Work Text:
[ Системное предупреждение: автор двинутый графоман, не претендующий абсолютно ни на что, и вы сами взялись это прочитать. Взаимодействуют OG! Мобэй-Цзюнь/ OG! Шан Цинхуа, но как шип сюда это не впишешь, поскольку прописываются не романтические взаимоотношения. TW: удушение, (!спойлер алерт!) смерть одного из персонажей, возможно ООС. Приятного (насколько подобное пожелание в данном случае уместно – не знаю) прочтения ^^ ]
Поздний вечер. Одиноко горящая на столе свеча – единственный источник света и тепла в покоях повелителя ледяного царства. Её пламя еле заметно колыхается от потока воздуха, вызванного открывшейся дверью. Кто угодно, зашедший сюда сейчас, ощутил бы явное напряжение: два человека, волею судеб встретившиеся здесь сегодня, не очень-то рады видеть друг друга.
Шан Цинхуа сдержанно и неторопливо входит в давно знакомую комнату. Неслышно закрывается дверь. Лёгкий кивок головой.
– Мой король.
Карие глаза слегка сужаются, пристально глядя на статную и величественную фигуру Мобэй-Цзюня. До боли знакомый и привычный образ. Причём «до боли» во всех смыслах. Цинхуа ещё не знает, для чего его позвали на этот раз, но уже готов ко всему наихудшему. Привычка думать наперёд давно стала незаменимым сопровождением, лейтмотивом его жизни. Не расслабляться ни на секунду. Кто знает, что может произойти в следующее мгновение? Можно лишь попытаться предугадать.
Мысленно перебирая варианты того, что на этот раз он мог сделать не так и в чём прокололся, Цинхуа пристально смотрит на «Его Величество». Ради этого человека (хотя, сколько можно врать? на самом деле, разумеется, исключительно ради собственного выживания) он заклеймил себя позорным званием предателя, фактически отрёкся от товарищей (товарищей? считал ли он их когда-нибудь таковыми?) и предпочел пресмыкаться перед демонами. Цинхуа обычно прерывал любые подобные внутренние монологи чётким и беспрекословным «у меня не было выбора».
Однако, несмотря на эту, на первый взгляд весьма прочную моральную установку, он давно уже задаётся вопросом, на который никак не может найти однозначного ответа: «А стоит ли оно того?». Неоднозначность… Нет, не расстраивает, это не та эмоция. Она приносит лишь мерзко-неприятное ощущение, которое лорд пика Аньдин и верный шпион повелителя Северных земель Царства демонов уже давно упорно задвигал на самое дно сознания. Шан Цинхуа не уверен, что хочет знать ответ.
Взгляд Цинхуа скользит по широким плечам, небрежно прикрытым тяжёлым плащом, который щедро обшит мехом и украшениями, горделиво выпрямленной спине. Спускается к ногам, которые столь часто и настойчиво старались втоптать его в грязь. Брови чуть дрогнули, недовольно сойдясь у переносицы, но юноша тут же поспешил придать лицу бесстрастное услужливое выражение. Он поднимает глаза на профиль Мобэя, который едва ли можно хорошо рассмотреть при таком скудном освещении. И, тем не менее, демон привычно объединял в своем холодном образе угрожающую властную непоколебимость и чёткую, будто под стать характеру, красоту.
Наконец молчание нарушается, и Шан Цинхуа приходится отвлечься от своих мыслей.
– Цинхуа. Я хотел поговорить.
Мобэй и «поговорить»? Интересное сочетание. Фразы (впрочем, как и всегда) придётся подбирать со всей осторожностью. Цинхуа снова медленно кивает.
– О чём хочет услышать мой король?
Презрительный взгляд светлых и холодных словно лёд глаз устремляется на него из глубины комнаты, заставляя невольно поёжиться. Вопрос обладателя сурового взгляда звучит ничуть не более приятно:
– Почему ты работаешь на меня?
Слова вводят в лёгкий ступор. Пусть Шан Цинхуа и понимал, что разговор сегодня завяжется не на пустом месте, он никак не ожидал, что демон поднимет именно эту тему. Какое-то время слуга молчит. Странно: слова, обычно так легко льющиеся потоком витиеватой и чарующей лжи, сейчас упорно не хотят идти на язык.
Стоявший до этого момента вполоборота, Мобэй, заметив эту неудобную заминку, неспешно развернулся к слуге лицом, скрестив руки на груди и пренебрежительно приподняв подбородок. Голос звучит с толикой отвращения и неприязни. Всегда трудно понять, что вообще у него на уме, да и Цинхуа не хочет пытаться. Чужая душа – потёмки, особенно когда эта душа принадлежит персоне, к которой испытываешь лишь глубокую неприязнь.
Мобэй изобразил что-то похожее на презрительную усмешку.
– Сомневаешься, стоит ли отвечать? Ты родился и вырос среди людей, позже стал заклинателем. Разве не должен такой, как ты, всей душой ненавидеть демонов? Как ты оказался у ног своего врага?
Основания сомневаться перед ответом на коварный вопрос были, и достаточно весомые. «Этот разговор уже точно ни к чему хорошему не приведёт» — тревожно мелькает в потоке мыслей. Разумеется, с самого начала он прислуживал с одной единственной целью – спасти свою ничтожную жизнь, а вместе с тем, при лучшем из сотен возникших в его голове при первой же встрече с повелителем севера сценарии развития событий, добиться власти, богатства и признания. Правдивый ответ, как и в большинстве случаев, сейчас не подойдёт. Ответь слуга так, и смерть станет единственным возможным исходом. С другой стороны, есть ли уже даже на этом этапе диалога, и так с самого начала ощущавшегося как поход по краю ножа, какие-либо иные исходы?.. Цинхуа тихо кашляет в кулак, прерывая эти мысли, и тут же поспешно реабилитируется. Губы озаряет приторная фальшивая улыбка, хотя взгляд сохраняет равнодушный холод.
– Конечно нет, ваше величество. Как вы знаете, я уже давно являюсь вашим покорным слугой, добывая нужную вам информацию на хребте Цанцюн. Полагаю, моя деятельность приносит вам объективную пользу, разве не так? Я предоставляю те данные, к которым у остальных ваших подопечных доступа нет. Соответственно, мм, взамен получаю ваше покровительство. Это... достаточно выгодные взаимоотношения. А раз выгода взаимна, как могу я назвать вас своим врагом?
Цинхуа всегда умел расставить слова так, чтобы речь казалась приятной и гладкой. Гладкой настолько, что зацепиться за слова, придраться к чему-то, было невероятно сложно. К тому же, каждое предложение, каждая строчка активно сдабривались сладкой ложью и лестью, заманивавшими собеседника в паутину неточностей, недоговорок и несостыковок. Он высоко ценил этот свой навык, ведь чаще всего именно правильно составленный проникновенный монолог помогал лорду Аньдин сохранить собственную шкуру. Однако сейчас… Сейчас всё иначе, и уверенность в самом себе даёт еле заметную трещину.
В тишине залы мерный стук каблуков Мобэй-Цзюня и негромкий звон серебристых украшений зловеще отдавался эхом. Неторопливо обходя юношу со спины, Мобэй склоняется над ним. Цинхуа чувствует над ухом его дыхание, опаляющее кожу холодом и страхом. Мобэй говорит медленно, спокойно и вкрадчиво, растягивая слова и будто специально дополнительно нагнетает этим обстановку.
– Полезен ты или нет – этот вопрос оспаривать не приходится. Но ответ на мой вопрос так и не прозвучал.
Мобэй-Цзюнь замер за спиной слуги, больше не двигаясь. Звуки, ненадолго нарушившие гробовую тишину, вновь стихают. Демон делает выжидающую паузу, и, не получив в ответ ни полслова, продолжает. Он редко разбрасывается пафосными речами попусту, но сейчас этот тяжёлый бархатный голос разливается по всему помещению, словно окутывая собеседника, и вовсе не собирается стихать.
– Не прозвучал, потому что ты и не смог бы ответить честно, верно? А ложью на этот счёт я и так сыт по горло, и мы оба прекрасно это осознаем. Так, Цинхуа?
Цинхуа чувствует, как тревожно забилось сердце от лёгкого леденящего прикосновения изящных длинных пальцев к его щеке. Они, словно играючи, небрежно проводят вдоль линии челюсти. Мобэй-Цзюнь заставляет слугу повернуться к нему лицом. Теперь пронзительный взгляд ощущается куда более явно, и Цинхуа не смеет отвести глаз. Губы демона изгибаются в надменной усмешке. Он слегка склоняет голову к плечу, убирая руку от лица Шан Цинхуа и внезапно отталкивает его. Толчок в который, казалось бы, не вложено особой силы, заставляет последнего отшатнуться и сделать полтора шага назад.
– Думаешь, исправное выполнение всех указаний и показушная «верность» – то, ради чего я оставляю тебя при себе? Думаешь, если придерживаться этих негласных правил, я не причиню тебе вреда?
Цинхуа вздёргивает голову. Тёмные глаза снова сужаются, на этот раз не оценивающе, а откровенно презрительно.
– Не причинишь вреда? Я уже достаточно долго хожу лезвию ножа и балансирую на грани ради этого. И, тем не менее, не важно как я буду стараться и насколько усердно работать. Да хоть разбейся в лепёшку, это не тронет твоего самолюбия, нет. За любой непосильный труд мне отплачивают лишь очередными побоями и призрачным шансом на хоть малость более счастливую жизнь. Так почему же ты всё ещё не прихлопнул меня? Это так сложно? Не думаю.
Усталость, и физическая, и ментальная, медленно, но верно накатывает на него, нежно приобнимая за плечи и позволяя действовать куда более дерзко, чем обычно. Этим вечером инстинкт самосохранения как будто отошёл на второй план, затих, и исчез. Шан Цинхуа чувствует, что слишком устал, чтобы продолжать бороться за своё никчемное существование. Все те ненависть, отвращение, злость и обида на несправедливое отношение, копившиеся долгие годы, бурлят внутри, силясь вырваться наружу буйным потоком.
Пламя стоявшей на столе свечи неясно дрогнуло. Наверное, виной тому стал легкий ветерок, проникший в комнату через приоткрытое окно. Странно, но спустя долгие недели погода, кажется, разбушевалась: едва слышные вдалеке стоны и завывания ветра предвещали едва ли не снежную бурю. С другой стороны, ведь не зря говорят, что наступает она как раз после долгого затишья.
Мобэй-Цзюнь ответил не сразу. Какое-то время он молчал, пронзая поднявшегося с пола Шан Цинхуа взглядом. Он так часто видел этого жалкого человека. Цинхуа вовсе не был бесполезным, скорее даже наоборот. Разумеется, демон никогда не признался бы в этом даже самому себе, но на подсознательном уровне он понимал, что вообще-то многим ему обязан. Мобэй устало откинул прядь густых волос с лица, снова подходя ближе к слуге и нависая над ним. Из-за того, что блеклый свет даёт только злосчастная свеча, границы тени, которую отбрасывает демон, размываются. Но это не мешает тени всецело поглотить фигуру Шан Цинхуа. Юноша всё ещё не готов продолжить открыто выражать своё премного неприятное Мобэй-Цзюню мнение, но первый шаг уже сделан, мосты сожжены. Отступиться слишком поздно, и ему придётся до дна испить эту чашу кошмарных последствий.
Пламя, так стремящееся пожрать догорающий фитилёк, дрогнуло вновь, и вместе с ним шевельнулась угрожающе накрывшая Цинхуа тень. Томительное молчание затянулось, но Мобэй всё же наконец нарушил его. Он говорил даже тише чем раньше, и от этого бросало в дрожь.
– Ты помнишь нашу первую встречу?
Один отвратительный вопрос за другим. К огромному облегчению Шан Цинхуа, которому, откровенно говоря, надоело придумывать скользкие ответы, демон не дал ему вставить и слова, продолжив опасный монолог.
– Тогда у каждого из нас была возможность.. убить другого.
Взгляд Мобэй-Цзюня был абсолютно серьёзен. Он будто разглагольствовал о сути очередного задания, которое давал слуге, а не подобных вещах. В голове Цинхуа мысли стремительно сменяли друг друга, мешая здраво обдумать ситуацию. Мобэй сейчас что, признал собственную уязвимость? Он буквально признал, что мог быть давно убит, и, что немаловажно, убит таким червяком как Шан Цинхуа. Что он, мать твою, собирается сказать дальше? Ещё и выглядит таким спокойным… И это пренебрежение во взгляде, такое же как и всегда.
Мобэй не даёт ему времени на обдумывание каждой фразы и продолжает. Он говорит уже куда более чётко и вкрадчиво, будто донести мысль для него сейчас – единственная и первостепенная задача.
– Но ни один этого не сделал. Мы оба до сих пор живы. И при этом не смей даже пытаться своей жалкой ложью убедить меня, что не планировал ничего за моей спиной, не мечтал уничтожить и растоптать меня. В твоем преданном и воодушевленном взгляде слишком просто разглядеть прочно засевшее в глубине отвращение. Ты ведь только и думал, как бы избавиться от меня все эти годы. Скажешь нет, Шан Цинхуа?
Он выдержал краткую паузу, уже даже не глядя на осевшего на колени слугу.
– Так, возвращаясь к тому злополучному дню… Каждый думал, что лишь одолжил другому эти несколько лет жизни до более благоприятного момента, не так ли? Ни один из нас не питал ложных надежд и иллюзий. Я вижу в тебе убогого предателя, который меньше чем за секунду переметнулся на чужую сторону, без капли сожаления оставив товарищей, отбросив честь и предав свои идеалы. Ты представляешь меня лишь тираном и деспотом, ограничивающим тебе доступ к власти и мешающимся на пути. Скажи, если я в чём-то не прав.
Безрадостная жестокая улыбка мелькает в уголках его губ. Ответом вновь служит твёрдое молчание.
– Говоря откровенно, сейчас у меня нет весомых причин для того, чтобы убивать тебя. Но я не могу рисковать слишком многим. Если я уже знаю, что пригрел змею на груди, с чего бы мне оставлять её рядом, подвергая излишней опасности всё, что мне так дорого?
Шан Цинхуа безмолвствует. И без того бледная от вечного недосыпа, недоедания и переработок кожа сейчас белее снега. Он действительно слушает, внимая каждому слову, и просто не может не согласиться практически с каждым предложением. Но мысли больше не атакуют его разум. Всё будто резко стихло, мгновенно застыло, оставив только неясный шум. Впервые за очень долгое время ему не хочется мысленно подколоть Мобэй-Цзюня или уличить его в клевете и лжи. Он, уставившись в одну точку, думает лишь о том, что согласен с каждым словом. Цинхуа показалось, что где-то на дне его души что-то с шумом схлопнулось, разбилось, разлетелось на тысячи осколков. Может, это были все те идеалы и принципы которых он придерживался на протяжении своей не такой уж и длинной жизни? Вся его система ценностей будто обрушилась в одночасье.
Он никогда не задумывался о том, что будет с ним после смерти, и уж тем более о том, что будет происходить за несколько минут до её наступления.
Перед глазами мелькали обрывки воспоминаний из самых разных отрывков его существования. Всё это вдруг показалось таким бессмысленным. Он ведь фактически так и не узнал ничего о тех вещах, которые люди принимают за основную ценность бытия: дружба, любовь, доверие, взаимопонимание и забота были для него не более чем набором бесполезных слов. Цинхуа никогда не знал что это. Он был уверен, что он выше этого, и любви к самому себе ему хватит с лихвой, и она с лёгкостью заменит собой остальное. На собственном опыте он привык исключительно к лести, оскорблениям и лжи.
Быть может, если он сам попытался быть искренним, не боялся быть осуждённым за то, что чувствовал и как считал на самом деле, всё было бы иначе? Если бы рядом был человек, с которым Шан Цинхуа беспрепятственно мог поделиться тем, что думает, просто быть откровенным, мог не ждать удара исподтишка каждую секунду, может тогда он бы прожил действительно стоящую того чтобы прожить жизнь? Может даже таким человеком мог оказаться Мобэй-Цзюнь, посмотри на него Цинхуа хоть раз с другой стороны, разреши он себе хоть раз увидеть в повелителе Севера симпатизирующие ему черты?
Что за предсмертный бред...
Ледяная рука, без особых сложностей сжимавшая его горло, слегка подрагивала. Последнее предпринятое усилие Шан Цинхуа сделал для того, чтобы хоть немного приоткрыть глаза. Перед ним маячит фигура Мобэй-Цзюня. Все ощущения смешались в одно, недостаток кислорода делал своё дело, и всё вокруг мерно растекалось и плыло. Цинхуа будто где-то в отдалении слышал собственные сдавленные хрипы. Он вдруг чувствует, что весь будто горит. Теперь единственным хоть как-то связывающим с реальностью звеном стала прохладная рука. Сильные пальцы, сдавливают его горло всё настойчивее… хотя, в какой-то момент ему показалось, что иногда железная хватка на долю мгновения слабела. Отчаянно блеснув в последний раз, тёмные глаза медленно затухают и стекленеют.
Давно уже едва теплящийся огонёк свечи наконец обречённо погас, оставляя комнату утопать в оглушительной тишине и темноте ночи.