Work Text:
Друг его вставал поздно.
На самом деле Синчэнь знал, что тот не спит. Смотрит на него со своей узкой кровати, следит, насколько позволяют стены. Хищными своими глазами. Синчэнь не знал, какие они, не мог увидеть, но ему представлялось — темные, слегка вытянутые, блестящие, с вечно настороженным взглядом, как у дикого зверя.
Друг его не спал, но и не вставал — валялся в кровати, нежился, сколько получалось, пока А-Цин не начинала в полный голос ругать всяких лентяев, лежебок, нахлебников, которые ничего не делают, пользуются чужой добротой, и за что только их кормят?
Синчэнь не сердился. Его это, пожалуй, умиляло. Ему думалось: наверное, у этого юноши была тяжёлая жизнь. Вряд ли он раньше позволял себе валяться в постели по утрам. Вряд ли у него часто была эта самая постель.
Синчэню нравилось, что этот юноша, недоверчивый, постоянно напряженный, как бездомный кот, расслабляется рядом с ним.
Но в то утро, едва проснувшись, Синчэнь сразу понял — друг его уже не в доме. Словно от того места, где находилась его постель, перестало дышать теплом. Синчэнь, отчего-то тревожась — право же, есть ли у него причина, всякому может понадобиться встать пораньше, — поднялся, вышел из дома. А-Цин возилась в огородике — он слышал, как она мурлычет себе под нос песню.
— А-Цин! — позвал он, и девочка тут же помчалась в его сторону, двигаясь с пугающими для слепой быстротой и уверенностью.
— Доброе утро, даочжан! — в голосе её звучала счастливая улыбка. — Как ты спал? Будем завтракать?
— Ты не знаешь, куда ушёл наш друг? — спросил он, погладив её по голове. А-Цин, прильнув к его руке, ответила:
— Он просто ушёл. Забрал свой меч и ушёл.
Она говорила буднично, и в то же время со сдерживаемым ликованием. Синчэнь осторожно — ему всё ещё хотелось верить, что он ошибается — спросил:
— Он сказал, когда вернется?
— Не-а, — беспечно отозвалась А-Цин, вынырнула из-под его руки и застучала своей палкой куда-то в сторону. — Сказал его не ждать. Наверное, не вернётся.
Сердце у Синчэня рухнуло.
Прошёл день, за ним второй, неделя. Миновал месяц. За ним ещё один, и еще.
Первое время он ждал. Не нарочно — просто так получалось. Ждал, перебирал воспоминания — хорошие и не очень, всё, что они пережили здесь, в похоронном доме в городе И. Может быть, он сказал что-то не то? Сделал что-то не так? Чем-то обидел своего друга?
В самом начале этой их тихой, мирной жизни он, помнится, всё думал, что безымянный юноша вот-вот уйдёт. Вылечится, перестанет хромать и покинет похоронный дом. Что ему тут делать? Это нищенское существование всецело устраивало Синчэня, потому что ничего другого он не заслужил. Что же до А-Цин, то ей, бездомной бродяжке, эта жизнь и вовсе, должно быть, казалась раем. Но молодой заклинатель, которого они подобрали, наверное, принадлежал к какому-то ордену и привык к жизни получше. И к тому же Синчэнь был уверен, что дома его ждали.
Но юноша все не уходил. Синчэнь не задавал вопросов, хотя его и мучило любопытство — но он обещал не спрашивать. Кроме того, ему казалось, что тот не скажет правды.
Юноша не уходил. Постепенно из безымянного незнакомца он стал другом. Мир вокруг по-прежнему оставался непроглядно чёрным, но внутри у Синчэня будто бы разгорался тихий, неяркий свет. Он всё чаще улыбался — своему другу и А-Цин, а иногда и просто так. Право быть счастливым, право, которое он не заслужил, от которого отказался, словно бы само по себе вернулось к нему, непрошенное.
И со временем Синчэню начало хотеться. Коснуться волос. Сжать в ладони кончики пальцев. Погладить по плечу. Приникнуть грудью к спине, спрятать лицо в изгибе шеи, обхватить за талию, зарыться носом в макушку. Развернуть, прикоснуться губами к губам.
Ответил бы? Синчэнь не знал — не успел проверить. Единственным крошечным знаком внимания, который он успел оказать, была конфета. Вскоре после неё его друг и ушёл. Может быть, Синчэнь позволил себе лишнее, и не затем вовсе была рассказана та история?
Может быть, этим подношением Синчэнь невольно оскорбил своего друга? А тот, насмешливый, раздражительный, нарочито жестокий в словах, но ужасно ранимый — это Синчэнь уже успел понять — взял и ушёл.
Иногда Синчэнь обижался и думал — мог бы хоть попрощаться.
Потом переставал: что толку?
Все-таки, похоже, он не заслужил права быть счастливым.
Его безымянный друг ушёл весной. Лето прошло мимо, пыльное и душное, как всегда в городе И. Осенью дышать стало легче, и хотя Синчэню всё ещё хотелось окликнуть своего друга, ждать он перестал.
В тот день А-Цин умчалась в город с раннего утра, прочирикав что-то про рынок. Она как будто была довольна, что они остались вдвоём, но Синчэню упорно казалось, что с ним одним ей скучно. Впрочем, может быть, то были его собственные чувства, а девочка вовсе не скучала по их нечаянному соседу.
Синчэнь остался дома. Подмёл пол, вымыл посуду после завтрака, сел на крыльце плести новую корзину. А-Цин утверждала, что они получаются очень красивые, и якобы даже что-то продавала на рынке — Синчэнь не был уверен, что она не обманывает его, но не допытывался.
Шаги он услышал издалека. Чужие шаги, незнакомые — лёгкая, быстрая походка человека решительного, стремительного. Синчэнь, насторожившись, отставил корзину, взял Шуанхуа — пока ещё в ножнах, — поднялся на ноги. Человек приближался к воротам их дома.
Что-то в этой походке было… не то чтобы знакомо, нет. И все же сердце Синчэня мучительно сжалось от предчувствия — он не мог даже толком сказать, дурного или хорошего.
Человек шагнул в ворота — и сразу увидел Синчэня, тот почувствовал прямой, горячий взгляд. Шаги стихли.
— Здравствуй, даочжан.
Сердце гулко стукнуло о ребра, Синчэня шатнуло. Он слепо вытянул вперёд руку.
— Ты… друг мой…
Тот в два шага оказался рядом, подхватил Синчэня под локоть.
— Я, — прошептал он. — А ты, смотрю, не узнал меня, даочжан.
— Да как же я не узнал тебя, — проговорил Синчэнь — сердце его колотилось как бешеное, дыхание срывалось, губы дрожали, и он сам не мог понять, хочет ли рассмеяться от счастья или расплакаться. — Это же ты, друг мой. Ты вернулся. Как же я рад тебе…
Руки у его друга задрожали — Синчэнь ощутил это всем своим существом, — а потом, словно их внезапно выпустили из плена, сгребли его в крепкие объятия, прижали к чужому горячему телу, и губы накрыли губы.
Охнув, Синчэнь вцепился в его плечи. Поцелуй был полон неподдельной страсти и любви, и сердце Синчэня встрепенулось — его чувства не безответны! И одновременно он почуял отчаяние, что волнами шло от его друга. Но почему?
— Что случилось? — спросил Синчэнь, едва они разлепились. — Куда ты уходил?
Спросил — и мысленно обругал сам себя. Ведь обещал же не задавать вопросов! Впрочем, его друг, кажется, даже не вспомнил о тех давних словах Синчэня — он ответил:
— Я искал лекаря.
— Лекаря? — переспросил Синчэнь — ему показалось, он ослышался. — Но ты разве болен?
Объятия разжались, но не успел Синчэнь огорчиться, как его схватили за руку, а потом потянули вниз, усаживая на ступеньки крыльца.
— Я так думал, — прошептал низкий, сорванный голос, и ладонь, что держала руку Синчэня, сжалась. Синчэнь вдруг заметил, что это левая, та, к которой безымянный юноша никогда не давал толком прикоснуться. Несколько раз, когда Синчэнь касался ее случайно, то замечал, что та облачена в перчатку. Он решил, что это либо какая-то старая рана, либо хвороба, и возможно, юноше попросту больно, когда касаются его ладони.
Но сейчас он так уверенно держал Синчэня за руку… В сердце вцепилась непонятная, непрошенная тревога.
— Это началось не сразу, — он говорил все тем же низким, хриплым шёпотом. — Я начал чувствовать, как у меня вздрагивает сердце. Когда ты окликаешь меня, или когда улыбаешься мне, или стоит мне взглянуть на тебя. Это не было неприятно, просто странно. Даже немножко хорошо. Мне начало нравиться смотреть на тебя. Сначала, когда мы только поселились здесь, ты много горевал: твоя повязка то и дело пропитывалась кровью. Постепенно это прекратилось. И я понял, что и это мне нравится тоже. И если она вдруг снова краснела, мое сердце сжималось. И мне хотелось сказать тебе что-то весёлое, чтобы ты рассмеялся. А когда ты смеялся, мое сердце снова вздрагивало и будто бы начинало биться быстрее.
— Друг мой, — произнес Синчэнь, чувствуя, как губы тянет глупая, счастливая улыбка, — но ведь это же…
— Подожди, — его руку сжали сильнее, — дай мне договорить. Это происходило все чаще — сердце колотилось как ненормальное, когда ты подходил ко мне, когда касался меня. Дышать было тяжёло. Мне хотелось коснуться тебя, схватить тебя, сделать с тобой что-то… я только не знал, я не понимал, что. Когда ты улыбался, когда ты смеялся, у меня слабели ноги, и что-то будто распускалось внутри. Когда ты плакал, у меня сжималось горло, хотелось найти того человека, что заставил тебя страдать, и вырвать ему сердце из груди.
Голос его сорвался на резком выдохе. Синчэнь сам сжал его руку — его снова охватила тревога.
— И вот я ушёл отсюда на поиски лекаря, — глухо продолжил его друг. — Я решил, что болен. Но когда я рассказал лекарю о том, что со мной происходит, он рассмеялся мне в лицо.
— Что ты с ним сделал? — невольно вырвалось у Синчэня, и он сам поразился своему вопросу — а еще тому, как подобрался его собеседник.
— А почему ты думаешь, что я ему что-то сделал?
Синчэнь не ответил. Он испытывал странное, непонятное замешательство. Ему бы быть счастливым — бесконечно дорогой человек рассказал ему о своих чувствах, признался ему в любви, хоть и не произнес этого слова. И в то же время что-то было не так… неправильно…
— Но ты прав, — голос его друга вдруг зазвучал иначе, легко и небрежно. — Я хотел. Я бы мог. Но я не убил его, если ты спрашиваешь об этом. Просто припугнул… заставил ответить на мои вопросы, сказать, что со мной такое. И он сказал… он сказал, что я влюблён.
Резкий выдох осел у Синчэня на пальцах, а потом к ним прижались горячие губы.
— Он сказал — я влюблён, — он говорил, касаясь губами ладони Синчэня, словно рисовал слова дыханием на его коже. — И что лекарства нет. И что оно не нужно. Нужно лишь, чтобы ответили взаимностью. Тогда я буду счастлив. Не знаю уж, что это за счастье такое, когда сердце колотится и руки дрожат. Как я меч держать буду, даочжан? Как я буду жить, если ты смеешься — я смеюсь, ты плачешь — я плачу? Куда мне идти, если каждый шаг от тебя — словно куски от себя отрезать? Если вдали от тебя из меня словно жилы тянут?
— Не уходить? — тихо предположил Синчэнь, пытаясь улыбаться. — Зачем куда-то идти, если здесь хорошо?
Его собеседник судорожно вздохнул.
— Потом я вышел от лекаря, а его помощник — дубина такая — и говорит мне: не слушай этого умника. Просто завали её на сеновал, тебя и отпустит.
Он тихо рассмеялся. Этот смех, легкий и невесёлый, постепенно набирал силу, громкость, но веселья в нем не появилось, только отчаяние — огромное, безбрежное. И Синчэнь не выдержал — сжал его руку, второй рукой скользнул вверх по плечу, положил ладонь на щеку, повернул к себе своего друга лицом, чтоб тот смотрел прямо на него.
— Что с тобой? — спросил он прямо. — Ты не счастлив? Я вот счастлив. Я ведь думал, ты ушёл насовсем, и тосковал по тебе. Ты влюбился в меня, ну так и я в тебя тоже. Теперь ты знаешь, что это не болезнь. Что тебя тревожит?
Ответ прозвучал тихо:
— Я прежде такого не знал.
— Это не страшно, — прошептал Синчэнь, очерчивая пальцами его лицо. — Я научу тебя тому, что ты не знаешь.
— Не научишь, даочжан, — голос звучал тоскливо. — Знаешь, я ведь решил, что поступлю как мне посоветовал этот дуболом-помощник. Приду — и завалю тебя. Даже разрешения не спрошу. А тут ты сам мне навстречу кинулся… а если бы и не кинулся… — он судорожно вздохнул. — Я не могу так поступить с тобой, даочжан. С кем угодно бы смог, но не с тобой.
— А если я согласен? — спросил, улыбаясь, Синчэнь.
— Все равно не могу, — теперь в голосе звучала кривая ухмылка, словно его собеседник смеялся над самим собой. — Я ведь сказал — хочу найти того, кто обидел тебя, и вырвать ему сердце. Но что мне делать, если и искать не надо? Если сердце — мое собственное?
Синчэню показалось, сам воздух вокруг них застыл, вдохнуть стало невозможно. Он судорожно вцепился в руку в перчатке.
— Что? Что ты говоришь?
— Посмотри на меня, — незнакомец взял за запястья обе его руки и положил себе на лицо. — Посмотри на меня внимательно, даочжан.
— Что ты хочешь, чтобы я увидел? — руки дрожали. Синчэнь обводил пальцами лицо — красивое, юное, большие глаза, смешливый рот, острые, чуть длинноватые клычки…
И ведь замечал раньше, но…
— Даочжан…
Он услышал легкий шорох ткани, а потом его взяли за руку, переплели пальцы. Левой рукой. На которой не было мизинца.
— Нет… — выдохнул Синчэнь и попытался отстраниться, встать — но его не пустили, вцепились мертвой хваткой.
— Даочжан, даочжан… ведь это нечестно, даочжан, ты только что сказал, что влюбился в меня… а теперь что же, я стал нехорош?
— Ты… — Синчэнь всё же вырвался из чужих рук, вскочил, едва не полетел с крыльца. Он никак не мог вспомнить, где его меч. — Это был ты… всё время ты…
— Ну, я…
Вот теперь он узнавал голос. Злой, мрачный, жестокий, с насмешливыми, издевательскими интонациями, голос человека, который глумился над всем и вся…
Или нет?
Синчэнь не успел додумать — его руки коснулась рукоять Шуанхуа.
— Бери меч, даочжан.
Синчэнь вцепился в рукоять, выдернул клинок из чужих рук, отступил еще на шаг.
— Где твой меч? — спросил он, еле-еле выдавливая из себя слова. Ответ прозвучал глухо и равнодушно:
— Тут, со мной.
— Тогда вставай и дерись!
— Не хочу.
Синчэнь открыл было рот — и закрыл его в растерянности.
— Почему? — спросил он — и сам почувствовал, как глупо это прозвучало. Сюэ Ян насмешливо фыркнул:
— Потому что не хочу. Ты слеп, я вижу. Ты, конечно, великий воин, но я ведь бесчестный босяк, ты помнишь? Я тебя одолею. А я не хочу. Рвёшься убить меня — убивай так, вот я, тут, перед тобой стою. Могу лезвие меча направить, хочешь? Чтобы ты точно знал, куда бить.
И прежде чем Синчэнь успел ответить, он почувствовал, как чужая рука схватила Шуанхуа за лезвие и упёрла кончик во что-то. В живую плоть.
— Что ты затеял? — прошептал Синчэнь беспомощно. — Зачем ты… для чего ты оставался тут, со мной, всё это время? Почему ты… сказал мне всё, что ты сегодня сказал?
— Почему? — Сюэ Ян будто бы даже удивился вопросу. — Сначала — потому что был ранен, а ты меня лечил. Потом — потому что хотел поквитаться с тобой, разбить тебе сердце. А после — потому что не мог уже уйти. И сейчас не могу. — В голосе его звучала улыбка. — Я ведь когда тебя сейчас увидел, понял, что не могу больше врать. Потому что ведь это я влюбился в тебя, я, Сюэ Ян, а не парнишка этот, которого ты себе придумал. Но ты-то его любишь. А его нет. Есть только я. Ах, даочжан! — он рассмеялся. — Это нечестно. Ведь ты во всем виноват, ты заразил меня этой штукой. Говорил о любви, а как только узнал, кто я, сразу за меч. Разве так поступают?
— Что ты несёшь? — прошипел Синчэнь. — Дело не в тебе, а в твоих деяниях! Ты уничтожил целый клан! Ты предал смерти и огню храм Байсюэ! Ты ослепил Цзычэня! Ты полагаешь, возможно любить такого человека?!
— Не знаю, — был ответ. — Я не знаю, кого можно любить, а кого нет. Я не любил никого. Меня никто не любил. Даже когда я был ребенком и не творил зла — все равно никто не любил. Ты лукавишь, даочжан Сяо Синчэнь, дело именно во мне. Разве нам плохо жилось? Разве я не веселил тебя? Разве ты не тосковал по мне, когда я ушёл? Разве ты не радовался мне вот только что? Но едва только ты узнал, кто я, это всё сразу прекратилось! Но разве и это всё не мои деяния тоже?!
Последние слова он прокричал, и Синчэню показалось, что вокруг него зазвенел воздух. Он чувствовал, как намокает на глазах повязка, и кровавые дорожки бегут по лицу. Сердце разрывалось от отчаяния и горя — его друг, его только-только обретённое счастье, обернулся чудовищем, самым страшным кошмаром, убийцей, разрушившим его жизнь.
И в то же время Синчэнь не мог не слышать огромного, ужасающего отчаяния в голосе Сюэ Яна. В неожиданном порыве он опустил лезвие меча и, сделав шаг вперёд, коснулся пальцами чужой скулы.
Она была мокрой.
— Ты плачешь? — спросил он растерянно. Сюэ Ян судорожно втянул в себя воздух.
— Ты тоже, — ответил он. — Мне не по душе эти твои кровавые слёзы.
— Это твоя вина, — прошептал Синчэнь. Сюэ Ян перехватил его руку и прижал к своей щеке, коснувшись губами основания ладони — Синчэнь вздрогнул от их обжигающе горячего прикосновения.
— Моя, — согласился Сюэ Ян. — И что теперь? Теперь уже ничего не исправишь. Проткни меня мечом, если тебе станет легче. Мне — так точно.
— Не станет, — выдохнул Синчэнь сквозь слёзы. — Не станет…
Он медленно опустился на крыльцо и закрыл лицо руками. Мгновением спустя Сюэ Ян сел с ним рядом, а потом вдруг лёг, и его голова оказалась у Синчэня на коленях. От неожиданности, растерявшись, Синчэнь коснулся рукой его волос.
Он услышал тихий вздох.
— Даочжан… — и две руки обвились вокруг его талии.
— Ты устал, — догадался Синчэнь.
— Не спал три дня, — раздалось в ответ бормотание. — Все хотел скорее тебя увидеть.
— И голоден, наверное.
— Голоден, да. Но я все же посплю сначала, даочжан, можно?
— Спи, — прошептал в ответ Синчэнь и вплел руку в растрёпанные, жёсткие от дорожной пыли волосы. Надо бы согреть воды и сделать ванну. И приготовить поесть. Вот-вот вернётся А-Цин и будет делать вид, что совсем-совсем не рада…
Сюэ Ян размеренно дышал, уткнувшись головой ему в живот, Синчэнь машинально перебирал его волосы и совершенно не понимал, что ему делать дальше.
Шуанхуа лежал под рукой, но Синчэнь уже не думал о том, чтобы пронзить сердце преступника. Сложно пронзить сердце, которое вынули из груди и подали тебе на ладони.