Chapter Text
Электронный писк будильника звучал как увертюра к концу света. Он был громким, надрывным и знаменовал собой приход понедельника. Будильник был старше самого Шинсо и достался ему от прошлой хозяйки квартиры. Она хотела его выкинуть, говорила, что это рухлядь — цифры на дисплее едва видны, в нем не работает радио и не регулируется громкость — но Шинсо попросил оставить, если он ей не нужен. Сам не знал, с чего вступился за это барахло, но потом оценил мудрость своего решения — очень удобно ненавидеть каждое утро одну конкретную вещь, а не весь мир в целом.
Впрочем, любви к миру Шинсо тоже не испытывал, особенно по утрам. Лежа в постели, он разглядывал слипающимися глазами сероватую стену перед собой. Когда-то обои, судя по всему, были голубыми, но выцвели и превратились в тусклое полотно с мелким клетчатым узором. Менять их Шинсо не стал, он вообще не стал делать ремонт в квартире — какая разница, чем оклеены стены в его доме, если он приходит сюда только спать. И то сны такие, что лучше бы он не спал вообще.
Будильник продолжал захлебываться писком. За окном графитовое небо готовилось пролиться дождем.
Шинсо выключил будильник, рывком поднялся с кровати и небрежно набросил на неё покрывало. Хотелось рухнуть обратно в постель, в висках уже с самого утра кололо, и шея ныла от неудобной позы во сне. Боль в висках и шее просыпалась с ним каждое утро, и каждое утро Шинсо казалось, будто он наспех собирает себя из осколков, перематывает скотчем и изо всех сил делает вид, что так и должно быть. Но, стоя в ванной и глядя на свое отражение в зеркале, Шинсо понимал, что так быть не должно: нельзя иметь такие мешки под глазами и цвет лица в тон своим выцветшим обоям.
А ещё ему нужно сменить бритву, заплатить по счетам, выкинуть наконец из холодильника молоко, которое наверняка давно прокисло, и сделать десяток мелких дел, требующих его внимания. Эта бытовая рутина была такой обременительной, но в то же время такой необходимой. Порой доведенные до отчаяния люди не сводят счет с жизнью только потому что им нужно постирать одежду. Они могут стоять на балконе, смотреть на простирающийся внизу город, думать о том, как можно прыгнуть навстречу огням улиц и темному асфальту, а потом вспоминают о нестиранной одежде и возвращаются назад в квартиру.
Не то чтобы Шинсо хотел покончить жизнь самоубийством — ну нет, эта мысль ему была не по душе — но таких несостоявшихся самоубийц он понимал.
Выбирая между своим геройским костюмом и рубашкой с галстуком, Шинсо остановился на рубашке. Улицы он сегодня не патрулировал, а для допроса преступников костюм был и вовсе не нужен. Ему и его причуде вообще не нужен был костюм, если уж на то пошло — только, может быть, кастеты, которыми он порой развязывал языки особо неразговорчивым.
Дорога до полицейского управления заняла привычные сорок минут. Длинная бетонная глыба здания с безликими окнами была привычно серой. Охранник на входе привычно избегал встречаться глазами с Шинсо, а турникет привычно пропищал в ответ на приложенный к нему пропуск. Все было привычно до зубовного скрежета — настолько, что хотелось закричать, разломать что-нибудь, чтобы хоть как-то нарушить весь этот размеренный ход жизни. Поднимаясь по лестнице к себе на этаж, Шинсо думал, что, пожалуй, ему просто нужен отпуск. Ну или он засиделся в офисе без дел на передовой.
Формально в полиции он не работал: он был героем и числился в одном из геройских агентств. Вот только в агентстве он появлялся редко — в основном, чтобы сдать отчеты или ознакомиться с разнарядками на задания — зато в полиции у него был свой кабинет, свой стол и свои кипы протоколов допросов и бумаги по расследованиям.
У каждого героя свое поле битвы: кто-то сражался со злодеями в первых рядах, кто-то спасал людей, кто-то искал пропавших в лесу или в море, а кто-то — Шинсо. Он допрашивал одних психопатов, чтобы найти других психопатов, выводил на чистую воду лжецов и спасал от заключения несправедливо обвиненных. О, клиентура у него была что надо: убийцы, насильники, наемники-головорезы, торговцы наркотиками и людьми. И у каждого своя потрясающая жизненная история, которую Шинсо не хотел знать. Будь он писателем, уже давно бы мог выпустить книгу под названием «Тысяча и одно зверство, на которые способны люди». Он копался в чужих тайнах как в мусоре, пачкая руки по локоть и надеясь отыскать именно то преступление, которое ему нужно.
Даже самые искренние люди в кругу друзей, рассказывая о себе, выбирают выражения. Они выбирают слова, выбирают, как подать информацию, чтобы не произвести неправильное впечатление, и никогда не выдают своих истинных желаний или мотивов полностью. Причуда Шинсо не оставляла преступникам выбора, и ему приходилось иметь дело с неподдельным человеческим нутром, с самым отвратительным, что в нем было: с тем, что даже злодеи маскируют и прячут. Поэтому он чувствовал себя одновременно следователем, психологом и священником, которому исповедовались в грехах. И не то чтобы Шинсо это радовало. Конечно, он спасал жизни — сколько преступлений он раскрыл и сколько предотвратил! — но здесь не было ни оваций, ни благодарных жителей, простирающих к нему руки, словно к спасителю, ни славы, ни чужого восхищения. Только грязь, бесконечная грязь.
И все же свою работу он любил. Ну, может быть, не прямо-таки любил, но чувствовал свою ответственность, чувствовал, что делает все правильно, что он на своем месте. Его помощь полиции была неоценима: никто не мог с этим поспорить.
И, оставайся работа единственным мрачным пятном в его жизни, Шинсо был бы даже счастливым человеком.
Маленький кабинет с бледно-желтыми стенами он делил с Учидой: тот был худым, рано лысеющим человеком с маленькими глазками и вытянутым подбородком. В его лице всегда присутствовало что-то неуловимо противное, отталкивающее — как будто он постоянно выжидал момент, чтобы сделать гадость. Хотя, возможно, Шинсо был предвзят, потому что они не ладили. Краем уха он слышал, что Учида закатил скандал, когда его решили посадить к нему в кабинет.
Никто не хотел сидеть с Шинсо.
Когда он вошел, Учида уже щелкал мышкой и что-то выискивал в компьютере. Он даже не повернулся в сторону открывшейся двери, но Шинсо все равно хмуро произнес:
— Доброе утро.
— Доброе, — сухо ответил Учида после короткой паузы.
— Что, думаешь, если скажешь больше одного слова, я тебя поймаю? — усмехнулся Шинсо. — Тогда не надо было мне вообще отвечать.
Учида ничего не сказал, продолжая пялиться в свой компьютер.
Никто не хотел говорить с ним без надобности, Шинсо к этому давно привык, хотя легче не становилось. Он был как чумная крыса, как прокаженный, к которому боялись подходить, чтобы не подцепить заразу. С ним даже опасались находиться в одной комнате — как будто в любой момент он мог сделать из них послушных марионеток. Переубеждать было бесполезно, Шинсо пытался, много раз пытался, но все было без толку. Люди по-прежнему относились к нему настороженно и смотрели со страхом, а он ведь даже не давал поводов.
Страшно подумать, что бы случилось, если бы поводы были.
Папки лежали на столе в том же виде, в котором он их оставил: что-то открыто на середине, кое на каких страницах прилеплены стикеры. В основном здесь были протоколы допросов — их Шинсо перечитывал порой по нескольку раз в поисках зацепок. Иногда дела были простыми: к нему приводили подозреваемого, Шинсо заставлял его говорить и тут же выяснял, виновен тот или нет. Но такие подарки судьба дарила редко, поэтому в основном подозреваемых приходилось искать, выуживать информацию из чужих голов, подсылать шпионов, исследовать улики. Совсем становилось весело, когда в дело вступали преступные группировки — умелые главари никогда не хранили все яйца в одной корзине, а рядовые бандиты мало что знали о планах верхушки. Тогда Шинсо шел от одного человека к другому точно пересчитывая звенья цепи. Кто-то называл его пауком, плетущим сеть, но Шинсо думал, что этой сетью он скорее опутывает себя самого.
К тому же за глаза его обычно называли другим, более обидным прозвищем.
Искусство допроса в случае Шинсо было в том, чтобы не узнать лишнего. Нельзя просто сказать человеку «рассказывай всё», иначе он, повинуясь причуде, действительно начнет рассказывать все подряд. Нужно было задавать конкретные вопросы, чтобы получать четкие ответы и не узнать больше.
Но Шинсо всегда узнавал больше, чем требовалось.
Как-то раз он слышал историю о девушке, которая могла читать мысли и не могла это контролировать. В конце концов она спрыгнула с крыши, только чтобы больше не слышать голоса и не знать, какие люди внутри. Так что Шинсо почти повезло — он хотя бы не смотрел в чужие души постоянно.
И все же он заглядывал в них куда чаще, чем хотелось бы. Он был так близко к преступникам, буквально забирался к ним под кожу и надевал их шкуры на себя. И порой ему казалось, что все те истории, которые он слышал — это его собственные истории. В кошмарах он видел, как режет людям глотки, как вспарывает животы и ломает кости. Он просыпался среди ночи, и, парализованный ночным страхом, не мог пошевелить даже пальцем. Только пялился широко раскрытыми глазами в потолок, и чувствовал, как медленно подступает осознание: его постель мокрая от пота, а не от крови.
Ночные кошмары, отвращение к людям и всеобщий страх — какая несправедливо высокая цена за его причуду.
По окну застучали капли — дождь, который собирался все утро, наконец-то начался. Тоскливая серость города подернулась водяной дымкой, контуры зданий размылись, внизу на улицах распустились зонты. Свой зонт Шинсо оставил дома, и, если к вечеру дождь не прекратится, придется вымокнуть до нитки. Он помассировал ноющие виски, сдул пыль с черного краешка монитора и наконец придвинул к себе бумаги. Перед ним лежали протоколы двух преступников, проходящих по одному делу, и чьи показания разнились. Лгать при допросе они не могли — Шинсо не давал им такой возможности. Но вот их собственные знания вполне могли отличаться, такое часто бывало. Так что Шинсо предстояло выяснить, чьи же сведения верны.
Однако он не успел прочитать и строчки — в дверь коротко постучали, и Шинсо буквально вздрогнул. К ним с Учидой редко кто заходил, они здесь были как в резервации. В основном сюда никто не совался из-за самого Шинсо — рабочее место с ним в кабинете приравнивалось к ссылке, поэтому Учида так бесился. Так что гости всегда здесь были неожиданностью.
— Войдите, — проговорил Шинсо.
Серебристая дверная ручка дрогнула, и дверь открылась. В кабинет вошел высокий молодой человек: подмышкой он держал ярко-синюю папку, на нем был темный костюм с зеленоватым отливом, и Шинсо потребовалось несколько секунд, чтобы узнать в вошедшем Мидорию Изуку.
Вот уж действительно неожиданный гость.
— Здравствуйте, — Мидория, улыбнувшись, коротко поклонился Учиде и тут же протянул руку Шинсо. — Привет, давно не виделись!
— И вправду, — ошарашенно кивнул Шинсо, пожимая ему руку в ответ. Рукопожатие у Мидории было крепким, а ладонь — шершавой и горячей.
Когда Шинсо перевелся в геройский класс, именно с Мидорией у него завязались более-менее дружеские отношения. С ним в принципе сложно было не дружить, так что ничего удивительного. После выпуска из академии их дороги разошлись, но они оставались хорошими, но не очень близкими приятелями — дежурные поздравления в праздники, редкие встречи, если их класс вдруг решал собраться вместе. Последний раз они виделись года два назад — вернее, Мидория последний раз видел Шинсо два года назад. Сам Шинсо постоянно видел его в новостях.
О герое номер один молва никогда не затихала.
— Ты как? — поинтересовался Мидория. — Как работа? Как жизнь в целом?
Видеть его в строгом пиджаке и при галстуке было довольно непривычно — он напоминал скорее вышибалу в солидном ночном клубе, чем героя. Но у него было все такое же мальчишеское лицо: неизменная радостная улыбка, большие зеленые глаза и россыпь веснушек на щеках и носу. Нет, с таким лицом точно бы не взяли в вышибалы — только в герои.
— Нормально, — сдержанно ответил Шинсо. Разумеется, это было не так, но на вопрос вежливости точно не стоило отвечать жалобами. — Слышал, как ты разделался с Кровавым Дьяволом. Отличная работа.
Конечно, Шинсо слышал не только это, но нельзя же прямо с порога выяснять правдивость слухов. Слухи тянулись за каждым героем словно гремящие консервные банки, привязанные к хвосту кошки, и дай бог половина из них была правдой. Вот только какая половина — это самое интересное.
— Да, спасибо, — смущенно ответил Мидория. На долю секунды показалось, что его улыбка померкла, но он тут же отвернулся и принялся разглядывать кабинет.
— Присаживайся, — Шинсо махнул в сторону свободного стула рядом со своим столом. — Я так понимаю, ты не просто бывшего одноклассника забежал проведать.
Это не должно было прозвучать как укор, но именно так оно и прозвучало. Мидория пристыженно опустил голову, а Шинсо мысленно выругался — кто его за язык тянул, спрашивается. Они долго не общались, но не Мидория же в этом виноват. В этом вообще никто не виноват — только их работа.
— Так что случилось? — ещё раз и как можно мягче спросил он.
— Есть одно дело, — вздохнул Мидория, — и мне нужна твоя помощь в нем. Очень неловко об этом просить, но, если не возьмемся за него, то могут погибнуть люди. А в расследованиях тебе нет равных, никто не найдет преступников быстрее, чем ты.
Звучало так лестно, что Шинсо невольно улыбнулся. В конце концов похвала из уст героя номер один дорогого стоит. Да и не так уж часто Шинсо в свой адрес слышал приятные слова, поэтому ценил их вдвойне.
— Выйдешь? — обратился Шинсо к притихшему Учиде. Он сидел на своем месте и напряженно разглядывал то его, то Мидорию.
— С чего вдруг? — возмутился он.
— Нам надо поговорить.
— Это моя проблема что ли?
Каким же неприятным ублюдком все-таки был Учида. Лучше бы он и дальше испуганно молчал. Шинсо мог понять тех людей, которые его боятся, правда мог. Но вот тех, кто намеренно ищет с ним конфликта, он понимать отказывался.
— Чего это ты расхрабрился? — протянул Шинсо. — Хочешь, заставлю выйти в окно? — мстительно добавил он.
— Ну давай, рискни, тебя…
— Ничего-ничего, — тут же вмешался Мидория, — я-то не против, чтобы вы остались, — обратился он к Учиде. — Я не скажу ничего, что стоило бы скрывать, просто, надеюсь, дальше полиции эта информация не пойдет.
Шинсо уставился на него почти с восхищением — Мидория не угрожал, не такой он был человек, чтобы кому-то угрожать. Это бы подтвердил любой, кто знал его. Вот только Учида не знал. А потому, когда герой, выбивающий дурь из злодеев в первых рядах, деликатно намекает, что не стоит делиться информацией со всеми подряд, невольно задумаешься: а нужна ли тебе вообще эта информация? Поэтому Учида состроил кислую мину и проговорил:
— Ладно, я все равно собирался за кофе.
Когда дверь за ним закрылась, Шинсо тяжело вздохнул и пробормотал:
— Прости за эту сцену. У меня тут не все гладко с рабочим коллективом.
— Ты же здесь не работаешь, — удивился Мидория.
— По бумагам — да. Но что толку сидеть в агентстве? Все нужные мне материалы обычно тут, сюда же приводят преступников — не вижу смысла бегать между двумя офисами. Смотри, у меня даже здесь чашка своя есть, — Шинсо невесело усмехнулся.
— Теперь понятно, почему в агентстве сказали искать тебя здесь.
— Тогда выкладывай, для чего ты меня искал.
— Ах, да, конечно, — спохватился Мидория и протянул ему синюю папку с бумагами. — Слышал что-нибудь о банде «Черные корсары»?
— Слышал. Уличная шпана, занимаются мелким грабежом и разбоем. Вылавливать их все равно что вычесывать блох из бездомной собаки, зачем они тебе?
Содержимое папки не представляло для Шинсо особого интереса — там были фотографии и имена преступников, которые ему ни о чем не говорили; были выдержки из протоколов дел, несколько распечаток районов города с отметками, где совершались преступления. Все это само по себе для Шинсо ничего не значило, поэтому он ждал пояснения от Мидории.
— Да, ты отчасти прав, — тот кивнул, — те, что на улицах — просто мелкие бандиты, которых десятками ловят чуть ли не каждый день за драки и хулиганство. Но я бы сказал, что у этой банды двойное дно.
— В каком смысле?
Мидория помассировал переносицу — у него был вид человека, на которого слишком многое давит и которого слишком многое беспокоит. Было время, когда Шинсо ему завидовал, завидовал его причуде, завидовал тому, как люди любили его, как тепло к нему относились, но сейчас он не чувствовал и доли той зависти. Теперь он скорее сочувствовал Мидории — тот вечно все взваливал на свои плечи и гордо тащил на себе всю ответственность. И то, что он обратился за помощью к Шинсо, о многом говорило. Хотя бы о том, в каком тупике находился Мидория.
— Несколько героев — я в том числе — столкнулись с их деятельностью. Недавно задержали фургон, принадлежащий «Корсарам», который перевозил некую разновидность взрывчатки. А ещё раньше обнаружили брошенную лабораторию, которая принадлежала им же. Вероятно, боялись, что их накроют, и успели перенести все оборудование куда-то ещё. Словом, есть подозрения, что они готовят теракт.
— Они же уличные головорезы, не террористы — зачем им это?
— В том-то и вопрос: зачем, когда, где? Может быть, они просто готовят взрывчатку на продажу, я не знаю. Поэтому я и пришел к тебе, видишь ли я… Я не могу взяться за это сам.
В его голосе звучало столько неприкрытой горечи, что у Шинсо сердце сжалось — конечно, он не мог. Его присутствия требовали десятки катастроф, он был нужен в стольких местах одновременно, что никак не мог позволить себе гоняться за единственной бандой, не имея зацепок и ориентиров. Это однозначно была работа для Шинсо, и, если честно, он точно сделает её лучше и быстрее, чем сам Мидория. Мысль об этом была сладкой, как пирожное — приятно иногда потешить свое самолюбие, чего скрывать. Не так уж много в мире найдется вещей, которые Шинсо способен сделать лучше, чем первый герой страны.
— Конечно, — ответил он, — я помогу. Правда, мне нужно откуда-то начать, мне нужны отчеты, доступ к преступникам, задержанным по этому делу — если повезет, кто-нибудь из них все выложит сразу.
— Тебе все предоставят, я разберусь, — горячо заверил его Мидория. — Отчеты, официальный запрос на сотрудничество, преступников — все, что потребуется.
— Тогда по рукам, — кивнул Шинсо. — Давно я ни с кем не работал в паре, — хмыкнул он.
Мидория улыбнулся и неловко потер шею:
— Я, в общем-то, тоже. И, слушай, — он замялся, нервно теребя воротник рубашки, — если есть время, может, вечером встретимся? Давно не виделись все-таки.
И все же он серьезно принял слова Шинсо на свой счет — что за невероятный человек! Все время думает, что он кому-то обязан, что именно он несет ответственность за всех, и если кто-то несчастен, то виноват в этом лично Мидория.
Сначала Шинсо хотел отказаться, а потом подумал: когда он последний раз выходил хоть куда-нибудь, кроме работы? Когда он последний раз разговаривал с людьми, которые не виновны в чужих смертях? Видимо, судьба услышала его мысленные жалобы на жизнь и послала ему Мидорию. Оттолкнет его, и точно придется намыливать веревку, потому что друзей у Шинсо не было, а все хорошие знакомые растворились по окончании академии. Будь это добровольное одиночество, он бы не жаловался — в целом, ему не так уж и нужна компания, разве что иногда. Но это было даже не одиночество, а изоляция. Как в тюремной камере.
— У меня есть время, — ответил Шинсо. — А вот у тебя-то найдется?
— Для тебя найдется, — просиял Мидория. — Тогда я пойду, хорошо? Мне нужно…
Можно было послушать, как он неловко оправдывается, но Шинсо милосердно избавил его от этого.
— Иди, конечно, — перебил он Мидорию. — До вечера.
—Я позвоню тебе. У тебя ведь не изменился номер?
— Нет, так что буду ждать твоего звонка.
У Мидории было одно потрясающее качество, которое Шинсо больше прочих ценил в нем — все, к чему он прикасался, становилось лучше. Это была какая-то магия, врожденный талант, нечто, чему не было названия. Он, сам того не зная, как настоящий герой появлялся именно тогда, когда был нужнее всегда: так было для Шинсо в академии, так получилось и сейчас.
Может быть, невероятный дар Мидории сработает и на его жизни, как знать.
Когда он наконец ушел, Шинсо задумчиво уставился в окно, смакуя послевкусие от этой встречи. Он перекатывал его на языке как вино и отчетливо чувствовал привкус перемен. Оставалось надеяться, что они будут к лучшему.
По стеклу текли капли. Небо по-прежнему было однотонно-серым, но дождь уже прекратился. Возможно, даже не придется мокнуть по дороге домой.