Work Text:
Началось все с Луче — в принципе, в этом не было ничего удивительного, потому как она была весьма милой женщиной, и если уж кто из Аркобалено и начнет проявлять к остальным дружескую привязанность, то это она. К тому же, Луче была дочерью Южной Италии, и ее неаполитанская кровь давала о себе знать, когда она радостно и очень бурно приветствовала всех из них, и для на Реборна, истинного Сицилийца, видеть такую эмоциональную и открытую женщину было немного непривычно.
Нет, вы не подумайте, что ему что-то не нравилось, нет — Луче, как уже говорилась, была весьма очаровательной синьориной, и он совершенно был не против получать от нее ласковые благодарные поцелуи в щеку. Женские губы были весьма нежны, а блеск ее синих глаз, когда она весело и самую капельку кокетливо смотрела на него из-под больших пушистых ресниц, — и Реборн с некоторым самодовольством позволял ей целовать себя в щеку. К тому же, Луче целовала не только его — все Аркобалено так или иначе получали своим легкие благодарственные поцелуи, когда они помогали ей найти ее ручку, или убирали со стола и мыли посуду. Быть может, поэтому никто особо не возражал против того, чтоб трудиться по дому, — Луче светилась так ярко и отпускала им столько благодарностей и признательности, что никто не мог устоять.
И все бы шло хорошо и обыденно, но у них был Верде, — так что, наверное, правильней сказать, что все началось с него. С него и с Реборна, который однажды, проходя мимо, заметил, что тот ищет свои очки — и, так как они лежали на тумбе, он, разумеется, подал их ему. Базовая вежливость, ничего более.
Но, после того, как Верде нацепил себе очки, он наклонился над ним, и, зажмурившись, неловко и быстро мазнул губами по щеке — Реборн сначала даже не понял, что произошло, слишком ошарашенный ощущением чужой щетины на своем лице. Он заморгал, потряс головой, — а когда вновь поднял глаза, Верде уже ушел, оставив его ошарашенно смотреть на пустой дверной проем, пока другие Аркобалено так же ошарашенно смотрели на него.
— Что это было? — задала вопрос Лар в пустоту, но ей никто не ответил… В основном потому, что никто не знал ответа.
Реборн уткнулся в газету, скрываясь за ней с головой, и сделал вид, что ничего не произошло, — и, наверное, это был первый раз, когда он был так сильно благодарен остальным Аркобалено, потому что, попереглядывавшись, они тоже решили сделать вид, что ничего не произошло. Абсолютно ничего необычного. Все в порядке.
Пока Верде снова не начал целоваться. В тот раз уже не его, Фонга, который вежливо передал ему сахар, — Верде тогда так же неловко, как и с Реборном, ткнулся Фонгу в щеку, и, пока тот стоял, окаменев, забрал из пальцев Урагана сахар и начал глубокомысленно пить чай. Неловкое молчание и тишина, повисшая в столовой, заставило что-то внутри Реборна глубоко сжаться — вероятно, это было чувство его стыда, которое, как он думал, умерло давным-давно, примерно после первых трех лет жизни. Или, быть может, его желудку не понравилась запеченная в шоколаде рыба. Луче была милой, но она была беременна, и ее вкусы иногда самую капельку напрягали.
— Друг мой любезный, — наконец обратился к Верде Фонг, заставив того удивленно посмотреть на него поверх толстых стекол очков, — что это сейчас было? — Фонг говорил вроде бы как вежливым и очаровательным тоном, но ложка, которую он держал в пальцах, начала было медленно скручиваться в спираль. Реборн знал, что Фонг часто скручивает от нервов вещи в узел, — иногда он смущенно крутил в своих пальцах косу, иногда рукава плаща или карандаши, иногда людей, которые на них напали, — но все равно немного напрягся.
Верде, судя по его взгляду, ничего не понял.
— Что? — уточнил он недоуменно, и, когда Фонг указал пальцами на то место, где был оставлен поцелуй, заморгал, — Это была вежливость. Благодарность за сахар.
Фонг недоуменно наклонил голову, — он несколько заискивающе улыбнулся, а на щеках его выступил очаровательный слабый румянец. Мило.
— Да, но… Но почему ты решил отблагодарить именно так? — спросил он, закусив губу, — Я… Я не особо понимаю.
Верде нахмурился, и уставился на Фонга как на самого глупого человека на свете, — их Гроза умел делать такой взгляд, что ты чувствовал себя абсолютным идиотом, даже когда он сам был тем, кто творил абсолютную невозможную чушь.
— Потому что я хочу поблагодарить тебя?
Фонг напрягся, — как и все они, в принципе, и, судя по тому, что Верде все-таки решил уточнить, он тоже почувствовал их дискомфорт.
— Луче так делает, — произнес он буднично, указывая на женщину вилкой. Все немедленно проследили за тем, куда он указывал, и могли лицезреть их Небо, что сейчас сидело и весьма цивилизованно поедало булочку с кремом. Она открыла было рот, но тут, видимо, наконец почувствовала их взгляды — Луче нервно посмотрела на них, заморгала, словно олень в свете автомобильных фар, и внезапно засунула всю булочку себе в рот, целиком, не жуя, — и, естественно, тут же закашлялась. Пока все суетились вокруг нее, помогая женщине выжить, а не скончаться от собственной жадности, Верде успел удрать.
— Наверное, нам стоит сказать ему, что так люди обычно не благодарят, — произнесла было Лар задумчиво, но Луче схватила ее за руку, и вдруг захрипела.
— Не надо! — наверное, она попыталась прокричать эти слова, но вышло только жалкое сипение. Все вновь изумленно уставились на нее, — Верде, он… Он только-только начал проявлять хоть какую-то социальность, понимаете? Он до этого был таким холодным и отстраненным, у него практически не было друзей, так что не думаю, что стоит ему говорить, а то он опять замкнется, было бы грустно, понимаете? — синие глаза умоляюще посмотрели на них, — К тому же, это ведь всего лишь поцелуи в щеку, что может случиться?
Никто не мог устоять перед умоляющими глазами Луче, никто — а потому все они, как один, лишь мученически вздохнули, и не стали никак дальше комментировать действия грозы. Тем более, это всего лишь парочка поцелуев от несчастного асоциального ученого, что может пойти не так?
Как оказалось, многое. В основном то, что человек, когда расслабляется, имеет привычку подражать нормам социума, в котором оказался, так что неудивительно, что вскоре и остальные Аркобалено, задумавшись, начали одаривать друг друга случайными благодарственными поцелуями. Реборн хотел бы с гордостью заявить, что он сдался последним, но это не было бы правдой, — на самом деле, он был четвертым, когда наклонился и лениво чмокнул Лар куда-то в висок рано утром, когда она, сонно моргая, передала ему пистолет. По крайней мере, девушка не стала отпускать скабрёзные шуточки… Ну, в большом количестве. Возможно, ему в этом помог тот факт, что пушка все еще была в его руках.
Зато теперь он знал, как Аркобалено ощущались, когда они целовали в щеку, — Реборн сохранил это на подкорке своей памяти, частично ради шантажа, но в основном затем, чтоб он мог дарить те саркастичные подарки, вроде гигиенической помады, потому как поцелуи большинства Аркобалено сильно отличались от милых, пахнущих лавандой, чмоков Луче. Щетина Верде кололась, губы Фонга были вечно сухими и обветренными, у Лар была глупая привычка кусать губы, а потому ее поцелуи часто были или слюнявыми или кровавыми, а то и все сразу, после Скалла всегда приходилось мучаться с попыткой оттереть от лица фиолетового цвета помаду, а Вайпер имела раздражающую привычку сначала долго и ехидно дышать в ухо, издавая насмешливые хрипы из ужастиков. Но, по крайней мере, это было весело — те дни действительно были забавными.
А потом случилось проклятие, и все Аркобалено разошлись — и тогда им явно было не до поцелуев. А потом проклятие сняли.
Ну, не сразу потом, прошло целых тридцать лет, но он не очень бы хотел вспоминать о тех днях — тем более, что для истории они не играют большой роли, и вообще все вы наверняка слышали эту историю сотню раз, так что рассказывать о ней было бы не только неприятно, но и контрпродуктивно, — просто нужно было знать, что проклятие сняли, все Аркобалено выросли, и, чтоб приспособиться к своим новым-старым телам.
И вот однажды Реборн приказал Скаллу сделать ему кофе, — Скалл, как и положено Лакею, сделал, принес ему, Реборн забрал, — и только потом осознал, что Облако стоит перед ним, подставляя ему щеку.
Сначала он даже не понял, что произошло, — как-никак, прошло тридцать лет, и он уже успел забыть про их маленькие поцелуйные штуки, — но Скалл, видимо, помнил. Что ж, его проблемы, потому что Реборн определенно не собирался ему потакать — он просто забрал из Облачных пальцев чашку и стал медленно потягивать свой эспрессо, наслаждаясь тем, как вытягивается чужое лицо.
— Э, семпай? — начал было Скалл осторожно, — А ты ничего не забыл? — и он несколько неловко указал на свою щеку, прямо на слезу. Реборн улыбнулся.
— А, да, точно, — произнес он, — Спасибо за кофе, Лакей, очень неплохо, — он вовсе не собирался ссориться с ним, просто было весело немного дурачиться, так что Реборн совершенно не понимал, почему вдруг выражение Скалла стало таким обиженно-недоумевающим.
Боже, они все взрослые люди, — Реборн старательно гнал от себя мысль что они все пятидесятилетние старики, опасаясь получить экзистенциальный кризис, — те поцелуйные вещи были тридцать лет назад, почему Скалл так расстроился? Может, стоило прекратить цепляться за прошлое?
Но Скалл, видимо, так не думал — глаза его подозрительно заблестели, словно Лакей собирался заплакать, он даже шмыгнул носом, — а потом вдруг выглянул в коридор и очень мерзко прогудел, словно испорченным магнитофон.
— Семпай, Скалл-сама Реборну-семпаю кофе сделал, а тот его чмокнуть отказывается, представляешь?! — очень плаксиво пожаловался он неизвестно кому. Реборн заморгал, пытаясь разобраться во всех этих чертовых суффиксах, и в том, почему Скалл решил, что это вообще будет хоть кому-то интересно, или что его хоть кто-то поддержит, как вдруг на кухню заглянула Лар, осуждающе уставившись на него своими алыми глазами.
— Да как ты мог так поступить, а? — возвестила она сурово, наставив на него ручку, как обличающий перст, а потом стащила со стола бублик и вновь исчезла в темноте коридора. Темнота была весьма условным явлением, правда, потому как был полдень. Но ради драмы Реборн предпочел считать, что Лар поглотила тьма.
Скалл вновь обвиняюще уставился на него, но на Реборна не работали все эти осуждающие котячьи глаза — он был напарником Леона, а потому быстро выработал иммунитет, — так что он лишь фыркнул и торжественно удалился, стараясь не дергать плечами, когда спину его продолжали сверлить два возмущенных фиолетовых глаза.
Реборн посчитал, что на этом ситуация будет исчерпанной, — но Скалл явно не собирался сдаваться так просто. Он начал преследовать его! Да что за наглость позволил себе этот… этот Лакей, а?
Реборн старался обходить его, — он никак не комментировал тот факт, что Скалл выскакивал на него из ниоткуда, подставляя щеку, и смотря на него выжидательным взглядом. Он не собирался целовать его, вообще нет, — и Реборну просто было интересно, когда же их Облако сдаться.
К сожалению, тем, кто в итоге сдался, оказался он.
Однажды Скалл просто схватил его за руку, затащил в уголок — и принялся что-то с жаром ему нашептывать, плотно прижимаясь к нему всем телом, пока Реборн отчаянно пытался сосредоточиться.
— Понимаешь, семпай, для меня эта вещь с поцелуями очень важна, — объяснял он ему пылко, сверкая аметистовыми глазами, — я в своем детстве получал очень мало ласки и любых благодарностей, а потому поцелуи действительно помогали мне прийти в себя, и поверить в собственную значимость! Это было такой маленькой, крохотной вещью, которая показывала мне, что я нужен и важен, и сейчас я бы вновь хотел это почувствовать, понимаешь? Так что я был бы очень признателен, если бы ты просто чмокнул Скалла в щеку. Скалл-сама не просит денег или каких-то особых торжественных почестей, просто парочка поцелуев, понимаешь? И тебе же это будет совершенно не сложно, верно? Это как закрытие гештальта, вот! — и Скалл вновь умоляюще посмотрел на него.
Реборн вздохнул, сдаваясь, и наклонился к чужому лицу. Он ощутил, как Скалл замер, даже, казалось не дыша, дрожа от сдерживаемого напряжения, тихонько выдохнул. Реборн не был идиотом и умел принимать поражение, — а потому он, остановившись на секунду, зажмурился, осторожно мазнул губами по Облачной щеке, и наконец медленно отстранился. Скалл еще некоторое время простоял недвижимо, словно не веря, что наконец у него получилось, а замет громко, шумно выдохнул и разулыбался, смотря на Реборна благодарными сверкающими глазами.
— Спасибо большое, семпай! — радостно прокричал он прямо ему в ухо, заставляя Реборна поморщиться.
— Ну, ты получил все что хотел? Я тебе больше ни для чего не нужен? — спросил он, наблюдая за Облаком, — Я могу идти?
Скалл яростно закивал, смотря на него восхищенным преданным взглядом. Реборн снова вздохнул.
— Скалл, — начал он осторожно, — для того, чтоб я мог идти, мне нужно, чтоб ты убрал нож от моей печени.
Скалл моргнул пару раз, потом вздрогнул, — и Реборн мог видеть, как длинное, тонкое, остро наточенное лезвие исчезает в рукавах чужого комбинезона, поджал губы.
Ну, в каком-то смысле Скалл был прав — поцелуй действительно ощущался, как закрытие гештальта.