Work Text:
Хаято в мафии с детства: еще мелким видел «серьезных дядек» в отглаженных почти до хруста рубашках под идеально черными пиджаками, темных очках даже в помещении с приглушенным светом — снимали ли они их наедине с отцом и кругом его приближенных, оставалось для него неизвестным. Видел, играл для них на фортепьяно в состоянии замутненного сознания, смазанно отмечая под полами пиджаков кобуры с пистолетами — им полагалось сдавать оружие, входя в дом своего дона, но некоторым он спускал это с рук, тем, в ком был категорично уверен.
Он знает, как долго и принципиально мафия может преследовать человека, и как однозначен приказ при побеге: кем бы ты ни был, ты владеешь знаниями и вынес их в мир вовне, безопасность Семьи превыше всего, значит, ты подлежишь устранению. Неважно, что ты ребенок, причем ребенок дона, единственный сын и потенциальный наследник в необозримом будущем (патриархат и в Италии патриархат, сестра подходила лучше, но у нее не было ни шанса заявить это). Возможно — только возможно — отец признает тебя ничего не знающим, безопасным и примет обратно провинившимся пацаном, словно и не было ничего — «наигрался и хватит, больше так не пугай». Привяжет к себе еще крепче, чем раньше, ведь теперь вы оба будете знать, что ты совсем не метафорически жизнью ему обязан за амнистию, а не родство, и по щелчку можешь ее потерять.
Хаято в мафии с детства и с детства от нее убегает. Давно можно было забыть о том, чтобы просто сунуть в воду концы и осесть тихой мышью, оставалось только извернуться и занять позицию выше, заиметь покровительство, от которого отец не решился бы откусить. Хаято ищет долго, слушает и фильтрует разговоры на итальянском, немецком, французском бесконечной длины в поисках варианта. Черт возьми, он даже на кокни выучился говорить, как амбициозный парнишка из маргинализированных меньшинств и почти пролез поближе к триаде, но все сорвалось, и бежать пришлось втрое быстрее, чем раньше.
Неожиданный вариант обогнать не пойми откуда нарисовавшегося нового наследничка Вонголы в лице хилого пацана виделся стоящим усилий и таковым оказался, хоть и совершенно не так, как он ожидал. После этого вот «наследничка», в смысле, будущего Десятого босса все и пошло кувырком.
Вот надо было ему втягивать в это бесконечного оптимиста, который мафию явно и на картинках не видел. Он же ну совсем не понимает, во что вписался, и даже этого не скрывает. Ладно Десятый, оказавшийся настолько несведущим, насколько он ожидал — у него теперь есть сам Хаято и известнейший киллер в учителях, он может расслабиться хотя бы на треть. Сначала, правда, тоже до конца осознать придется, но в его случае донести информацию будет проще: у него веры побольше, он готов ее воспринять порционно и медленно.
Об Ямамото же она билась напрочь и обратно отскакивала от непробиваемого наивного оптимизма. И вот надо же было боссу вот этого вот, всем естеством противящегося пониманию положения дел, протащить в их новообразованную Семью под условный присмотр самого Хаято, потому что ну понятно же, что он тут единственный, кроме Реборна, видящий ситуацию целиком, а значит, ответственен.
И вот надо же было «придурку» тереться с ними, как будто больше поговорить не с кем — парень он популярный среди сверстников, пусть бы и слился к своим спортсменам, видящим в нем восходящую звезду, как Хаято в Десятом, и лишил его лишнего беспокойства. Так нет же, как не понимал, так и не понял, зато сам Гокудера, к ужасу своему, привыкать начал, что он постоянно с ними рядом вырастает, как тень или какой-нибудь корневой отросток. Не заметил, как нормой жизни стало то, что костяком и центром будущего поколения Вонголы станут не они с Десятым вдвоем, а их троица с прилипшим и сросшимся Ямамото.
Он вообще ничего не заметил почти, пока их не стало семеро, пока на них не свалились половинки колец и необходимость склеить их в целое, пока дурак Ямамото не оказался посреди воды перед известнейшим мечником поколения. Пока не смог только к середине сражения четко увидеть, что что-то не так. Вода. Ее было больше, намного больше, чем быть должно было. Это не «управляй, пока не управляет другой», это примитивное «утопи или будь утоплен»: уровня бы хватило. Если бы Хаято видел сейчас лицо их кандидата в Десятые, он бы точно натолкнулся на гаденькую высокомерную ухмылку и лицо захотел бы тут же разбить.
Парню конец. Его вот этому по-детски наивному вроде-другу, за которого он случайно оказался перед собой же в ответе, конец. Его банально некрасиво и абсолютно ублюдски подставили, и распорядительницам явно этот факт до звезды. Еще бы — они тут ради знакомого им хотя бы косвенно приемного сына босса, а не кучки сомнительных школьников.
Зато Хаято здесь ради них. Ради Десятого, да, но вместе с ним ради каждого из тех, на кого он укажет. Потому что случилось страшнейшее, и он правда «осел» на месте, он позволил себе привыкнуть к повседневности, которую в глаза никогда не видел. Он ни на миг не забывал о нюансах и жестокости мафии, оставался частью ее каждой секундой — вытравить ее из него было бы уже невозможно; но начал смутно осознавать, что ему вообще-то пятнадцать и он по общечеловеческим меркам подросток, почти ребенок. И сам он мог быть таким же вот Ямамото, беззаботным и верящим в лучшее, родись он в другой семье.
Не родился.
И от этого только дерьмовее становится, когда тот оступается, проскальзывает ботинком и с громким отвратительным звуком летит прямо в воду. И не всплывает. Не всплывает, зараза такая. Вставай, идиот, поднимайся, лезь обратно на чертов камень, кусок бетона или на чем ты там стоял, и разберись уже с этим. Господи, да сдайся, в конце концов, похерив к дьяволу все их усилия, но просто выйди живым. Если он не всплывет сейчас, Скуало его добьет: у него цель, у него приказ, он наверняка и парней его возраста, парочку минимум, ранил; одним больше — одним меньше, смысла не делает, помрет и помрет, правила не он составлял.
Ямамото далеко не слабак, к тому же упрямый, как хрен знает кто, он встанет и надерет ему задницу, обязательно надерет. Не потому что прозрел резко и неожиданно, а потому что кто бы не стал, когда его явно убить собираются. Он же понимает, что помрет там, если не придумает что-то прямо сейчас, правда же? Понимает, что эта часть «ролплею с ребятами мафию» превратилась в «а вот эти доролплеились и серьезно хотят нас убить»?
Прошла, наверное, секунда какая-то, а Хаято уже представил, как выносит к черту ограду, врывается туда и ныряет за этим придурком, вытягивая его за черту сражения, хорошенько приложив ладонью по темечку, и сбрасывает перед Десятым, чтоб хоть тот ему доступным для современных подростков, не выросших в криминальной среде, языком объяснил, насколько сейчас все серьезно.
… Хорошо, возможно, он недооценивал Ямамото. Придурок и встал, и величайшего мечника неожиданно победил, даже сдаваться не пришлось. Пришлось наблюдать, как он пытается снова влезть в воду за поверженным противником и вытянуть его из нее вслед за собой. Старые установки вроде «не твоя Семья — так и не лезь с непрошенной помощью» об него больше не бьются: разбились давным-давно уже, Хаято уже сжился с тем, насколько непосредственным может быть Ямамото в своем видении ситуации и людей. Он просто не видел в Скуало врага даже после сражения, которое серьезным и «настоящим» — Гокудера по глазам видел — признал и принял. Соперника, побежденного оппонента в соревновании — да; кого-то, кого стоит ранить или оставить в опасности, пресекая угрозу с его стороны, — нет.
И Хаято осознает, что гордится этим решением, что с ним согласен. Дурацкая улыбка Ямамото, ввалившегося к ним прямо в мокрой одежде и хлюпающего в ней водой, почему-то даже не раздражает совсем, скорее попросту успокаивает: он все еще прежний, он не изменился; и даже огрызаться на него не очень-то хочется, разве что когда он лезет радостно мочить его бинты, втягивая в общие объятья.
Хаято в мафии с детства, он видел ее изнутри много раз, напрямую сталкивался с трудностями побега от ее вездесущего взгляда, он знает, какой она быть должна, и то, что он видит сейчас — какой-то сбивающий с толку фарс с незрелыми школьниками, которых вот-вот столкнут с жестокой реальностью. И он все еще ощущает ответственность — Десятый случайно собрал их вокруг себя, а он, Гокудера, сам выбирал стать правой рукой неопытного еще наследника, сам взвалил на себя ответственность за последствия. И за непрошибаемость Ямамото, которая точно надломится, стоит ему до конца осознать, во что он ввязался.
Только «придурок, ты об нее убьешься» незаметно перетекло в «придурок, если ты об нее убьешься, я тебя сам добью» — Хаято так и не научился разбираться в своих же эмоциях и превращать их в слова: в мафии такому учат в последнюю очередь, а он сбежал до начала курса.