Archive of Our Own

Я всегда думал, что в любви есть что-то странное: она имеет тенденцию подкрадываться и наскакивать, когда человек меньше всего готов защищаться. Я хочу сказать, что вот вы безмятежно стоите, возможно, насвистывая какой-нибудь веселый мотивчик, который застрял в старом кокосе, и вдруг из ниоткуда угрожающе поднимается Любовь и пронзает копьем вашу грудную клетку, совсем как какой-нибудь голый зулусский парень, обуреваемый честолюбивой мечтой противостоять великой старушке Британской и.

Это, конечно, не означает, что такие нападения всегда неприятны. Напротив, если стрела Купидона случайно попадет в тот момент, когда звёзды встанут в ряд и Судьба улыбнется вам, как любящая мать, вы можете легко обнаружить, что кричите от души «ура!» и лелеете любовную рану изо всех сил. Видите ли, когда мужчина влюблен и любим в ответ, заботы мира слетают с его усталого чела, как кисея или перышко, или какой-нибудь другой предмет, отличающийся особой легкостью и невесомостью. Я упоминаю об этом не из желания пофилософствовать об эмоциях, которые управляют волей человека, а из собственного опыта. Ибо именно такая засада постигла вашего покорного слугу в теплый летний уикенд, когда молодому человеку по праву следовало бы отвергнуть философию в пользу созерцания хорошей сигары или шансов на скачках в Аскоте, или какой-нибудь другой темы, в равной степени жизненно важной.

В упомянутом аномальном случае я гостил неделю в Нортумберленде в domus familias* молодого Фиппи Фиппса-Фотерингей-Фиппса, недавно вступившего в члены клуба «Трутни» и не так уж отдаленного родственника моего старого приятеля Барми.
Фиппи был твердолобым парнем, если иметь в виду старое серое вещество. Такие, как он, с трудом находят, в какие части своих брюк нужно засунуть ноги. Тем не менее, он был неплохим приятелем. И обладал той сногсшибательной внешностью, которая заставляла девушек всех форм, возрастов и размеров маниакально падать в обморок. Он был как раз из тех парней, которых можно взять с собой отдохнуть в деревню, причем с гарантией, что не обручишься: с такой физиономией, как у него, на расстоянии вытянутой руки все прочие потенциальные жертвы станут невидимыми для прекрасного пола.

Но, как я уже сказал, в какой-то момент жизни он, совершенно очевидно, был лишен обязательного присутствия рыбы в своем ежедневном рационе. Эта политика, по-видимому, действует в их семье, поскольку одного разговора с Барми достаточно, чтобы убедить пытливый ум не обращать внимания на большинство фраз, слетающих с уст Фотерингей-Фиппса. И все же, когда мы бездельничали после ужина в пятницу вечером, играя в «Бросай турецкие сигареты в цветочную композицию», Фиппи кое-что ляпнул, взяв фальшивую ноту и затронув сердечные струны Бертрама жутким минорным аккордом.

— Послушай, — четко доложил он. — Твой человек Дживс — это нечто потрясающее.

— Лучший джентльмен джентльмена, какого не найти во всей Британии.

— Я не думаю, что ты захочешь расстаться с ним.

— Ни за миллион фунтов, — сказал я, выпятив грудь с убежденностью одной из героинь рабочего класса Рози М. Бэнкс. — Дживс — это чудо. Абсолютная мечта. Скорее самому королю будет предписано отправиться в горные местности, если он попытается разлучить меня с моим верным камердинером.

— Миллион, пожалуй, чересчур, — задумчиво произнес Фиппи, скривив лицо, как будто я только что ударил его по носу пуховкой с хорошим запасом пудры. — Тогда как насчет ста тысяч?

Я вытаращил глаза. Псих был серьезен. На ум могла бы прийти фраза «денег больше, чем здравого смысла», если бы не тот факт, что и трех шиллингов хватило бы, чтоб превзойти ту порцию здравого смысла, которой был наделен старина Фиппи. Но хотя в «Трутнях» ходили слухи, что он переплюнул даже Уфи Проссера по весу своего кошелька, мне бы и в голову не пришло, что Фиппи может свободно располагать сотней тысяч фунтов в гостиной.

— Ты сумасшедший, — сообщил я ему. — Совершенно ненормальный. То есть если ты действительно готов раскошелиться на шесть чемоданов наличных за простое преимущество нанять Дживса. С какой целью, я спрашиваю? Вокруг полно способных камердинеров, да и ты не попадаешь в такое количество передряг, чтобы нуждаться в услугах его выдающегося м.

— Ну, он симпатичный парень, не так ли? — сказал Фиппи без тени юмора. Ничего, кроме чистейшей серьезности, не глядело на меня из его глаз-бусинок. — Он высокий и крепкий... Ужасно сильный, я уверен. И в нем есть что-то такое чудесное, что я начинаю восхищаться. Он весьма недурен для того, чтобы держать его рядом. Кроме того, я осмелюсь сказать, что он довольно хорошо сочетается с декором маминой гостиной.

— Он не чертов Дега, — парировал я с приличной дозой вустеровского оскорбления. — Или тебя не интересуют достоинства его легендарного мозга?

— Я никогда не видел привлекательности в мозгах. Они все какие-то розовые и скользкие. Вообще не очень приятно смотреть.

— Ну, знаешь, ты не сможешь его заполучить! — взревел я, хотя, если сказать честно, тон моего восклицания был ближе к женскому визгу.

— Ну и ладно! — крикнул Фиппи, когда я в ярости умчался прочь. — Тогда я просто дам тебе время обдумать.

***

— Если позволите заметить, сэр, — пропел Дживс, — вы, кажется, не в духе.
Сказав это, он наклонился, чтобы поднять с пола мой смокинг, куда он упал после того, как я швырнул его в портрет Фиппи, но безуспешно и безо всякого драматического эффекта. Чертова штука пролетела всего около трех футов, но я, тем не менее, умудрился сильно вывернуть плечо.

Я опустился в кресло и потер больной сустав.
— На самом деле, так оно и есть. Мы с Фиппи поссорились, хотя, похоже, только половина вовлеченных сторон знает об этом факте, и это подтолкнуло меня к актам насилия в отношении моего собственного гардероба, — я указал на упомянутый предмет одежды, который Дживс отряхивал с неодобрительным видом.

— Весьма прискорбно, сэр. Я очень надеюсь, что ваши разногласия с лордом Филбертом не имели большой значимости.

Я начал было отвечать, но моя верная челюсть, очевидно, одна из самых умных частей моей анатомии, застряла на середине первого слога. Моя реакция на чудовищное предложение Фиппи была чистым рефлексом, подобно тому, как кроманьонец мог бы убить грозную саблезубую черепаху. Но только сейчас в мой мозг просочилась мысль, что Дживс, возможно, был бы рад смене места работы. В конце концов, он уже несколько лет получал еженедельный конверт со счета Вустера и вполне мог тосковать по обновлению темпа. А тут появляется Фиппи, который, с его бесконечными средствами и дефицитом властных тетушек, вполне может согласиться взять Дживса на сафари в Сиам – или это был Мадагаскар? – где он недавно охотился. С этим нельзя было мириться. Очевидно, ситуация требовала серьезного обдумывания.

— Ничего важного, — ответил я, глядя ему почти в глаза. — Этот вопрос достаточно скоро уладится сам собой.

— Очень хорошо, сэр.
В его голосе слышалась явная холодность, без сомнения, из-за проступка, который я совершил в отношении своего смокинга. Он вернул его в шкаф и разгладил лацканы.

— Что-нибудь еще, сэр?

Я оглядел комнату. Моя пижама была аккуратно разложена на кровати, а на подносе на прикроватном столике стоял приличный запас коньяка и в. с с.
— Нет, спасибо, Дживс, это все.

— Я вижу, что вы ушиблись, — заметил он, кивая на мое больное плечо. — Если вы не возражаете, я добавлю раствор английской соли в вашу утреннюю ванну.

— Чудненько, — сказал я, возможно, с излишним энтузиазмом. — Звучит абсолютно бодряще.

Дживс отвесил мне короткий поклон и без дальнейших комментариев выскользнул из комнаты.

Я прихватил стакан крепкого прохладного напитка и поковылял на балкон, чтобы надолго задуматься. Полная луна, ясная ночь и интенсивно цветущая глициния создавали романтическую атмосферу, которая вновь пробудила во мне благодарность за то, что Мэделин Бассет наконец-то связала себя узами брака, исключив возможность своего неожиданного появления у шпалеры с вечным абсурдным песнопением о божьих маргаритках.

Но романтическая обстановка, какой бы приятной она ни была, мало способствовала укреплению больного духа. Иными словами, никакие цветы и лунный свет не могли отвлечь меня от страха, что Дживса вдруг унесут, как серебряную корову-сливочницу, в гущу ночи, оставив Бертрама в состоянии одиночества и отчаяния.

Хотя ледяная хватка ужаса была крепкой, а его пальцы неприятно заостренными, в груди копошился еще один зверь, который держал истерику в узде. Сначала я подумал, что это бульдожий дух никогда не сдающегося англичанина, но боль в плече, вызванная резким движением, напомнила мне о юном Фиппи. Мгновенно зверь внутри меня встал на дыбы и сверкнул клыками. Лишение Дживса окутало бы меня мраком до конца моих дней, но то, что по какой-то причине это могло произойти ради Фиппи, казалось наказанием, неподходящим для самого Люцифера.

Возможно, мой гнев возник из-за того простого факта, что у Фиппи хватило наглости расценивать Дживса как удобство, если я имею в виду правильное слово. Подразумеваю, что это не имеет никакого отношения к туалетам. Горничные, младшие дворецкие или, осмелюсь сказать, даже вторые повара вполне могли бы меняться местами, как наборы новеньких щипцов на чаепитии у директора школы, но на Дживса подобная чепуха не распространялась. Добавьте к этому абсурдно высокую сумму, которую Фиппи был готов заплатить, и предложение было практически оскорбительным.

Я сделал паузу, чувствуя изъян в своей логике. В конце концов, у Фиппи было столько же прав интересоваться доступностью Дживса, сколько и у меня — отказать ему. А вторая часть не имела никакого смысла. Нет, меня вывело из себя не само предложение. Скорее всего, это была неспособность Фиппи оценить значимость своего приза. На службе у джентльмена, не обладающего даже намеком на исключительную живость ума, потенциал Дживса остался бы преступно невостребованным, а его лобная доля атрофировалась бы от пренебрежения.

Конечно, я должен был признать, что мой камердинер не более склонен пренебрегать содержимым своего черепа, чем я, оказавшийся в знойной пустыне и лишенный всего, мог бы пренебречь искрящимся джином с тоником, который бы внезапно возник перед моими гляделками. И хотя Фиппи явно не ценил гениальность Дживса, Дживс нуждался в похвале и подтверждении этой гениальности так же, как глубоководный осьминог может жаждать утренней росы. Так что же именно побудило вустеровский дух кричать на гостеприимного хозяина, как навязанная вдовствующая тетушка?

Я прокрутил разговор в голове, начиная с запомнившегося: «Послушай, твой человек Дживс — это нечто потрясающее». Все шло весело, пока я не дошел до той части, где Фиппи описал Дживса как «сексуальное чудовище», и это утверждение заставило меня нахмурить брови сильнее, чем когда я впадал в неприкрытую ярость. Именно тогда я как будто прочитал начертанную на стене надпись, как Даниил на пиру у Валтасара — случай, о котором я узнал, готовясь к премии за знание Священного Писания, которую я выиграл, когда учился в школе. Фиппи хотел Дживса не из-за его профессиональной этики, талантов или мозгов. Он хотел Дживса, потому что он на него запал.

Ничего себе, какой прекрасный акт гостеприимства! Кем Фиппи себя возомнил, если захотел прикарманить моего слугу? Сама мысль об этом заставила Вустера буквально вскипеть. А само количество связанных с этим общественных прегрешений привело бы к возникновению «скандала внутри скандала и еще раз внутри скандала», наподобие тех странных кукол, которыми так увлекаются русские.

Разница в их социальном положении, конечно, не имела для меня значения, особенно если учесть всех официанток и хористок, с которыми мои многочисленные приятели и родственники тащились к алтарю. Меня также не смущал их одинаковый пол. Связи такого рода были достаточно распространены как в Оксфорде, так и в Итоне. Напротив, я сам когда-то испытывал здоровое восхищение ухоженной, благородной молодежью и провел много дней на обочине поля для регби, наслаждаясь зрелищем подтянутых парней, наваливающихся друг на друга потными, грязными кучами.

Но по неписаному закону каждый порядочный британский парень должен был перерасти эти юношеские увлечения, его зрелость совпадала со стремлением к серьезному взрослому шагу — женитьбе. Фиппи, похоже, пренебрег продвижением к этой стадии. Теперь кто угодно может возразить, что сам я провел большую часть своей взрослой жизни в бегах от священного статуса ж., как если бы она носила мантию с капюшоном и держала серп, но вряд ли уместно осуждать эти б., поскольку мои матримониальные склонности не имели отношения к рассматриваемому вопросу. Ибо это был не я, кто пытался потискать домашний персонал своего близкого друга.

И хотя опыт подсказывал мне снисходительно относиться к ностальгическим наклонностям Фиппи, я был более чем уверен, что Дживс не был бы столь щедр в своих авансах, особенно учитывая нежелательное направление, куда упомянутые наклонности устремлялись. У меня было хорошее намерение вызвать машину и поскорее сбежать в метрополию, освободив нас обоих от этого дегенеративного любителя камердинеров.

Но как только я собрался позвонить Дживсу, чтобы он упаковал мой чемодан, мне в голову пришла гениальная идея. Если бы я потащил Дживса обратно в город, оставив его в блаженном неведении об опасности, которой он мог подвергнуться от рук нортумберлендской угрозы, упомянутая угроза могла бы получить шанс зайти так далеко, как предложить сто тысяч фунтов самому Дживсу. Тогда Дживс, будучи в здравом уме, неизбежно заглотил бы предложенную наживку, но только для того, чтобы, к несчастью, оказаться на службе у лупоглазой отрыжки. И, согласно кодексу, я был обязан и полон решимости не допустить подобного действия. Единственным возможным вариантом было бы остаться в стороне, чтобы Дживс мог лично узреть непристойные взгляды, которыми, без сомнения, хитрый Фиппи постоянно его окидывал. Получив такое подтверждение, Дживс, несомненно, с благодарностью заключил бы вустеровский корпус в мужественные объятия и пообещал никогда больше не думать о том, чтобы сняться с насиженного гнезда в пользу липового пэра, которому повезло иметь во владении замок и билет первого класса в Уругвай.

Эта тактика была не для моей выгоды, черт возьми, а для счастья и добродетели исключительно Дживса. Я побрел в постель, считая себя, как сказал бы Дживс, воплощением альтруизма.

***

На следующее утро я проснулся, чувствуя себя очень довольным. Дживс струился по спальне словно дождь, хотя он все еще казался немного расстроенным из-за брошенного на пол смокинга. Несмотря ни на что, птицы пели, цветы благоухали, а солнечный свет разливался по комнате, как будто хотел забраться ко мне в постель. Как только Дживс ушел, я поскакал рысцой к ванной, чтобы насладиться приготовленной им горячей водой в комплекте, как я заметил, с английской солью, и придумать, как лучше раскрыть тайные страстишки Фиппи.

Однако, когда я пришел на завтрак, оказалось, что Фиппи проделал чертовски хорошую работу, самостоятельно продемонстрировав эти самые страстишки. Он был одет в ужасающе узкие брюки для верховой езды, какие я когда-либо видел, и совершенно сознательно расположился в том месте, где солнечный свет наиболее заметно падал на его золотистые волосы. Он выглядел до тошноты ангельски. Более того, он отважился удивить Дживса своей светской натурой, потчуя его анекдотами.

— ...и самое интересное, — хихикал мерзавец, когда я вошел в комнату, — только вернувшись в доки, рулевой понял, что гребца заменил бабуин! — Здесь он разразился приступом неумеренного смеха.

— В самом деле, милорд, — сказал Дживс. — Очень забавно.

— Да, я так и думал, что тебе понравится, — сказал Фиппи, смаргивая слезы мальчишеского ликования. Когда он сел, выяснилось, что, каким бы экспертом он ни был в контрабандном провозе низших приматов на регате, широта его знаний не включала в себя знакомство с зеркалами. Воротник его рубашки был сдвинут набок, наполовину задран вверх, как будто хотел залезть в ухо, наполовину сплющен в недрах его редингота. Упомянутая верхняя одежда была не в лучшем состоянии, вид его воротника напоминал расплющенную таксу, которую надели вместо горжетки. Естественно, Дживс засек эти недостатки, как хищный стервятник.

— Если позволите, милорд, — он протянул руку и аккуратно поправил оба воротничка, закончив тем, что провел твердой рукой по каждому лацкану.

Фиппи сиял от восторга, и мне пришло в голову, что он намеренно так вырядился, чтобы спровоцировать именно такую реакцию. Однако он далеко не безмозглый болван, каким казался внешне, и я даже начал подозревать, что Фиппи был своего рода хитрым стратегом сродни Макиавелли. Я прочистил горло, чтобы объявить о своем присутствии, прежде чем его поведение ухудшится еще больше.

— О, Берти! — воскликнул он, вскакивая со стула с нарочитым простодушием. — Я не видел, как ты вошел. Пойдем позавтракаем.

Он взял меня за локоть и повел к буфету, изо всех сил стараясь подчеркнуть, что яйца — это яйца, картофель — это картофель, а длинные полоски предметов, похожих на бекон, на самом деле были беконом. Как только я наполнил свою тарелку, он с ангельским видом предложил мне кресло, в котором сидел сам, продемонстрировав Дживсу свое глубоко укоренившееся чувство галантности.

— У нас с Дживсом только что был самый потрясающий разговор, — с энтузиазмом заявил он. — Не так ли, Дживс?

— О да, сэр. Лорд Филберт был так любезен, что развлек меня рассказом о некоторых своих приключениях в университете. По-видимому, он был настоящим шутником.

«Ага!» — подумал я. Это была роковая ошибка Фиппи.
— Тебе лучше быть осторожным, Фиппи, старина. Дживс смотрит на обманщиков и им подобных суровым, укоризненным взглядом. Твои буйные рассказы, возможно, настроили его против тебя.

— Напротив, сэр, — вмешался Дживс. — Шутки лорда Филберта носили самый мягкий и, должен сказать, юмористический характер. Ничего похожего на неразумные поступки, совершенные другими молодыми людьми, с которыми вы знакомы.

Фиппи торжествующе захихикал при этом замечании, а Дживс развернулся на каблуках и удалился с места происшествия, без сомнения, чтобы удовлетворить свои угрызения совести из-за того, что его застали за развлечениями в компании другого хозяина.

Закончив смотреть томным взглядом на удаляющуюся фигуру моего камердинера, Фиппи испустил влюбленный вздох.
— Послушай, ты ведь не передумал насчет Дживса, не так ли? Я имею в виду, чтобы отпустить его.

— Абсолютно нет.

— Знаешь, он действительно восхитителен.

— Знаю.
Такая лаконичность ответа обычно была не в моем характере, но пришлось бросить вызов этикету, героически защищая своего камердинера.

— Понимаю, — ответил Фиппи, его нижняя губа выпятилась вперед в гримасе разочарования. — Ну, что поделаешь. Послушай, ты видел новое шоу в Паласе**? Что-то потрясающее!

— Хмм? — Мой рот был полон яиц, а мозг — параноидальных фантазий относительно быстроты, с которой была отброшена тема, какому хозяину будет принадлежать Дживс. Я решил оставаться настороже. У гения, стоявшего за этими убедительно пустыми словесами, без сомнения, было множество хитрых планов в рукаве.

— Что-то потрясающее, я сказал. Ты действительно должен это увидеть, если еще не видел. Просто потрясающее.

— Да-да, — рассеянно ответил я. — Потрясающее.

— Да, безусловно. Называется «Миссис Сэр». Понимаешь, речь идет об одном парне по имени Скип или Бифф — или это был Алджернон? В общем, парень, видишь ли, не очень-то стремится к браку, но его тетки просто одержимы этой идеей. И вот они говорят ему, что он должен найти себе жену, иначе они урежут ему содержание. Ты внимательно за мной следишь? Надеюсь, я объяснил не слишком путано.

— Да-да, — сказал я, старательно накалывая особенно неподатливую картофелину. — Я понимаю суть пьесы.

— Итак, чтобы избежать цепей и оков, не жертвуя при этом своими средствами, парень заставляет своего камердинера надеть старый корсет и нижнюю юбку и притвориться его женой.

Как вы можете себе представить, эта маленькая пикантная история вызвала отчетливое поднятие бровей. Была ли эта болтовня предзнаменованием зловещей судьбы, которую этот злодей уготовил Дживсу? Неужели Дживс, всего через несколько часов после переезда в Нортумберленд, окажется втиснутым в кружевные неглиже и чулки в сеточку? Я сузил глаза, и в них появился грозный блеск.

Фиппи, совершенно ничего не замечая, продолжал болтать:
— Итак, во втором акте парня и его «жену» приглашают в одно из поместий тетушек в Девоншире — или в Кенте? И тут начинается бесконечная череда ситуаций, где камердинеру приходится постоянно менять наряды, особенно когда тетя приглашает на чай кардинала. Но потом, видишь ли, происходит то, что парень и камердинер влюбляются друг в друга.

В тот момент я больше всего напоминал купидона в центре венецианского фонтана. Чай, который до этого был у меня во рту, вылетел изящной дугой, пролетел через всю комнату и с неприятным звуком разбрызгался по французским дверям.

— Ого, Берти! — воскликнул гений. — Вот это номер! Такая дистанция принесла бы тебе, по крайней мере, бронзовый приз!

Я, вообще-то, не имел ничего против клубных призов.
— Ты сказал, что парень влюбился в своего камердинера?

— Именно. Разве я не говорил тебе, что это было потрясающе?

В этот момент Дживс повторно материализовался в столовой.

— Дживс, — объявил я, уверенный, что театральный вкус Фиппи разоблачит его в том, каким инкубом он был. — Фиппи только что рассказывал мне о своей любимой пьесе. По-видимому, речь идет о парне, который безумно влюбляется в своего камердинера и которому Фиппи, похоже, немало симпатизирует.

— Да, сэр, я полагаю, вы имеете в виду «Миссис Сэр», новейшее блюдо в Паласе. Я отлично понимаю, что финал второго акта «Я жажду целовать вас, сэр, но чай нести пора» пользуется огромной популярностью. Полагаю, что либретто частично задумано как музыкальная дань романтическим отношениям мисс Виолы и лорда Орсино из пьесы Уильяма Шекспира «Двенадцатая ночь, или Что вам угодно», в которой хозяин влюбляется в своего слугу только для того, чтобы обнаружить, что его возлюбленный просто маскировался под мужчину, а фактически обнаруживает женские характеристики.

— Подожди, — сказал я, недоуменно моргая. — Камердинер, оказывается, она?

— О да, — сказал Фиппи. — Разве я не упоминал об этом? Это происходит в третьем акте. Одна из тетушек ловит парня в объятиях камердинера и отсекает его. Но затем камердинер рвет на куски свою рубашку, чтобы открыть шокирующую правду, и всё прощается. Вся постановка заканчивается настоящей свадьбой в Сент-Джеймсе. Как я уже сказал, потрясающе!

— Действительно потрясающе, сэр.

— О, послушай-ка! — внезапно воскликнул Фиппи, задыхаясь и размахивая конечностями, как выброшенный на берег палтус, страдающий астмой. — Дживс! Ты умеешь играть на пианино?

— Я признаю, что обладаю умеренными способностями на этой арене, милорд, да.

— Как думаешь, ты мог бы вытянуть припев «Я жажду целовать вас, сэр?»

— Я, конечно, постараюсь удовлетворить, милорд, хотя я мог бы предположить, что мистер Вустер, чье мастерство владения инструментом намного превосходит мое собственное, был бы лучшим выбором для...

— Нет, нет, Дживс, это должен быть ты! Пойдем!

И с этими словами он схватил Дживса за руку и вывел его из комнаты, даже не подумав о бедном покинутом Бертраме. Я остался, уставившись в тарелку с холодными яйцами и похожими на бекон полосками бекона на забрызганной чаем скатерти, сокрушаясь, что проигнорировал свой первоначальный порыв сбежать.

***

Не прошло и пяти минут, как мне удалось собраться с силами и последовать на звуки клавиш в оранжерею, но когда я вошел, меня встретило такое ужасающее зрелище, что мне захотелось прикрыть глаза рукой. Дживс и Фиппи сидели бок о бок за пианино и исполняли ужасный (хотя, по общему признанию, веселый) дуэт в чередующихся строках:

— Я жажду целовать вас, сэр, но шляпу должен снять.
— Я тоже, Дживс, хочу тебя скорей поцеловать.
— Нельзя мне целовать вас, сэр, ведь я не ровня вам.
— От поцелуев этих, Дживс, конец моим штанам!

Фиппи практически заглушил следующую реплику Дживса, заявив:
— Знаешь, я не уверен, что до конца понимаю эту строчку о кончине штанов. Может быть, камердинер стирал их как-то неаккуратно?

— Это, безусловно, допустимое толкование, сэр...

Я снова прочистил горло — метод оповещения, который становился обременительной необходимостью.

— Ты слышал нас, Берти? — взвизгнул Фиппи. — Разве эта песня не потрясающая?

— Это довольно броско, — признал я с изрядной прохладцей.

— И разве это не умно, что я заменил имя камердинера на имя Дживса в тексте песни? Как его звали, Дживс? Не Шепердсби?

— Полагаю, это был Джонс, милорд. Отсюда и удобство равносложной замены.

— Да, конечно, конечно.
Он повернулся ко мне, радостно обнажая свои акульи зубы.
— Разве это не...

— Потрясающе, — подсказал я. — Да, знаю. Дживс, можно тебя на пару слов?

— Конечно, сэр.

Он последовал за мной в холл, где я набросился на него с энергией, которая, я полагаю, удивила даже его.
— Я хотел бы знать, Дживс, твое мнение об этом Фиппи Фиппсе-Фотерингее-Фиппсе.

— Он кажется очень любезным молодым джентльменом.

— И ты не заметил ничего необычного в его поведении и/или личности?

— Нет, сэр. Он, возможно, чересчур дружелюбный, учитывая его положение, но...

— Дружелюбный?! — воскликнул я. — Ты так это называешь?

— Сэр?

— Не бери в голову.

Я настороженно посмотрел на Дживса, пытаясь определить, был ли он нехарактерно бестолковым или намеренно соблазненным. Вода, как говорится, взывала к тестированию, и я решил предпринять новый и хитрый маневр.
— Недавно я заметил, что Фиппи — симпатичный парень. Ты согласен с такой оценкой?

— Не в моих привычках судить об эстетических атрибутах вышестоящих лиц, сэр, но, как вы упомянули, да. В клубе «Юный Ганимед» часто отмечали, что, несмотря на его богатство, физическая красота его светлости имеет первостепенное значение среди его личных достоинств.

— Ага! — воскликнул я, хотя триумф принес мало утешения. — Итак, ты признаешь, что находишь его привлекательным.

— Он приятен глазу, — увернулся Дживс. — Как «Давид» Микеланджело.

Это замечание явно предназначалось для того, чтобы сбить меня с толку, потому я невольно сказал:
— Очень хорошо, Дживс. Продолжай.

С поклоном Дживс вернулся к пианино, и в этот момент Фиппи поднялся и встал позади него, делая вид, что указывает на какие-то ноты. Он уперся руками по обе стороны от своей планируемой добычи и наклонился к нему так близко, что казалось, будто Дживс надел его, как капюшон. Когда я, раздраженный, шел назад по коридору, меня преследовал припев скабрезного последнего куплета:

— Я от эмоций, сэр, горю и не могу сдержаться.
— О Дживс, я тоже весь в огне, хочу к тебе прижаться!
— Не поцелую вас — умру, твержу вам вновь и вновь я.
— Бежим скорее в спальню, Дживс, займемся там любовью!

***

Вас нисколько не должно удивлять, что ужин в тот вечер был заметно неловким. Фиппи все бубнил и бубнил о безграничных музыкальных талантах Дживса, пока нетерпение и любовь к объективности не заставили меня перебить его.

— Я надеюсь, ты понимаешь, Фиппи, что хвалить Дживса только за его умение играть на фортепиано — значит существенно недооценивать его. Это, так сказать, пощечина его достоинствам.

— Ты, конечно, прав, — сказал Фиппи с грустным вздохом. — А еще у него фантастические волосы. И эти его глаза – они такие мечтательные!

— Мечтательные, говоришь ты. Тьфу, говорю я.
— Тьфу?
— Тьфу, — повторил я. — Тьфу, скажу я тебе!
— Почему ты твердишь «тьфу»?
— Потому, мой дорогой дружище, что мечтательные они или нет, но, как говорится, глаза — это зеркало души.
— Кто сказал?

Тут он меня поймал.
— Поэт Бернс, полагаю. И несколько его умных дружков тоже.
— А.

— Говорю тебе, глаза — это з. д., а душа Дживса — это то, что может перехитрить Шерлока Холмса, Ниро Вульфа и целую бригаду немецких инженеров одной половиной своего мозга, в то время как другой приготовить тарелку копченой рыбы с тостами.

— Черт возьми!

— Черт возьми, ты прав, старина. Дживс — это больше, чем просто безупречный камердинер с идеальным слухом. У него также есть остроумие. У него есть проницательность. У него есть...

— ... самая великолепная задница, которую я когда-либо видел в своей жизни.

Хотя его желание поучаствовать в перечислении достоинств Дживса заслуживает похвалы, Фиппи, очевидно, упустил главное. И, кроме того, все понятия о приличиях. Одно дело — испытывать симпатию к слуге другого парня. Это может случиться с кем угодно. А комплименты по поводу внешнего вида, ухоженности и даже мечтательности глаз упомянутого камердинера следовало отвергнуть, как блеяние невинного ягненка. Меня воспитали в убеждении — и я считаю, что это правильно, — что задницы никогда не являются подходящей темой для застольной беседы. Особенно задницы слуг. И особенно-особенно, когда упомянутая болтовня на тему задниц сопровождается непристойным, хотя и бессознательным, облизыванием губ.

Я решил дать Фиппи возможность отменить свое замечание.
— Что?!

— Его задница, — повторил Фиппи медленно и четко, как будто объяснял недотепе. — Разве ты не заметил? От нее мог бы отскочить соверен.

— Единственная вещь, от которой мог бы отскочить соверен, в исполнении Дживса — это хорошо застеленная кровать.

— О, да? И как все прошло?

— Сногсшибательно. Монета остается застрявшей в потолке и по сей день.

— Ну, это, конечно, потрясающая история, Берти, — Фиппи постарался продемонстрировать заинтересованность, — но я должен сказать, что простыня не так захватывающа, как задница Дживса. Если не... Это была кровать Дживса?

— Нет, это была моя кровать.

— Дживс был на ней в то время?

— Конечно, нет! Ты, должно быть, очень невысокого мнения о способностях Дживса как камердинера, если думаешь, что он стал бы ползать по свежевыстеленной кровати.

Фиппи нахмурился, сведя старые брови вместе, размышляя о простынях и задницах.
— Извини, Берти, но я не думаю, что понимаю твою точку зрения.

— Моя точка зрения, — сказал я со вздохом, — заключается в том, что Дживс не одобрил бы всю эту болтовню о задницах и мечтательных глазах. Его интеллект, так сказать, воспаряет ввысь.

— Другими словами, ты не думаешь, что я ему нравлюсь. То есть он слишком умный малый, чтобы общаться с такими, как дурак Фиппи. Он чувствует, что я тусклый, как перегоревшая лампочка.

Я немного запнулся, не ожидая, что он так прямолинейно затронет вопрос. Сердцу было больно смотреть, как он уныло сидел с опущенными глазами, словно щенок, которого дважды пнул хозяин, укусила мать, а затем, пытаясь убежать, он по неосторожности наскочил на мышеловку. Если на мгновение забыть о его неважнецком вкусе к романтическим пристрастиям, Фиппи был хорошим парнем, не заслуживающим глубоких страданий и горя.

— Ну, не будь таким мрачным, старина. Я ничего такого не говорил. Дживс не сказал ни единого дурного слова в твой адрес.

От этого заверения глаза Фиппи заблестели, как у малыша в рождественское утро.
— От сердца отлегло. Видишь ли, мне показалось, что он весьма отзывчив, и мне бы не хотелось думать, что я неправильно понял его в этом вопросе.

Мое недавнее великодушие сразу же стало предметом сожаления.
— Что ты имеешь в виду под «весьма отзывчив»?

— Ну, знаешь ли... То и сё. Не говоря уже о всякой всячине. Что-то во взгляде и позе. И, конечно, немного чертовщинки в глазах.

— А. Тебя убедила эта... как её там, да?

— Пожалуй, — он улыбнулся мне, надеясь, что я буду в полном восторге от того, что он соблазнил моего камердинера у меня под носом. То есть образно говоря. Через мгновение он немного смутился. — Значит, Дживс упоминал обо мне? Что он сказал?

Я заколебался, не желая поощрять неуместные надежды.
— Он сказал, что ты дружелюбный.

— Дружелюбный. Это хорошо, правда?

— Пожалуй да.

— А как насчет внешности? Он вообще считает меня красивым?

Более слабый человек, чем я, мог бы уклониться от ответа на этот вопрос.
— Я не помню его точных слов, — ответил я, — но, по-видимому, ты напоминаешь ему одного знакомого итальянца. Известен под именем Дэйв.

— Дэйв?

— Да. Насколько я помню, он чересчур бледный, и у него нет рук.

Я не был полностью уверен, что «Давид» Микеланджело был тем, у кого не было рук – все эти объекты искусства, насколько я понимаю, выглядят одинаково, — но я пришел к выводу, что описание достаточно подходит для этого.

Фиппи не нашелся, что ответить, поэтому я бросился вперед.

— Я думаю, ты должен понять, старина, что Дживс не из тех, кого можно поколебать кучей наличных или дневными спектаклями. Его страсть заключается в защите беспомощных, безнадежных и бесхарактерных, и он смотрит на своего хозяина как на своего рода соратника вроде Босуэлла***. Возьмем, к примеру, меня. Почти с самого первого момента нашего знакомства мы с Дживсом приходим на помощь тревожным душам, исправляя обиды обиженных, возвращая украденное владельцам... и все такое прочее. Мы как пара супергероев из американского комикса.

— Действительно?

— О, конечно.

Я почувствовал многообещающую неуверенность в тоне Фиппи, когда он размышлял, действительно ли растолкать локтями наше счастливое существование — наше с Дживсом, разумеется, — будет так просто, как он думал. Я решил, что нужно подчеркнуть наше взаимопонимание, привнеся в процесс ощущение истории и лояльности.

Нырнув с головой в этот гамбит, я провел остаток ужина, вспоминая, сколько раз мы с Дживсом приходили на помощь какой-нибудь бедной, отчаявшейся душе. К сожалению, объективный пересказ этих историй, как правило, изображал меня слабоумным шутом, а Дживса — героическим рыцарем, спешащим спасти положение. Он представал скорее моей нянюшкой, чем настоящим компаньоном и приятелем, и хотя это описание было довольно точным, оно не передавало той картины товарищества и преданности, к которой я стремился. Хуже того, это, казалось, только подогрело желание Фиппи заполучить Дживса. Он, видимо, начал оценивать привлекательность мозгов, несмотря на их розоватость, слизистость и еще что-то там. К концу ужина мои усилия только укрепили его решимость сделать Дживса своим единственным и неповторимым.

* * *

В качестве формы гражданского протеста я сыграл с Фиппи всего три партии в бильярд, прежде чем удалиться на ночь. Вустер никогда не позволит, чтобы пренебрежение оставалось безнаказанным. Когда я добрался до своей комнаты, Дживс уже суетился, раскладывая мое ночное белье.

— Я так понимаю, у тебя был восхитительный день, — сказал я с немалой обидой.

— Очень приятный, сэр, — последовал сдержанный ответ.

— А есть ли у тебя еще какие-нибудь замечания по поводу характера юного Фиппи?

— Как я отметил сегодня утром, сэр, он очень представительный и внимательный джентльмен.

— Представительный! — возразил я с иронией. — Внимательный! — Пришло время приподнять все завесы, которые по-прежнему скрывали его видение. — Ты израсходовал все остатки своих наблюдательных навыков? Этот грубиян просто одурманен!

— Сэр?

— Я имею в виду тот факт, что Фиппи явно влюблен в тебя.

— При всем уважении, сэр, я не верю, что «влюбленный» — это тот элемент лексикона, который вы ищете. Скорее «одержимый», это слово, возможно, более подходит к ситуации.

— «Одержимый», «моя задница», — выпалил я в ответ. Резкость языка вызвала немалую строгость на лице верного к. — Он желает тебя с алчностью потерпевшего кораблекрушение пирата, которому подали свежую клубнику со сливками.

— Действительно, сэр. Я наблюдал этот факт.

— И это тебя не беспокоит?

— Напротив, сэр, я нахожу внимание лорда Филберта весьма лестным.

Я едва мог поверить в то, что услышал.
— Должен ли я тогда предположить, что ты очарован и рад, что тебя назначили любимой задницей лорда Фиппи?

Выражение лица Дживса стало суровым.
— Признаюсь, сэр, что я не в восторге от этого термина, и я не чувствую, что он соответствует моему достоинству. Однако я всегда придерживался философии, согласно которой комплимент — это комплимент. И хотя похвала может быть более приятной, когда она исходит из особенно желанного источника, любая форма, которую для нее предпочли, должна быть встречена с милостью и смирением.

— Что ж, твоя философия хороша, Дживс, но осознаешь ли ты, что упомянутый льстец не далее как вчера вечером предложил выкупить тебя у меня, как какой-нибудь древний граммофон или чайный поднос?

— Да, я в курсе предложения его светлости.

Холодность его ответа выбила меня из колеи.
— Черт побери, Дживс, если ты знал об этом оскорблении, почему не сказал мне?

— Прошлой ночью вы сделали вывод, что этот факт не имеет особого значения. Это было не в моих полномочиях — усугублять его в вашем внимании.

Я поморщился, проклиная себя за то, что снова недооценил сеть осведомителей Дживса. Тем не менее, он казался интригующе невозмутимым, даже зная о похотливых намерениях Фиппи.

— Теперь позволь мне спросить тебя, Дживс, и я ожидаю честного ответа.

— Конечно, сэр.

— Ты хочешь поменять меня на Фиппи? Потому что если ты веришь, что оттуда лежит путь к истинному счастью, я не буду стоять у тебя на пути. И если ты все-таки надумаешь отослать меня в запас, я бы посоветовал тебе первым делом растратить все те деньги, которые Фиппи волен тебе выделить. Ты же знаешь, этот человек просто отчаянно нуждается в тебе.

— Да, сэр, я в курсе.

— Итак, скажи мне, дружище, это твое самое горячее желание — накопить упомянутое богатство и провести остаток своих лет, уютненько расположившись в Нортумберленде?

— Совершенно очевидно, что нет, сэр.

— Значит, ты не собираешься разыгрывать третий акт «Миссис Сэр» под этой самой крышей?

— Полагаю, сэр, вы находите меня подлинным представителем мужского пола и поэтому плохо подготовленным к тому, чтобы демонстрировать свою широкую грудь на званом обеде, повергнув всех в шок и изумление.

— Что-что?

— Кульминация третьего акта, сэр.

— О, вздор. Тогда второй акт. Тот эпизод, где камердинер влюбляется в парня, пока он еще мужчина. То есть камердинер. И парень тоже, если уж на то пошло.

— Вы спрашиваете, ожидаю ли я, что между мной и его светлостью возникнет подобная связь?

— Ну разумеется, именно об этом я и спрашиваю.

— Тогда ответ: нет, сэр. Я не предвижу такого развития событий.

Я испустил искренний вздох облегчения.
— Спасибо, Дживс. Ты снял огромный груз с моей души.

— Рад это слышать, сэр. Будет ли что-нибудь еще?

— Нет, Дживс, это все.

Он почтительно поклонился и собрался уходить, но в дверях задержался, чтобы дать несколько характерных для Дживса советов.

— Могу ли я осмелиться, сэр, предложить вам поразмыслить над тем, что именно является источником вашего волнения по поводу ухаживаний лорда Филберта за мной.

— Я размышлял, Дживс, я размышлял очень долго, и ответ до чертиков очевиден. Фиппи пытался увести тебя от меня, и мне это не понравилось. Я выпрыгнул вперед как львица, детенышам которой грозила опасность быть растоптанными антилопой гну.

— Значит, вы полагаете, что страх потерять мои услуги был единственной причиной вашего испуга?

— Ну... Да, конечно. А что еще это может быть?

Он кашлянул в своей сомнительной манере.

— Ты хочешь что-то добавить, Дживс?

— Мне не пристало в это вмешиваться, сэр.

— Ну, этот чертов отстойник никогда раньше тебя не останавливал.

Я мог бы сказать, что ему не понравилось это замечание, но он милостиво пропустил его мимо ушей.
— Сэр, есть определенные этапы жизненного пути, которые нужно пройти в одиночку.

— Ты же не хочешь сказать, что все-таки покидаешь меня?

— Нет, сэр, я говорил о душевном пути. Я пытался объяснить, что не могу помочь вам расшифровать мотивы, стоящие за вашим недавним эмоциональным потрясением.

— А. Понимаю. Ни малейшего намека, так?

— Боюсь, что нет, сэр, хотя я бы посоветовал вам мыслить в понятиях психологии отдельного человека.

— Ага! Дживсовская методика, проверенная и верная.

— Да, сэр, но в этом случае вы будете направлять метод изучения на себя. Я советую вам обратить внимание на различные эмоциональные состояния, которые вы пережили за последние несколько дней. В этом, как я мог бы предположить, и заключается суть дела.

Теперь, насколько я мог судить, все это начинало казаться изрядно запутанным.

— Послушай, Дживс, — сказал я. — Все это начинает казаться изрядно запутанным.

— Действительно, сэр, но я уверен, что вы справитесь с этой задачей ради награды, которая, вероятно, последует.
«Есть сладостная польза и в несчастье:
Оно подобно ядовитой жабе,
Что ценный камень в голове таит...»****

— Послушай, это здорово. Твоё собственное?

— Нет, сэр.

— Значит, Шекспир?
— Совершенно верно, сэр. Что-нибудь еще?

Я вздохнул и беззаботно отмахнулся от него.
— Нет, нет. Если ты настаиваешь на том, что этот проект должен попасть исключительно во власть Вустера, при полном отсутствии Дживсов, то у меня, как говорится, связаны руки. Я справлюсь с ядовитой жабой без посторонней помощи.

— Очень хорошо, сэр. Спокойной ночи.
И с этими словами он исчез.

Легко сказать, но ситуация была чуднóй. Мало того, что мне пришлось скрепя сердце принимать гостеприимство человека, который пытался, хоть и безуспешно, соблазнить моего камердинера, но теперь Дживс подозрительно стремился направить вашего покорного слугу по торжественному пути самоанализа. У нас существовал негласный закон, что подобных действий следует избегать любой ценой, и все же здесь он говорил о чувствах и духовных путях, подобных тем, о которых могла бы бормотать пожилая француженка в рискованной музыкальной комедии.

Я хорошо понимал, или, по крайней мере, думал, что понимаю, почему Фиппи был первым в моем списке «приятелей-которые-причинили-мне-зло», ведь его попытка узурпировать Дживса превзошла даже зверский план Таппи Глоссопа, когда тот вынудил меня пойти в клубный бассейн в полном вечернем наряде. Тем не менее, Дживс в целом был точен в подобных вещах, поэтому я нахмурил брови и сел, чтобы надолго задуматься.

Что я почувствовал, когда Фиппи впервые предложил, так сказать, вырвать Дживса из моих рук? Запаниковал. Совершенно естественная реакция. А когда я пришел к выводу, что интерес Фиппи к Дживсу был чем-то большим, чем отстраненное восхищение потенциального работодателя? На этот раз все было сложнее. Конечно, было оскорбление и что-то еще. Что-то неопределимое. За завтраком я испытывал жгучую неприязнь к Фиппи за то, что он выглядел таким красивым, стремясь монополизировать внимание Дживса, а в оранжерее я почувствовал себя преданным, так как Дживс явно демонстрировал желание быть монополизированным кем-то, кроме меня. Остаток дня я был угрюм, пока непристойные замечания Фиппи за ужином не погрузили меня в мглу возбужденного отчаяния.

Паникующий, оскорбленный, неопределимый, раздражительный, преданный, угрюмый, взволнованный и отчаявшийся. Не видя никакой закономерности или очевидного вывода из этих перечисленных эмоций, я взял лист бумаги с письменного стола и нацарапал на нем все слова, надеясь, что ответ будет достаточно любезен, чтобы прыгнуть на меня со страницы. К сожалению, вдохновения не последовало.

В конце концов я сдался, придя к выводу, что ответ, скорее всего, будет включать в себя какую-то сложную анаграмму слов, которые я написал. Поскольку Дживс гораздо лучше разбирался в подобных вещах, я сложил листок и положил его на прикроватный столик, решив вручить ему эту писанину, чтобы он распутал ее утром. Я столкнулся лицом к лицу с уродливой и ядовитой жабой и предоставлял Дживсу, так сказать, извлечь драгоценный камень.

***

Похоже, мои усилия по размышлению обошлись вустеровскому духу немалой ценой. К тому времени, когда я проснулся, утро давно царило в комнате, и солнце уже сияло за моим окном. У меня были смутные воспоминания о том, как Дживс появился в какой-то ранний час и попытался разбудить меня, но эти призывы остались без внимания. Я поспешно умылся, оделся и поковылял завтракать в столовую, где я не обнаружил совершенно никого, кто хотел бы рассказать мне о существовании, внешнем виде и съедобности маффинов.

В замке было жутковато тихо, когда я завтракал, а потом прогуливался по его продуваемым сквозняками залам. Дживса и Фиппи нигде не было видно. Я начал опасаться, что последний утащил первого на пикник, или сбор ягод, или еще какое-нибудь якобы романтическое занятие. Наконец я столкнулся с ними в кабинете Фиппи и стал свидетелем ужасного зрелища. Другими словами, я как раз вовремя ворвался по-рыцарски, чтобы совершить дерзкое спасение.

Фиппи наступал на моего камердинера, а тот, в бедственном положении, пятился назад, пока не коснулся спиной книжного шкафа.

— Ты должен позволить мне, мой дорогой Дживс, выразить всю пылкость моей любви!

— Нет, сэр, вы не должны. Такое поведение неприлично.

— Какое мне дело до приличий, когда такой, как сладкий плод, у меня в руках?

Он протянул руку, чтобы погладить Дживса по щеке, но ловкий малый увернулся. Фиппи, черт бы его побрал, нагнал беднягу с проворством ягуара или пумы.

— Сэр, мы не должны, — сказал Дживс, и это был самый убедительный отказ, с которым я когда-либо сталкивался. В качестве подтверждающей точки он положил руку на грудь Фиппи, как будто хотел оттолкнуть его, но злодей парировал эту тактику, накрыв руку своей и шагнув вперед, пока пара не оказалась практически нос к носу.

— Если я не поцелую тебя сию же минуту, Дживс, я, кажется, умру.

Он наклонился, чтобы это проделать, и Бертрам подпрыгнул и рванул вперед. Я пробежал через комнату и бросился между ними, заставив Фиппи отшатнуться назад и, к сожалению, довольно яростно прижав Дживса к книжному шкафу.

— Что, по-твоему, ты делаешь, ты, чокнутый мерзавец? — крикнул я. — Да я сообщу о твоих распутных манерах прессе, чтобы вселить страх в сердца слуг по всем Британским островам!

Необъяснимой реакцией Фиппи на эту угрозу было хлопанье в ладоши и восторженный смех.

— Должно быть, мы были действительно хороши, а, Дживс? Осмелюсь предположить, что старина Берти купился.

— Похоже на то, милорд.

Я почувствовал легкий толчок сзади, когда Дживс выбрался из ловушки.

— Не будет ли кто-нибудь так любезен объяснить мне, что, черт возьми, здесь происходит?

— Мы репетировали пьесу, сэр.

— Репетировали пьесу? Должен сказать, Дживс, я разочарован в тебе. Это самое старое фиктивное алиби для совершения проступка, когда-либо придуманное человеком. На самом деле, если я правильно помню, старые Адам и Ева пытались внушить Богу именно такое оправдание после той мерзкой истории с яблоками. Что ж, Бог был слишком добр к ним, Дживс, и я тоже.

— Послушай, мне жаль разочаровывать тебя, старина, но твой человек говорит правду, — сказал Фиппи, прыгая вперед ногами в дождевую лужу обмана. — Это была сцена из «Миссис Сэр», того потрясного спектакля в Паласе. Я послал за сценарием несколько недель назад, и сегодня утром он наконец прибыл.

— И раз уж мы заговорили о сценарии, — вмешался Дживс, протягивая мне упомянутый предмет, чтобы я мог ознакомиться с ним, учитывая свою прискорбную ошибку, — могу ли я воспользоваться возможностью напомнить вашей светлости, что мой персонаж должен быть описан как «такой сладкий плод», а не «такой, как сладкий плод»? Значения этих фраз слегка различаются.

— Отлично, Дживс. Извини. Я постараюсь запомнить в следующий раз.

— В следующий раз? Вы же не имеете в виду, что намерены продолжать репетировать эту сцену до бесконечности?

Я сердито уставился на страницу, где в инструкции к постановке описывалось, как парень должен был подарить страстный поцелуй не слишком сопротивляющемуся камердинеру, после чего занавес второго акта опускался под бурные аплодисменты.

— Репетиция — жизненно важная часть художественного процесса, Берти.

— Пусть будет так, но почему Дживс должен играть этого неразборчивого в связях камердинера?

Фиппи закатил глаза от моей тупости, тем самым задев самолюбие Вустера глубоко и колко.

— Это называется «типизация», старина. Или ты не слишком увлекаешься театром, не так ли?

— Да, но персонаж камердинера на самом деле женщина. У тебя по меньшей мере пятнадцать штук горничных и разных девчонок, снующих тут и там. Почему бы не пригласить одну из них на главную роль.

— О, никто из них не смог бы сыграть убедительного камердинера.

— Осмелюсь сказать, что любая из них лучше подошла бы в качестве камердинера, чем Дживс в качестве женщины.

— Напротив, сэр, в школьные годы я выступал в роли Юм-Юм в постановке «Микадо», получив более чем благосклонное признание критиков, — вставил Дживс.

Я резко повернулся к нему в изумлении.
— Ты хочешь сказать, что ты действительно собираешься участвовать в этой глупости?

— Должен признаться, что нашел временную смену обязанностей довольно приятной, сэр. — (Тут я бросил подозрительный взгляд на бравого Фиппи.) — Но если у вас есть возражения против этого, я, конечно, буду придерживаться ваших желаний.

Теперь передо мной стояла дилемма, если таковая вообще существовала. Что я должен был сделать: разочаровать Дживса или молча страдать до конца уик-энда, наблюдая, как Фиппи тискает его и пускает слюни? Конечно, было только одно разумное решение: поверить, что натиск яростного ухаживания Фиппи не сможет поколебать намеченную им цель.

— Нет, нет, Дживс. Я знаю, что лучше не лишать тебя маленьких радостей, которые согревают сердце. Продолжай, если хочешь.

— Осмелюсь сделать предложение, сэр, если текущий кастинг вам не нравится, вы могли бы выдвинуть альтернативный вариант.

— Да, Дживс, но мы только что установили, что роль камердинера должен играть ты.

— Я думал о другой роли, сэр. Роль лорда Джона Бристоу-Пемберли.

— Кого?

— Это персонаж, которого вы с лордом Филбертом предпочитаете называть «парень».

— А?

— Человек, который целует камердинера, сэр. Я понимаю, что у вас есть некоторые возражения против того, как это изобразил лорд Филберт.

— Что-что? А, точно. Именно так.

Я встал перед нашим хозяином, расправив плечи.
— Фиппи, я не позволю тебе целоваться с моим камердинером.

Он непонимающе моргнул.
— Почему?

— Потому что это неправильно, черт возьми.

— Да ну, Берти, это всего лишь игра.

Старая башка дико завертелась в поисках железного опровержения.
— Я понимаю, что это всего лишь игра, но осмелюсь сказать, что если кто-то и поцелует Дживса, то только я. Это будет правильно.

Брови Фиппи взлетели вверх, обнажая печальную истину, что мои аргументы были не совсем такими логичными, какими они казались моей собственной голове. Тем не менее он решительно кивнул Дживсу.

— Великолепно, — сказал он. — Это даст мне возможность стать режиссером. Давайте начнем с того, что было перед поцелуем.

Ошеломленный тем, во что я вляпался, я повернулся к Дживсу. Я был в полной растерянности, не зная, куда деть руки и ноги.

Выражение его лица было бесстрастным.
— Мы не должны, сэр.

— Нет?

Признаюсь, я почувствовал, как старый сундук опустел от своего рода разочарования.
— Пусть так, раз ты думаешь, что это к лучшему. Фиппи, похоже, Дживс предпочел бы поцеловать тебя.

— Я вовсе не это имел в виду, сэр. Я просто продолжал свою роль.

— А?

— Из сценария.
Он указал на пункт на странице, который гласил: «ДЖОНС (застенчиво): Мы не должны, сэр».

— Ах, да. Чудненько. Тогда я скажу слова из своей роли, хорошо?

— Да, сэр.

Я скосил глаза на страницу и выпалил:
— Если я не поцелую тебя сию же минуту, Джонс, то я, кажется, умру.

В этот момент я дошел до пикантной части режиссуры и, пытаясь следовать ей, наклонился к Дживсу, заставив того испуганно отпрянуть назад. Я усмирил свои нервы, решив лучше оценить расстояние со второй попытки, и, приблизившись, коротко чмокнул его в губы.

Это ни в коем случае не был хороший поцелуй из-за покачивания, скованности и смыкания носов, но это была восхитительная первая попытка. И, осмелюсь сказать, лучше я, чем Фиппи.

Кстати, наш бесстрашный режиссер был не в восторге от этой игры.
— Нет, нет, нет, — воскликнул он, качая головой со смесью гнева и разочарования, — это совсем не годится. У тебя был такой вид, как будто ему на лицо села муха, и ты пытался раздавить ее своими губами.

— Черт возьми, Фиппи...

— Попробуй еще раз, — рявкнул он, и в его тоне прозвучало совсем по-тетушкиному: — и на этот раз сделай все правильно.

Я повернулся к Дживсу с несчастным выражением лица, чувствуя себя довольно подавленным необходимостью выступать.

— Если я могу дать вам несколько советов, сэр, сцена могла бы получиться лучше, если бы вы сосредоточились на том, чтобы погрузиться в роль. Попробуйте представить, например, что вы богатый молодой джентльмен, давно не проявляющий интереса к любви, который стал зависеть от своего камердинера до такой степени, что не может прожить и дня без него. Камердинер обеспечил вам всю заботу и дружеское общение, которых можно было бы ожидать от спутника жизни, и теперь, благодаря стечению необычных обстоятельств, вы пришли к пониманию, что этот джентльмен джентльмена может прийти, чтобы удовлетворить и ваши низменные потребности.

Последнюю фразу он предварил легким покашливанием, которое обычно сопровождало любое замечание с оттенком неприличия.

— По-моему, это натяжка, Дживс, но я, конечно, попробую.

— Очень хорошо, сэр.

Я зажмурился и представил себе все это, смутно воспринимая жалобные возражения Фиппи.

— Послушай, Дживс, я режиссер или нет?

— Простите мою самонадеянность, сэр, я не собирался подрывать ваш авторитет. Я просто дал несколько советов коллеге-актеру.

— А, только это? Хорошо, тогда очень хорошо. Ты уже вошел в роль, Берти?

Я открыл глаза и с удивлением обнаружил, что вхождение в упомянутый персонаж оказалось гораздо меньшим скачком, чем я предполагал вначале. И когда Дживс стоял передо мной, выглядя таким правильным, умным и сочувствующим моему бедственному положению, я осознал, что фрагмент о «низменных потребностях» было особенно легко воспроизвести.

— Ладно, — сказал Фиппи, — давайте вернемся к эпизоду перед поцелуем.

— Мы не должны, сэр, — продекламировал Дживс, выгнув бровь, что, казалось, было намеком на приглашение.

Я немного запнулся, и мне пришлось посмотреть на страницу, чтобы вспомнить свою реплику. Когда я снова поднял глаза, простой намек на полуулыбку на губах Дживса чуть не лишил меня самообладания.

— Если я не поцелую тебя сию же минуту, Дживс, я, кажется, умру, — сказал я, и это было правдой.

Полностью погрузившись в этот момент, я подплыл вперед и заключил его в свои объятия, запечатлев Лучший-Поцелуй-Из-Поцелуев на его верных губах. Упомянутый поцелуй вызвал удивительно восхитительную череду реакций в вустеровском корпусе, не последней из которых была серия вспышек света за веками. Когда я почувствовал, как руки Дживса скользнули по моей спине и крепче сжали объятия, частота и яркость этих огней значительно возросли.

Следующее, что я помню, это то, что я приходил в сознание, а Дживс помогал мне добраться до ближайшего дивана.

— О, это было чудесно, — воскликнул Фиппи, от души аплодируя. — Просто изумительно. И обморок в конце был потрясающим штрихом, хотя я думаю, что, возможно, именно Дживс, будучи женщиной в дуэте, должен был упасть в обморок.

— Отличное предложение, — сказал Дживс, материализуясь рядом со мной, чтобы вложить стакан шотландского виски в мои трясущиеся руки. — Мы постараемся внести изменения в будущие выступления.

— Это просто потряска. Если мы будем репетировать весь день, то к вечеру сцена будет готова. Знаете, мама и ее друзья должны вернуться из города, и я уверен, что они будут в восторге от посещения нашего театра после ужина. Это так волнующе! Я должен сообщить персоналу!

С этими словами Фиппи выпорхнул из комнаты, оставив нас с Дживсом наедине.

***

— Черт возьми, Дживс. Я знаю, что вызвался на это добровольно, но у меня нет никакого желания разгуливать в маскарадном костюме перед леди Фиппс-Фотерингей-Фиппс и прочими примазавшимися.

— И у меня тоже, сэр.
— Итак, что же нам делать?

— Я бы предположил, что своевременная доставка телеграммы из города, призывающей нас вернуться из-за каких-то фиктивных семейных дел, была бы наиболее целесообразным курсом действий.

— Отличная идея, Дживс. В точку, как обычно. Ты можешь это проделать?

— Я уже взял на себя смелость организовать это, сэр.

— Послушай, ты круче, чем когда-либо! Ты хочешь сказать, что заранее предусмотрел настоятельную необходимость сбежать из Нортумберленда и его жалкого выводка Ф-Ф-Фс?

— Я действительно предвидел такой поворот событий, сэр.

— Ты абсолютное чудо, Дживс. Отдаю тебе дань уважения как гению среди людей. И, осмелюсь сказать, ты вполне способный педагог по актерскому мастерству. Почему, когда мы разыгрывали эту сцену, я чувствовал себя так, как будто я действительно тот парень, который влюбился в своего камердинера?

Дживс вздохнул, олицетворяя ту степень усталого разочарования, которую он не выражал с тех пор, как три года назад я две недели настаивал на ношении розовых гетр.

— Это техника, известная как «метод актерского мастерства», изобретенная известным русским режиссером Станиславским, — объяснил он. — Она основана на способности актера вызывать сильное сочувствие к персонажу, которого он изображает.

— Ага! Это все объясняет, — я кивнул с облегчением, благодарный за то, что у меня есть рациональное оправдание страсти, которая так внезапно расцвела в моей груди по отношению к прилежному к. — Так значит, это сотрется?

— Сотрется, сэр?

— Ну, в смысле, выветрится. То есть эта сильная эмпатия, о которой ты говорил, пройдет со временем?

Он снова вздохнул.
— Необязательно, сэр.

— Ну, вообще-то странно.

— Сэр, вы пытались обдумать, как я предложил, причину ваших возражений против любовных ухаживаний лорда Филберта по отношению ко мне?

— Действительно, я это сделал, хотя мы оба, похоже, ошибались на этом фронте. Он не может быть слишком увлечен тобой, если отказался от привилегии поцеловать тебя в губы, даже не проронив искренней слезы.

— Тем не менее, сэр...

— О, ладно, — сказал я, роясь в кармане брюк и просматривая список, который я составил. — Я все обдумал и записал. Сам не могу в этом разобраться.

Дживс внимательно просмотрел список, его губы на мгновение сжались так, что казалось, будто он сдерживает улыбку.

— Я не совсем понял, что вы имели в виду, когда говорили, что чувствовали что-то «неопределимое», сэр. Я всегда знал, что вы чувствуете себя вполне определенным и уверенным в своей собственной личности.

— Я пытался обрисовать этим словом не молодого Бертрама, а эмоцию, связанную с ним, — пояснил я.

— Понимаю. А испытывали ли вы эту загадочную эмоцию в случаях, дополняющих ее исходный порыв?

— Пожалуй да. Я замечал это неопределимое «что-то» несколько раз в течение дня, подскакивая во время особенно странного разговора за ужином, а затем снова сегодня утром, когда я ворвался в эту самую комнату и обнаружил, что Фиппи крадется к тебе, как буйвол в период течки.

— И есть ли у вас еще какие-нибудь эмоции, чтобы добавить их к списку? Чувства, возможно, вызванные нашим драматическим представлением?

Этот вопрос заставил меня заколебаться. У меня, черт возьми, действительно были чувства подобного рода, но это было совсем не то, ради чего можно установить перо на страницу, несмотря на связанную с ними приятную перспективу наблюдать, как щеки Дживса заливаются самым насыщенным пунцовым румянцем, какой только можно вообразить.

— Да, — сказал я наконец, — но они по своей природе непригодны для увековечения в печати.

— Прекрасно понимаю, сэр. Но, с вашего позволения, я бы предположил, что «неопределимой» эмоцией, на которую вы ссылаетесь, возможно, является ревность.

— Ревность, вот как? Старое зеленоглазое ч.? — я обдумал это слово, примеряя его, как новую спортивную куртку. Подошло, как мечта. — Да, точно. Это то самое.

— Тогда позвольте мне процитировать вам исправленный список: «Паникующий, оскорбленный, ревнивый (в повторяющемся качестве), раздраженный, преданный, угрюмый, взволнованный и отчаявшийся». Вам о чем-нибудь говорит этот шаблон?

— Как и прежде, Дживс, он представляет собой полнейшую загадку. Я никогда не был силен в анаграммах.

— Я мог бы предложить вам рассматривать эти реакции как объединенные общей эмоциональной мотивацией.

— Все еще без понятия.

— Представьте, например, как лорд Бристоу-Пемберли — «парень» — вероятно, отреагировал, когда его предполагаемая невеста, мисс Прайс, была бы обнаружена флиртующей с Джонсом — камердинером — в первом акте «Миссис Сэр»?

Я поразмыслил, ответ пришел с удивительной быстротой.
— Ну, он бы отреагировал в точной последовательности, указанной выше.

— Совершенно верно, сэр. И почему он так отреагировал бы?

— Ну, потому что он был влюблен в камердинера, конечно, только в то время он, вероятно, был слишком глуп, чтобы оценить упомянутую купель скорби как зов сирены истинной любви.

— Правильная оценка, сэр.
Он протянул мне список и выжидающе посмотрел на меня.

— Итак, ты намекаешь, — сделал я вывод, — что я вел себя так, как будто был влюблен в тебя.

Он снова вздохнул, хотя на этот раз скорее с облегчением.
— Совершенно верно, сэр.

— Ну, в этом вообще нет никакого чертова смысла. Не прошло и получаса, как твой метод актерского мастерства впервые заставил мою грудь наполниться искренним желанием и еще чем-то там, но, оказывается, я веду себя как влюбленный щенок уже несколько дней.

Облегчение испарилось с его лица.
— Я полагаю, что было бы точнее заменить этот срок на слово «годы», сэр.

— Годы, Дживс?
— Да, сэр.

— Ты хочешь сказать, что я влюблен в тебя без моего ведома в течение нескольких лет?

— Да, сэр.
— С ума сойти.
— Да, сэр.
— Но черт возьми, Дживс, почему ты мне не сказал?

— Я почувствовал, что для вас было бы предпочтительнее реализовать эту догадку самостоятельно.

— Отсюда многочисленные хитросплетения дедукции, через которые ты меня так недавно убеждал перескочить без твоего обычного преимущества разъяснения.

— Совершенно верно, сэр.

Я нахмурился, так как ситуация начала обретать форму.
— Ну, это довольно неловко, не так ли?

— Сэр?

— То что я влюблен в тебя. До сих пор ты держался бодрячком, но я боюсь, что теперь, когда я, наконец, в курсе, обстоятельства изменятся.

— Это не смущает меня, если вы на это намекаете, сэр.
— Так ты не бросишь меня?
— Совершенно очевидно, что нет, сэр.

— Что ж, это очень хорошая новость. И я клянусь тебе, Дживс, что я не Фиппи. Я не буду предпринимать никаких шагов, чтобы домогаться тебя или каким-либо образом заставлять тебя превышать твои обычные обязанности.

Дживс нахмурился и скользнул через комнату, чтобы принести мне новую порцию скотча.

— Я надеюсь, вы понимаете, сэр, что я бы никогда не стал подстрекать вас к этому прозрению, если бы считал, что оно причинит вам какую-либо боль.

— Ну, в конце концов, можно было только ожидать всплеска тоски. Но я обещаю держать это в секрете, так?

— Что я пытаюсь выразить, сэр, так это то, что ваши чувства ко мне ни в коем случае не односторонни.

— Что?

— Я хочу сказать, что им отвечают взаимностью. И очень страстно.

Боюсь, что в тот момент я выглядел нелепо, открывая и закрывая рот, как золотая рыбка. Но, к счастью, Дживс, похоже, не возражал, потому что не отказался от своего заявления.

— Ты хочешь сказать, Дживс, что влюблен в меня?
— Да, сэр.
— Страстно?

— О да, сэр.
Здесь он покраснел, вызвав шевеление в моих брюках, одновременно с учащенным биением сердца и головокружением.

— Ну, это взаимовыгодно, не так ли?

Он устоял перед искушением подавить легкую улыбку.
— Совершенно верно, сэр.

— Я думаю, — сказал я с озорным видом, — что мы должны еще раз отрепетировать нашу сцену на случай, если вдруг твоя телеграмма потеряется и нам придется выступать.

— Самый благоразумный курс действий, сэр.
— Может, обойдемся без диалога?
— С удовольствием, сэр.

Он наклонился вперед, и мы уже собирались насладиться начальным вкусом нашей взаимной л. без признаков притворства или стыда, но тут Фиппи так некстати ворвался в комнату.

— Хватит пока репетировать, родненькие вы мои! Пришло время обедать. Мы возобновим наши усилия в час дня, начиная с музыкального номера. Я надеюсь, ты сможешь спеть басовую партию, Берти, потому что Дживс должен петь теноровую.

К нашему обоюдному разочарованию, он выпроводил нас из комнаты.

***

Телеграмма Дживса пришла сразу после ланча, к радости всех, кроме бедняги Фиппи, который казался неподдельно подавленным. Менее чем через полчаса Дживс уже загружал наш багаж в машину, готовясь к нашему возвращению.

— Я не могу не удивляться, Дживс, — размышлял я, прислонившись спиной к машине, наслаждаясь сигаретой и наблюдая за проплывающими облаками. — Если я действительно был неосознанно влюблен все эти годы, почему ты так долго ждал, чтобы подвигнуть меня в упомянутом откровении? Может быть, свою собственную привязанность ты осознал только недавно?

— Нет, сэр. Моя привязанность к вам продолжается, по крайней мере, так же долго, как и ваша ко мне.

— Тогда почему сейчас? Какое вдохновение побудило тебя привести шестеренки в движение?

— Ну, сэр, часто говорят, что терпение — это добродетель.

— И эта добродетель сама по себе является наградой.

— Именно так, сэр. Но поскольку мы оба были такими добродетельными и терпеливыми, я недавно пришел к мнению, что мы заслужили право перейти к этапу вознаграждения за труды.

— Я рад, что ты пришел, Дживс, к такому чертовски хорошему мнению, каким оно оказалось.

— Спасибо, сэр.

— В качестве выражения моей благодарности я мог бы обратить твое внимание на то сафари в Новой Зеландии, о котором ты так мечтал.

— Я полагаю, вы имеете в виду Кению, сэр?

— В точку. Как скажешь. На сколько рассчитываешь? На неделю?

— Я бы предположил, что было бы желательно минимум две недели, сэр.

— Значит, две недели.

— Очень хорошо, сэр.

Видя его таким довольным, я наклонился, чтобы воспользоваться преимуществами вышеупомянутой уступки, но в этот момент Фиппи выскочил из вестибюля и спустился на подъездную дорожку.

— О, Берти, старина, я рад, что застал тебя!

— В чем дело? — вустеровское нетерпение просвечивало сквозь меня, как сияние розовых неонов в Нью-Йорке.

— В следующий раз, когда придешь в «Трутни», не будешь ли ты так любезен попросить Уфи прислать чек сюда? Я не вернусь в город еще несколько недель.

— Чек? Какой чек?

— О, разве ты не знал? Я держал пари с Уфи, что я смогу заставить тебя поцеловать Дживса в эти выходные. На сто фунтов! Он будет просто в ярости! — Тут Фиппи разразился дурацким хихиканьем.

Я, однако, недовольно прищурился и взглянул на Дживса, который изучал камешек гравия рядом со своими ботинками.

— И могу я спросить, кто предложил тебе это выгодное пари?

— Сначала — мой дворецкий Кумбс, — сказал Фиппи, опровергая мою первоначальную гипотезу, — но я понятия не имел, как все это осуществить. Поэтому я сообщил об этом Дживсу, как только вы приехали, и, конечно же, он в мгновение ока разработал план. Цитология индивидуума и все такое. Он потрясающий, твой Дживс.

— О да, — ответил я сквозь стиснутые зубы. — Потрясающий.

Когда Фиппи умчался, я повернулся к Дживсу с мстительным взглядом.

— Меня использовали, — сказал я. — Использовали и манипулировали мной.

У Дживса, по крайней мере, хватило здравого смысла выглядеть пристыженным.

— Боюсь, что это утверждение недалеко от истины, сэр.

— И я полагаю, ты знаешь дворецкого по «Ганимеду»?

— Да, сэр. Мы с Кумбсом вместе работаем в Комитете по элегантной одежде. Он упомянул о желании его светлости одержать денежную победу над мистером Проссером, и я взял на себя смелость предложить этот план в качестве решения.

— Так это ты раскрыл Фиппи секрет, как сделать Вустера козлом отпущения.

— Да, сэр.

— И рекомендовал ему посвятить побольше времени в разговоре достоинствам твоей примечательной задницы, от которой отскакивают соверены?

— Прошу прощения, сэр?
Его глаза были как у затравленной лисы, которая, считая себя умной, замаскировалась под гончую во время охоты в Кворне*****, но очень скоро обнаружила, что лошади затоптали насмерть гораздо больше гончих, чем лисиц, и те тоже обрели верную гибель после длительной погони.

— Нет, ничего, — поспешил я ответить. По выражению его лица было очевидно, что Дживс не знал некоторых деталей, связанных с выполнением его плана, а это означало, что либо Фиппи был мастером импровизации, либо он слишком увлекся Станиславским. Иными словами, пытаясь вызвать отклик в своей роли пускающего слюнки любителя камердинеров, он проникся этим характером в полную силу.

Посчитав целесообразным, так сказать, исключить этот элемент из беседы, я решил продвинуться вперед.

— Так ты хочешь сказать, что все это было притворством — что Фиппи никогда не жаждал твоих нежных объятий.

— Это крайне маловероятно, сэр.

Как мало он знал! Такова была общая линия моих мыслей, но я воздержался от того, чтобы высказать их вслух. Вместо этого я выдвинул вопрос, который мучил меня с самого начала этого странного поворота событий.

— И столь же апокрифичной — если это то слово, которое мне нужно, — была твоя заявленная привязанность ко мне?

— Напротив, сэр, — Дживс выглядел крайне оскорбленным. — Мои чувства к вам именно такие, какие я выразил.

Хотя это заверение и успокоило меня, я продолжал настаивать.
— И все же ты жестоко оскорбил меня, используя Фиппи, чтобы манипулировать мной, как дурацкой марионеткой.

— Я должен признаться, что это так, сэр.

— Предвидя конечный результат — солидный выигрыш и прекрасную возможность соблазнить твоего ничего не подозревающего работодателя.

— Боюсь, что так, сэр.

Я кивнул и выпрямился.
— О том двухнедельном сафари в Румынии...

— Да, сэр?

Я ощутил глубину его раскаяния по тому факту, что он не пытался меня поправить.
— Пусть будет месяц.

Затаенное дыхание Дживса сменилось вздохом облегчения, и он улыбнулся так открыто, как я никогда не замечал за все время нашего знакомства.

— Очень хорошо, сэр.

— Ты всё организуешь, как только мы вернемся в город.

— Конечно, сэр.

— И пока ты будешь этим заниматься, мне понадобятся билеты в ложу на двоих на вечернее представление «Миссис Сэр». Я бы хотел посмотреть, из-за чего весь сыр-бор.

— Я с удовольствием окажу вам услугу, сэр.

— И еще кое-что...
— Да, сэр?

Я шагнул вперед, зажимая его в угол дверцы машины, и осыпал самыми пылкими поцелуями, какие только может предпринять парень. К счастью, мне удалось не упасть в обморок во время этого захода, и я отстранился, оставив его запыхавшимся и крепко сжавшим вустеровские бедра.

— Знаешь, Фиппи был прав в одном, — заметил я, все еще пытаясь отдышаться.

— Сэр?

— Ты, мой дорогой, сексуальное чудовище.

— Спасибо, сэр, — ответил Дживс с поклоном и, проводив меня на пассажирское сиденье, повез нас обратно в город.

Конец