Work Text:
Пот растекается слизью, обволакивая тело, не давая закрыться ни векам, ни губам, расходится пленкой, как целлофан, который от любого более сильного растяжения порвется. Но тело под ним живое, оно дышит и в такт дыханию соответствующе поднимается и опускается. Глаза все еще видят эту кромешную тьму перед собой. В горле ком, даже если хочется кричать.
Однако не хочется. Есть силы кричать, но само его тело предательски знает, что страшнее крика и истошных воплей не проронить ни звука. Это лишает возможности подать знак о своем присутствии, выплеснуть ту тревогу, которая неустанно копится вместе с той необузданной силой и бурлит в крови, растекаясь по венам. И остаешься один на один в уродливой и склизкой тишине, что даже не дает услышать собственного тела, не то что других, закладывая наглухо уши, держа в своих тисках, обнажая перед собой.
Постепенно эта тишина душит, утягивая пленку будто узел на целлофановом пакете, да нет и звука борьбы или попыток втянуть воздух в легкие. Ни слез. Никаких следов о себе не останется.
Вот так и уходит кислород, а Баам, словно находясь все это время в состоянии между сном и реальностью, не помнит, что вскочил на кровати, тяжело дыша, как кошмар окончился, а он проснулся. Больше галлюцинация, чем результат работы спящего организма, но тревожно работающего мозга. Шум в ушах перекрыл доносящиеся звуки тяжелого дыхания, словно Баам не проснулся, а вынырнул с десятиметровой глубины. Кошмары не проходят, и ты никогда с ними не смиришься. Только привыкнешь к реакции организма и психики на очередную проекцию страхов и тревог.
Пары мгновений достаточно, чтобы до Баама дошло о нынешних обстоятельствах глубокой ночи и работающего светоча рядом. Легкое гудение и синеватое свечение слабо разносятся по комнате - помогает глазам быстрее адаптироваться к окружению. А притупленное осязание напоминает, что нужно сначала умыться. И сменить мокрую от пота футболку тоже не помешало бы.
Поэтому, опуская и без того ватные ноги, Баам призывает светоч. Адепт света он или нет, но Кун ему один такой отдал, оправдав это банальной мобильностью и удобством. Проводник в любом случае был рад подарку от своего стратега, но то, что он действительно имел непосредственное применение по-своему приятно отзывалось в груди. Не просто так валялся забытым. Сменив одежду, лицо обдает бутыльная питьевая вода. Добраться до ванной и обратно сил просто не хватит. Это не тот случай, когда те самые поглощенные или взрощенные силы хоть что-то да дельное давали.
Это приводит к этому, что, решившись подняться с кровати и добраться до светоча и вторгнувшись в гудящее и все из себя светящееся синевой пространство, взгляд все-таки цепляется за силуэт на периферии, да сами ватные ноги движутся в том направлении. Баам только отчасти осознает момент, когда укладывает голову на плечо адепта света, а руки сами обвиваются вокруг чужой талии. Вяло, но цепко.
Кун не спрашивает причины. Можно сказать, что даже не реагирует толком, если бы руки на мгновение не прекратили парить над клавиатурой. Это бессмысленно с той точки зрения, что поведение Баама говорит за него. Приди он по конкретному вопросу – не было таким тихим откровением и подобием бездомного щенка, просящего ласки. Конкретно с этим он слишком хорошо знаком. К сожалению, быть может.
Агеро также знает, что убеждать о скором завершении работы тоже бесполезно. Тот не сдвинется, словно приклеили к его телу до тех пор, пока адепт света не соизволит подняться со своего рабочего места.
Поэтому Кун молчит и оставляет все как есть. Это все, что может сделать, даже если хочет дать больше: спросить, поинтересоваться хотя бы. Но такой ход действий ничего не давал, исходя из прошлого опыта. Не в первый раз, а Агеро на своих ошибках учится, даже если для него не поддается объяснению каким образом Баама полное молчание успокаивает. Ему это необходимо – он даст.
Бааму же правда этого достаточно. Понимать, что та гнетущая тишина не является реальной, в отличие от этой приятно убаюкивающей тихим гудением светоча и клацанья по клавиатуре, мерным дыханием и слабым теплом родного чужого тела. Это не обволакивающая с ног до головы липкость, перекрывающая воздух, а легко накрывающее одеяло, теплое и мягкое.
Он не помнит момента, когда снова заснул. Баам помнит только две вещи: ему ничего не снилось и первым услышанным звуком после пробуждения было чужое сердцебиение в теплой груди, прижатой к его собственному уху. А зрению и осязанию нужно время для адаптации, чтобы почувствовать руки на спине и увидеть голубую копну волос и прикрытые глаза с каймой светлых ресниц.
Баам вздыхает и слышит себя самого, а стук чужого сердца не прекращается.
Этого присутствия достаточно.