с едой — он сильно изменился за эти годы и продолжал меняться, удивляя меня тем, как мирная жизнь вытесняет в нем разведку. Повезло ему, я-то за свою должность как замуж вышла, раз и навсегда...
— Как-то поздно я сообразила, что людям не нужна ни разведчица, выдумывающая ловушки для девиантов, ни ученая, ковыряющаяся в Сонни и Бине, — я огорченно разглаживала перед собой скатерть. — Они хотят, чтобы их вели. И моя миссия на посту командующей Разведывательным корпусом как раз таки и была в том, чтобы дать людям новое видение себя, показать наше место в мире. Вместо этого я полностью была сосредоточена на чистке острова от гигантов, контроле над территорией, обмене знаниями и всем тем, чем мы были заняты четыре года; мне была совершенно безразлична эта идеология вокруг, я ее едва замечала.
Какая же я бездарная командующая, как же людям со мной не повезло…
— Эрвин бы со всем этим справился, — меланхолично заявил Ривай.
— Да, — кивнула я чашке. Я тоже тосковала по нему. — Эрвин бы смог. А я все проморгала. Мне казалось, все люди хотят того же, что и я.
— Думаю, ты не первая, кто заблуждается на этот счет. Не переживай так.
— Да я не особо…
— Ага, я вижу, как ты нос повесила.
Я подняла голову и вяло улыбнулась Риваю уголком рта. Он устало посмотрел на меня — время было позднее, а просыпался он ни свет, ни заря — и взялся за ручку чайника.
— Очень надеюсь, Ханджи, что все будет так, как ты сказала, и мы сможем подловить Зика, — он аккуратно разлил остывший чай по чашкам. — Мне, мягко говоря, не нравится думать, что если мы облажаемся, Зик станет здесь вождем или будет жить долго и счастливо.
— Прости, я знаю, как ты хочешь с ним расквитаться.
— А сама ты разве не хочешь?
Перед глазами встали все погибшие в тот день, про который говорил Ривай, — кого я видела, кого все еще помнила. Он рассказал мне, как это выглядело со стороны: скачущая кавалерия, клубы пыли за ней, облака сигнальных огней в воздухе. Крик: «В атаку-у!», переросший в предсмертный вой, поле издыхающих лошадей, продырявленных черепов и туловищ, лишних конечностей. Тогда погибли Моблит, Эрвин, весь мой отряд, все; еще до этого перемерло столько людей, столько друзей, что я лишь смутно представляю их число.
Когда-то с этими людьми я делила крышу над головой, мы ели один с ними хлеб, были одной породы и жили только ради мечты. Мне вспомнилось, как я возилась с реагентами для крови. Строила палатку для Сонни и Бина, надоедала с этим Риваю, жевала жесткое мясо в пивной с Майком, а в другой раз вытаскивала оттуда же Моблита, который стенал, что не хочет умирать молодым. Как Эрд однажды вывалил в полевой котел столько соли, что его потом закидали этим же варевом. Как пожала руку Эрвину после его первой вылазки. «Выжил раз — уже разведчик! Выжил два — уже ветеран!» — бодро сказала я ему. Как Свен учил меня правильно затягивать ремни, потому что я после кадетки по привычке туго, как жгутом, пережимала бедра: одно время кадетам выдавали очень жесткие, толстые штаны.
Я расплылась в открытой, мягкой улыбке. Все эти воспоминания, все эти люди — разве они были зря? Разве они шли вперед и умирали, чтобы мы теперь развязали войну с другими людьми? Разве оно того стоит?
У меня возникло ощущение, будто я опять оказалась со своими товарищами, со всеми людьми, которые поддержали бы меня, будь они здесь. И Ривай, ближе которого у меня никого нет, он тоже часть этого нашего общего мира — с одной стороны изменившийся, но с другой совершенно все тот же угрюмый грубиян; и новички из сто четвертого, как всегда слишком молодые, чтобы умирать; и все люди вокруг, потерявшие родных — разведчиков, полицейских, служащих гарнизона — мы часть того недавнего прошлого, которое еще рано забывать, которое еще не забыто, но совершенно не понято. Ответственность за него досталась мне в наследство от Эрвина вместе с должностью командующей. С одной стороны — тяжелый груз, лишние обязательства, но с другой — только это прошлое и придает мне сил, чтобы не только выживать, но и выполнять свой долг.
Ривай терпеливо ждал, когда мне надоест молчать. Он не подозревал о направлении моих мыслей; его скрытая за прищуром глаз и окаменевшим лицом тревога смутила меня. Ему важно, что я чувствую? Скорее всего. Почему? Не знаю. Может, проверяет, своя ли я еще? Но я все та же Ханджи, чокнутая четырехглазая надоеда; почему, откуда у него эти сомнения?
— Конечно, хочу, — говорю я, заглядывая ему прямо в глаза. — Но еще больше хочу показать людям большой мир, а не «Великую империю». Дать им сделать шаг там, где сделала я, — разве не в этом смысл разведки?
Морщина между его бровей разгладилась, смягчилось лицо.
— Ты что, проверяешь меня? У тебя было такое выражение…
— Ты изменилась.
— Конечно. И ты тоже.
Ривай уклончиво покачал головой.
— Все остается по-прежнему. Если Зик захочет разнести полгорода, ты должен быть рядом, хорошо? Не только Микаса, как сегодня. Мне нужна твоя помощь в этом, причем непосредственная — у него есть способность превращать людей в гигантов, если ты не забыл.
— Такое не забывается, — устало сказал он, мрачнея.
Я представила, как все здесь сидящие люди мгновенно раздуваются в горячих гигантов из плоти и крови, рушится крыша, летит щепа, камень, вокруг идет пар.
— Интересно, каким бы гигантом стала я? Высоким или низким? Худым или толстым?
Ривай был близок к тому, чтобы закатить глаза. Он сокрушенно сказал:
— Девиантом уж точно.
— Какой-нибудь лупастенькой и с кривым зубом, — хихикаю захихикала я, прикрывая рот ладонью.
— С одним полуслепым глазом посередине и волосатым шнобелем.
На пресном лице Ривая не было ни следа веселья. Паршивец, конечно, но мне стало еще смешнее от его серьезной мины.
— Низкорослый грубиян, я запомню тебя и сожру первым.
Он кисло улыбнулся.
— Всегда к твоим услугам, четырехглазая.
Я довольно улыбнулась, надломила пирог в его тарелке и в один прием запихнула в рот. Ривай быстро смекнул, что к чему, и отправил в себя остальное. Все-таки жизнь состояла из моментов — и если не найти место шутке, то так и с ума сойти можно. Дожевав, мы молча допили чай; к концу нашей трапезы уже наступил глубокий вечер, даже ночь — небо затянуло спокойной серой пеленой. По улице ходил фонарщик, зажигая светильники: он приставлял к столбу лестницу и зажигал масляный фитиль, потом слезал и перетаскивал лестницу к следующему фонарю. Впервые за долгое время у меня было светлое, легкое настроение.
Нам пора было уходить. Деньги я оставила под солонкой, хотя Ривай сказал, что это делать не обязательно. «Пользуйся славой, хоть какой-то от нее нужен толк», — заявил он. Мы вышли на улицу, и я глубоко вдохнула успокоившийся после дневной суеты прохладный воздух. Но рассеянно оглядевшись по сторонам, поняла, что прощание откладывается: я совершенно без понятия, куда дальше идти.
— Ривай, мне понадобиться твоя помощь, — начала я, но он отмахнулся.
— Да понял я, понял.
— Не в том смысле. Я не помню, как я сюда дошла.
Застегивая на ходу пиджак, он скосил на меня глаза и усмехнулся.
— Тц. Ты и правда пьянь.
Кто бы говорил.
— Ну, разве что чуть-чуть, — легко признала я. С Риваем вообще было все легко, с ним хотелось побыть подольше. — Можешь проводить меня до дома? Если тебе не сложно, разумеется.
— Ладно, — также просто согласился он. — Пошли, — и сразу направился в сторону одной из улиц.
Я поспешила за ним. Он как всегда шел быстро, энергично — и откуда в нем бралось столько сил? Оглянувшись назад, на кафе, я заметила за ярко горящим фонарем утопленную в живой изгороди вывеску; на лакированном дереве было выжжено некогда новое и модное слово «Штиль».
Какая ирония.