Chapter Text
…Галлагер сплевывает леденец в мусорный пакет под барной стойкой — слишком приторно на вкус, но, к сожалению, вместе с тем слишком действенно для работы и без того уставшего мозга. Тяжелый день, впереди — тяжелая ночь над запутанным делом, которое ему всучили, стоило вернуться на базу Клана Гончих. Там ничего не изменилось — и вряд ли когда-нибудь изменится: все также воняет сигаретами, а дышать невозможно из-за стоящего дыма, все такой же бардак и тяжелая брань. «Пенакония меняется» — скажут те, кто бывает тут проездом или использует ее нынешнюю свободу для дешевых развлечений; «Пенакония навсегда остается заложницей неизменности» — скажут те, кто знает, что есть настоящая вечность.
Он выуживает зажигалку из кармана — старенькая, с уже знакомыми потертостями, — и наконец-то затягивается: чувствует, как плотный комок нервозности, застрявший где-то в горле, отступает, и от облегчения он съезжает на стойку, подставляя локоть и опираясь лбом на ребро ладони. Снова пытается затянуться, но замечает, как язычок галстука медленно тонет в граненном стакане — постепенно бордовый цвет теряется в темном кофейном, и Галлагер лишь цокает, когда понимает, что теперь от него будет пахнуть ликером.
Тлеющий пепел летит на стойку. Галлагер чертыхается и, все-таки затягиваясь, смахивает его на пол — этому бару после нашествия завсегдатаев уже ничего не поможет. Тушит бычок о край полной пепельницы и тянется к галстуку, чтобы развязать его и скинуть куда-нибудь — ему уже тоже ничего не поможет. Тяжелый день и тяжелая ночь. Галлагер достает из-под стойки тонкую папку с делом — конечно, ему передало одно из тех, которым никто не хотел заниматься, а опальному Галлагеру и так сойдет. Он пытается вчитаться, но каждое новое слово, стоит его взгляду зацепиться за него, пытается улизнуть от него и стряхнуть с себя любой смысл — ничего не понимает.
Замечает боковым зрением движение в темноте и аккуратно, не меняя своего положения, переводит взгляд на порог — может, ему и вовсе показалось странное мелькание. Не приходится вглядываться: фигура делает шаг из темноты и неловко останавливается в свете слабо мелькающей лампы. Галлагер усмехается — господин Сандэй едва хмурится: наверное, сейчас изгиб рта Галлагера видится не иначе, чем кривой, пугающей мнимой лукавостью, полуулыбкой — может, из-за игры паршивого света в баре, может, из-за того, что их некогда совместная, но теперь окончательно разрешившаяся история не позволяет ему видеть в Галлагере хоть что-то хорошее. Пусть так, но господин Сандэй все еще стоит в прокуренном баре, пытаясь выглядеть собрано и серьезно — без намека на смущение и скованности. Он отчаянно пытается казаться главой Семьи и прикрыть того идеалистичного юнца, которого так хорошо знает Галлагер.
Чужое веселье не укрывается от глаз господина Сандэя — наверное, внутренне раздражен от того, что Галлагер предугадал его визит и теперь даже не пытается утаить маленького триумфа. В чужой усмешке — «я так и знал», и ровно также Галлагер знает о недовольстве господина Сандэя — тот не любит проигрывать, но любит казаться непредсказуемым, и, к сожалению, он не имеет предрасположенности ни к одной из этих вещей.
— Решил поздравить Вас с возвращением в Семью. Лично. — Господин Сандэй делает шаги —медленные, хотя, скорее, осторожные и чересчур вдумчивые.
Галлагер все же затягивается и выдыхает дым в сторону, после — рассматривает господина Сандэя, почти въедливо, без всякого стеснения. После их короткого, но мимолетно вспыхнувшего романа — еще до «предательства», суда и изгнания из Семьи, — Галлагер не думает, что когда-нибудь сможет научиться смотреть на него как на Главу. Он все также признает его лидерство и все также признает, что ему искусно удается собирать вокруг себя людей и очаровывать их своими идеями, вести дальше в его идеальное будущее — господин Сандэй и правда убедителен. Но он не может перестать видеть его надежно спрятанную хрупкость и мягкость, окутанную какой-то излишне страдальческой меланхоличностью, как и не может перестать вспоминать о том, насколько много нерастраченной любви юноши по имени Сандэй скрывается за образом Главы клана.
Отчего-то Галлагеру хочется ответить колкостью — так, чтобы задеть побольнее, чтобы уже господину Сандэю пришлось искать колкость в ответ: кажется, это их новый язык. Господин Сандэй едва заметно морщит нос, когда Галлагер тянется к портсигару и выуживает из него сигарету и ловко поджигает ее.
— Не боитесь запачкаться? — Галлагер, хмыкая, стряхивает пепел: когда они были любовниками —до всего унизительного фарса с прощением и дарованием возможности исправиться, показать свою лояльность Семье, — господин Сандэй точно так же морщился от сигаретного дыма, но стойко терпел. Этот маленький жест всегда смешит Галлагера — вот и сейчас не сдерживает очередной усмешки, поглядывает на него с каким-то детским любопытством и немного радуется милому узнаванию. — Очень легко, если находиться рядом с преступником и предателем слишком долго.
— Но теперь Вы помилованы. — Его тихий голос звучит как попытка оправдать самого себя.
— Когда Вы озвучивали это, мне показалось, что Вы все еще держите на меня обиду. Тоже личную. — Господин Сандэй останавливается у барной стойки, но не садится на высокий стул, просто встает позади него и цепляется пальцами за спинку. Галлагер замечает, как ткань вокруг крестообразного выреза перчаток чересчур натягивается — господин Сандэй нервничает, но даже так позволяет посмотреть на него с интересом, будто бы и правда впечатлен тем, что его раскусили.
Тогда, еще пару часов назад, когда они стояли друг напротив друга в Главной Зале, и Галлагер ожидал унизительного «помилования». Главы кланов стояли вокруг стола безмолвными болванчиками, не смея ни говорить и ни дышать. Может, от страха перед господином Сандэем: эта простая мысль, несомненно, приводила Галлагера в восторг, потому что ему тяжело представить себя дрожащим от страха перед господином Сандэем. Может. от беспомощного волнения из-за понимания — решение о принятии предателя Галлагера на пост детектива в Клан Гончих только за господином Сандэем. Кажется, ни у кого не было сомнения, что это дело соткано из личных — потаенных настолько, что, возможно, остаются неразгаданными даже самим господином, — мотивов. Их молчание и беспомощность лишь подтверждали это. Галлагеру, несомненно, лестно.
— Может быть, да. Может быть, нет. — Господин Сандэй подходит ближе — так, что может протянуть руку и коснуться пропахших сигаретным дымом кончиков пальцев Галлагера; в этот раз он точно не решится на маленький жест, потому что за сегодняшний день их будет слишком много. — Теперь Вы снова детектив Семьи, поэтому Вашим первым личным поручением будет разобраться с этим.