Work Text:
Полина твердо знала, что грядущий день станет днём молчаливого прощания — она уйдёт из дома. Пока не знала, где и за сколько снимет угол и как найдет работу, и на что, собственно, будет жить, но уйдёт.
Судьба, или, если угодно, дух революционных событий, ответил на большую часть вопросов ещё до того, как они были заданы.
Семейство Щадриных-Беклемишевых завтракало. Всё происходило как всегда — чинно, с видимостью уюта, внутренней пустотой.
Отец Полины, Дмитрий Петрович Щадрин-Беклемишев, до революции был тайным советником, входил в состав Императорской Академии наук, и ему казалось, что его статус с ним навечно. Матушка — и тогда, и сейчас — не претендовала на главные роли в пьесе жизни, но зато была доброй и всепрощающей душой, а при наличии свободного времени — ещё и музыкантом.
Словом, родители Поли безнадежно застряли в своём прошлом, тесно переплетённом с прошлым Российской империи. Порвать эту многослойную паутину было невозможно.
Но Полина была другой. Она понимала необходимость перемен и неизбежность жертв в борьбе угнетённых классов против их поработителей. И потому в то утро с особым предвкушением намазывала масло на бублик.
В половине десятого в квартиру позвонили — грубо, настойчиво. Горничная Глаша пошла открывать, и через минуту послышались её сдавленный крик и причитания.
Двери в столовую распахнулись от грубого удара ногой. В окна светило яркое мартовское солнце, но, стоило незваным гостям войти — и в просторной столовой сразу стало и темно, и тесно. Аромат гурьевской каши и гренок мигом улетучился, уступив место совсем другим запахам.
В ту пору Поля ещё не знала, как пахнет перегар и какое амбре источает одежда, не стиранная несколько месяцев — а ведь эти запахи, как оказалось, были неразрывно связаны с переменами политического толка.
Незваные гости назвались пролетариями и матросами, чьи семьи пострадали от царского режима. Далее последовало заявление, что семья академика Щадрина-Беклемишева обязана искупить грехи преступного режима — всеми материальными ценностями, которые есть в доме.
Отец был возмущён. Он обратился к вожаку обиженных сирот — это была высокая молодая женщина со светлыми косами — и попытался урезонить её. Полине хотелось вмешаться, остановить отца, но она смолчала. Её спокойное лицо «лисичкой», обрамлённое рыжеватыми кудрями, отражалось в зеркале над камином. Поля смотрела самой себе в глаза и впервые в жизни осознавала, как сильно любит родителей. До слёз. И в то же время... Было бы ужасно, подойдя однажды к зеркалу, обнаружить, что стала такой, как они. Нет, этого не будет, потому что... Потому что она этого не допустит.
Ничего не добившись, отец предпочёл уйти в свой кабинет. Видимо, он надеялся защитить книги, которые так любил, и в этом его поступке было ещё больше наивности, чем в попытках урезонить пролетариев. Пролетариям не нужны были книги. Вчерашние крестьяне, ныне гордо именующиеся рабочим классом, они не умели читать или читали очень неважно. И, конечно, они не понимали, что книги и знания — самая дорогая вещь на свете. Их этому предстояло обучить, а пока оставалось лишь взирать на то, как грубые немытые руки рассовывают по мешкам вещи, пригодные для продажи на базаре.
Пытаясь понять свои чувства, Полина Беклемишева бесшумной тенью проскользнула в чуланчик и спрятала под юбку самое ценное — узелок с накопленными деньгами. Собиралась взять его после завтрака и перепрятать в саквояж, с которым предстояло покинуть дом, но теперь планы изменились.
Будь на месте Полины её подруга детства Эсфирь, она бы слёзно умоляла Полю сидеть в чулане и не высовываться. Это было жизненным девизом Фирочки, да и, кажется, всего их окружения — тихо сидеть в уголке. К счастью, подружки рядом не случилось, и Полина отправилась осторожно наблюдать и запоминать, как выглядит на практике лозунг «грабь награбленное».
Совершенно неожиданно из маминой спальни ей навстречу кто-то выскочил. «Кто-то» был огромного роста и привык мерить жизнь аршинными шагами — гигант вылетел из дверей, а Полина отлетела к стене, как ватная балеринка.
— Извиняй, дамочка! — возвестил обидчик с высоты своего роста. Тон был вполне извиняющийся. Полина подняла глаза и увидела лицо белокурого матроса. Бескозырка набекрень, тёмная засаленная куртка. Матрос белозубо улыбался Полине и протягивал ей смуглую руку.
— Извиняю вас, — ответила она и, держась за стену, поднялась сама.
— Гордая. Ну-ну.
Смерив Полину насмешливым, далеко не глупым взглядом, матрос снова улыбнулся. На его богатырском плече болтался внушительных размеров мешок. Из криво затянутой горловины торчал край рождественской скатерти.
Полина нашла в себе силы улыбнуться в ответ.
— Эй, Максим! — матроса позвали по имени, и тот мигом забыл о Полине. Возможно, потому, что звала женщина? Вот только если бы звала любовница, тот не стал бы оглядываться на её голос так боязливо.
— Эту пиндюрину тоже возьми! — скомандовала женщина.
Созерцать, как летит по воздуху «пиндюрина» и приземляется в широкую ладонь Максима, пришлось недолго. Пара мгновений — и фамильная реликвия рода Щадриных-Беклемишевых отправилась в туго набитый мешок.
Эта старинная пудреница считалась приданым Полины и, хотя девица Беклемишева не собиралась замуж в ближайшие лет сто, вещицу давно привыкла считать своей. Родная пра-прабабушка Анна Васильевна получила её в дар от «lovely J.». Так бабушка именовала любовника в письмах — корреспонденция хранилась в семье, пока не сгорела в пожаре, но, к счастью, уцелела золотая пудреница. В которую, по обычаю того времени, даритель поместил свой портрет на финифти. В образе бога Марса несложно было опознать монарха одной некрупной европейской державы. Он не позволил себе морганатический брак, но, тем не менее, хотел, чтобы русская возлюбленная помнила о нём. Типичный мужской эгоизм и лицемерная трусость аристократа, но... Полина хотела оставить эту вещь себе. И, как всегда, начала действовать не раздумывая.
— Товарищ матрос, безделушка вряд ли прокормит кого-то, — заявила она. Он удивлённо навис над ней, и пришлось задирать голову, чтобы поймать его взгляд. Взгляд был насмешливым и теперь уже без оттенка покровительственности. Голос Полины предательски дрогнул.
— Пожалуйста... Оставьте пудреницу мне. Вам даже не понадобится продавать её или закладывать у кого-то, я дам больше денег... Прямо сейчас.
Свое нелепое предложение стушевавшаяся Полина увенчала милой улыбкой. Ей было страшновато до этого момента, но теперь уж матросу Максиму было не позавидовать. Едва ли он в своей жизни хоть раз общался с кем-то столь же приятным, как Поленька Беклемишева. Она с ранних лет знала, что хороша собой, а с годами к приятной женственной внешности прибавилось и мастерство приятного обращения.
— Ну... Э-э... — белокурые люди, как правило, одарены и белой чувствительной кожей. Матрос Максим не был исключением. С внутренним торжеством Полина наблюдала в полутьме коридора, как сквозь крепкий, никогда не покидавший щек загар расцветает пунцовый румянец. Того же цвета стали и уши.
— Ну, не знаю. Так вроде нельзя... — с сомнением промямлил Максим.
— А где написано, что нельзя?
Чувствуя, что победа близка, Полина пошла в наступление. Даже мысленно продумывала, как матрос её спросит о деньгах. И ведь придется куда-то прятаться, чтобы извлечь их из интимного тайника.
— Ну ладно, — решился наконец Максим. — Сколько даёшь?
Полина наугад назвала сумму, матрос кивнул и потянулся ручищей за спину, к мешку.
— Это будет честный обмен, — подбадривала его Полина. — Вы принесёте пользу своей революции.
— Это ж какое тебе дело до нашей революции, ты, осколок старого режима?
Полина и глазом моргнуть не успела, как вновь отлетела к стене. На этот раз ей удалось удержаться на ногах — потому, что толкнула женщина. Та самая, что обшаривала мамину спальню и отдавала приказы Максиму.
— Что, язык проглотила? — с усмешкой поинтересовалась бандерша революционных сирот. Выражение светло-серых глаз было холодным и цепким, как у волчиц в зоосаде; чёрная косынка и чёрная кожаная куртка, стянутая на талии грубым солдатским ремнем, говорили в пользу сходства с пантерой. Не диво, что Полина инстинктивно сделала шаг назад, пытаясь быть поближе к матросу. Хоть румяный дылда и не нанимался к ней в защитники, он был ей прост и понятен, как в представлениях восемнадцатилетней Поли были просты и понятны все мужчины. А вот таких женщин, вернее, девиц со взрослыми глазами и чёрными косынками, она не встречала никогда.
— Что смотришь? Думаешь, эти побрякушки... — девица похлопала себя по карману, доверху набитому мамиными драгоценностями, — ... кто-то будет носить в новой свободной стране? Ещё чего. Сейчас взяли, завтра отдадим. Да не вам.
С этими словами девица вытащила из левого кармана бриллиантовый перстень и, подкинув в воздухе, ловко подставила правый карман — перстень упал туда, как примагниченный. Максим громко засмеялся.
— Ладно, Аська, я до телеги, — отрапортовал он. Полина тотчас взяла на заметку, что бандершу, наверное, зовут Анастасией. Такое звучное имя больше бы ей подошло — и к высокому росту, и к толстым белым косам, ниспадающим из-под косынки на грудь.
— Подгони поближе к парадному, а то несподручно грузить будет, — распоряжалась Аська, старательно впихивая в Максимов мешок ещё одну скатерть.
— Будет сделано! — матрос шутливо сделал под козырёк, украдкой подмигнул Полине и зашагал прочь. Хлопнула дверь, грубые подошвы застучали вниз по лестнице, и этот звук смешался с сотней других тревожных звуков — все они относились к разграблению квартиры революционными сиротами.
— Ну а теперь поговорим...
Спокойный тон бандерши Аськи не обещал ничего хорошего. И буквально в следующее мгновение опасения Полины подтвердились — девица вынула из-за ремня пистолет с узким чёрным дулом и коротким жестом велела зайти в спальню.
В комнате всё было вверх дном, но без откровенного окаянства — что-то валялось на полу, на стульях, но ужасного погрома, какой Полине доводилось видеть в жизни, не было и в помине.
— Где деньги припрятаны, давай, показывай.
Аська по-хозяйски плюхнулась задом на мамину постель, заложила ногу за ногу и выжидательно уставилась на Полину.
— Сначала верните пудреницу.
Аська иронически хмыкнула, почесала висок дулом, как бы размышляя, что делать, но решение проблемы было наготове — Полина видела по лицу.
— Раздевайся, — простым будничным тоном велела она.
— Совсем? — Полина не удержалась от ироничного тона.
Ответ революционерки был симметричен.
— Пока не скажу, что довольно, — девица растянула губы в издевательской улыбочке и удобнее расположилась на кровати, демонстрируя свою власть и вальяжность. Видимо, ожидала, что Полина испугается и униженно отдаст деньги. Но не на ту напала. Во-первых, Полину совершенно не устраивало, что эта валькирия революции сочтёт ее трусихой, во-вторых... Было ещё какое-то «во-вторых», но пока что она не могла поймать его.
Разоблачаться было решено с блузки. Полина не спеша начала расстегивать пуговки ворота. Девица смотрела в окно, поэтому смущения она не испытывала и лишь с опаской поглядывала на чёрный пистолет на её коленях.
Эта Аська, видимо, обожала чёрный цвет — только грубые боты с выцветшими тряпками-шнурками имели коричневый оттенок, да такие же чулки. Всё остальное — как вороново крыло, и удивительным образом это шло ей.
— А вы знаете, что природным блондинкам обычно не идёт чёрный цвет? — спросила Полина, маскируя этой фразой неловкость. Именно когда она начала снимать блузку, Аська отвернулась от окна и уставилась на неё в упор.
— Чего?
— На редкость гармонично чёрный платок оттеняет белизну вашей кожи и дымчато-серые глаза. Вот чего.
Последние слова Полина произнесла довольно грубо, потому что настал черёд юбки. И снимать её пришлось под пристальным взглядом. Полина не могла понять, отчего ей так кажется — возможно, она чувствовала кожей, — что Аська смотрит на неё как... как мужчина. «Это просто жажда наживы», — успокоила себя Полина. И, сдернув юбку до конца, повесила её на локоть. Дальше она раздеваться не планировала — зачем? Ведь прекрасно видно, что кулёчек с купюрами прижат к ноге чулком.
— Я разве сказала остановиться? — одно движение брови, и Полине стало по-настоящему неуютно. От непонимания происходящего.
Девица лениво встала с постели, подошла к ней вплотную, придержав за талию, запустила руку в чулок. Рука была шершавой, но тёплой. И отчего-то, достав деньги и сунув их за пазуху, эта рука вернулась на прежнее место.
Полина замерла, не дыша. Её роста не хватало, чтобы смотреть в упор на высокую девушку, стоящую так близко, и взгляд упирался в истёртый ворот куртки. От куртки пахло кожей. А ещё бензином и папиросной гарью.
— Хочешь свою пудреницу? — горячий шёпот раздался над самым ухом так неожиданно, но так вкрадчиво, что Полина одновременно и испугалась, и обмякла. К тому же девица предупредительно придержала её за талию. Думала, что Полина хлопнется в обморок?
— Я же сказала, что хочу, — так же шёпотом ответила она. Не стоила семейная безделушка всех её денег, но их всё равно уже забрали.
— Вот и ладненько, а я как раз тебя хочу.
Полина не успела осмыслить эту реплику — схватив сильной рукой за предплечье, Аська подвела её к постели, отошла запереть дверь и вернулась. А после начали происходить немыслимые в своей странности события — пошлые, но очень волнительные. Аська избавилась от чёрной куртки, уложила шокированную Полину на мамину постель и начала одновременно гладить, целовать и обнажать в самых интимных местах. В её действиях не было грубости, неловкости и растерянности, коими запомнился Полине её единственный физический любовник Петенька. Напротив, революционерка действовала очень уверенно, каждое её прикосновение сообщало об этом.
Долго это длиться не могло, за дверью ходили люди. Исцеловав и даже искусав Полине грудь и шею, любовница всё настойчивее избавляла её снизу от всего, что попадалось под руку. Сорочка была задрана до талии, чулки спущены, панталоны почти порваны. Но Поля не воспринимала всё это как нападение или покушение, напротив — пыталась в меру сил помочь Аське.
— Мы с вами как Парнок и Цветаева, да? — прошептала она, облекая в слова мучившую её всё это время идею. Но понимания не встретила.
— Сладкая ты, ага, — шепнула ей Аська с нескрываемым одобрением. И, отвлекающе лизнув в шею, просунула руку между сведённых бедер. Полина тонко, на выдохе, застонала. Аська тотчас зажала ей рот рукой, и от этого быстрого грубого жеста Полина мигом узнала, каково быть по-настоящему возбуждённой. Тяжесть чужого тела больше не была глупой и мешающей — оно существовало для того, чтобы об него тереться, чтобы его ласкать и получать взамен ласки, чтобы плотно обхватывать его и вжиматься в него.
Все эти вещи она успела проделать, а любовница тем временем ловко орудовала пальцами у нее между ног, и Поля впервые в жизни испытала счастье экстаза. Очень юного, наивного, чистого, как слеза наслаждения.
Едва отойдя от новых ощущений, растрёпанная и довольная, она сидела, свесив ноги с маминой постели, и наблюдала за Аськой. Та собиралась не как солдат на войну, но всё же довольно быстро. За дверью топтались люди. На постели, в складках смятого покрывала, лежал свёрток с деньгами и блестела золотым бочком бабушкина пудреница.
На материальные ценности было плевать. Полина усиленно перебирала в уме обрывки мыслей, которые думала прежде, до случившегося и даже до того, как эта Аська вломилась в квартиру и в её жизнь. И лишь когда новоявленная любовница шагнула к двери, одёрнув напоследок куртку, Полина всё поняла и выпалила:
— Где вы живёте?
Девушка удивлённо оглянулась, даже не трудясь изобразить иронию. Без притворства она сразу сделалась моложе на десять лет — ровесница Поли или чуть старше.
— Это тебе зачем? — спросила она. И так по-простому посмотрела —как на подругу или на младшего товарища.
— Просто скажите, и всё.
— Кузнечный, пять дробь два.
Хлопнула дверь, из коридора раздался совсем другой голос Аськи, грубый и командный. А всего мгновение назад она говорила очень тихо и даже с грустью.
Полина знала, отчего та грусть — и мысленно поздравляла Аську с тем, что грустить ей совсем недолго.
***
День встречи с Аськой и Максимом стал днём нового рождения Поленьки Беклемишевой. С того дня она представлялась всем как товарищ Гордая, а чуть позже вписала это имя в паспорт. Революция с того дня из чужой стала своей. А самое главное — в тот же день она оборвала все связи с семьей и переселилась в крохотную комнатку общежития, где за шкафом жил Максим, а в остальной части — Аська, которую на самом деле звали Таськой, то есть Наталией Сергеевной Крум.
Товарищу Гордой предстояло прославиться на поприще литературного творчества и просвещения масс, товарищу Крум — стать видным партийным деятелем, а её брату Максиму — пасть за родину в ходе Стрельнинско-Петергофской наступательной операции 7 октября 1941 года.