Work Text:
Воспоминания о былой жизни мелькают перед ним, окутанные сизым туманом. Он вспоминает лица, знакомые места и что-то внутри начинает по-старому болеть, словно это всё ещё важно.
Но всё прошло.
Это не плохо и не хорошо; это лишь сухая констатация действительности, от которой становится больно. Как бы сильно ни было желание вернуться и исправить всё, как бы велик ни был ужас перед возвращением в самые страшные минуты жизни, легче становилось лишь от одной мысли — этого никогда не произойдёт.
За окном довольно светло, но свет этот тусклый. Князь просыпается раньше обычного по крайней мере на полчаса и тотчас про себя отмечает это. Долгие месяцы вынужденного бездействия, когда даже чуть наклонить голову давалось с трудом, научили его замечать каждую мелочь, искать различия в череде серых, однообразных дней, чтобы не потерять ощущение времени. Потребность в этом теперь изживала себя, но от привычки Мышкину уже не избавиться.
Он ворочается в постели. Стоит Льву Николаевичу очнуться ото сна, как его голову заполняют мысли, несвязные, порой нелепые, порой страшные, порой бессмысленные, всегда тяготящие, силою своею сковывающие все его движения.
«Не думай,
Не думай»
Но попытки очистить разум превращаются в новую навязчивую идею.
Проходит некоторое время. Парфён умывает его, вытирая бледное лицо кончиком смоченного в воде полотенца, помогает одеться. Как обычно. Рогожин говорит что-то, и князь отвечает, но тут же забывает собственные ответы. Слова теряют смысл, как только срываются с его уст.
Улица. Яркий дневной свет, от которого Льву Николаевичу приходится закрывать глаза. Свежий весенний воздух прохладой касается его бледной кожи. Контраст в сравнении с холодной зимой, которую он помнит, вызывает смешанные чувства.
Когда князь возвращался отсюда обратно в Россию, было холодно, был конец ноября. Теперь в пышном цветении здесь царил май.
Раньше он любил весну. Он любит её и теперь, но эта любовь ощущается иначе — словно чьи-то обветренные губы целуют открытую рану. Каждое чувство становится более ярким, но тут же более болезненным.
Лев Николаевич хочет подняться и дотянуться рукой к вишнёвому цвету, но может лишь, запрокинув голову назад, наблюдать, как маленькие белые цветы колеблются от порывов ветра. Он прикован к креслу.
Лепестки летят вниз, покрывая землю под его ногами. Парфён тянется вверх и вскоре протягивает ему хрупкую цветущую веточку. Впереди зеленеют луга. За ними блестят далёкие заснеженные вершины гор.
Осыплется цветение, и ветвь в его руке засохнет — это дело нескольких дней — но горы останутся на своём месте. Они были задолго до него, они останутся после.
Чтобы держаться, нужно быть сильным, сильным как камень. Но Лев Николаевич устал.
Устал.
И порой ему кажется, что он увядает, что он вот-вот рассыплется.
Громоздкие горные массивы приближаются, выглядывая из-за деревьев, укрытых нежным цветением. От взгляда на горы неизменно замирает сердце, и что-то неведомое, намного больше, чем он сам, заставляет затаить дыхание, не позволяет оторвать взгляда.
Искать утешения в природе — то единственное, к чему Мышкин всегда мог обратиться в минуты печали, но не утешение пришло к нему теперь, а лишь страшное осознание большой уязвимости.
Весна, полная надежд, становится напоминанием, что всё прекрасное в этом мире — мимолётно. Сама природа намекает ему о хрупкости существования каждой каплей росы и каждым дуновением ветра, каждым солнечным лучом, что пробивается сквозь листву. Лев Николаевич осознаёт себя неотъемлемой частью этой непостоянной, этой непостижимой красоты. В то же время он совершенно пред нею бессилен. Он не способен сопротивляться её воле, как весенние цветы, побитые внезапным апрельским снегом, ничего не могут с этим сделать.
Мышкин ясно видит чьи-то улыбки, слышит смех в бесконечных беседах и замечает в вихре мыслей чьи-то благородные печальные глаза, но всего этого давно нет. Это осталось там, далеко, осталось вместе с прожигающей душу болью и застыло на сердце раной, которая никогда не заживёт до конца.
Вот он снова на холме, где когда-то стоял, мечтая о новом. Лев Николаевич закрывает глаза, позволяя воспоминаниям унести его в те дни, когда мечтать было легко.
Вдалеке горы с белоснежными вершинами, стоят, как стражи его воспоминаний. Открывая веки, Мышкин неизменно видит их и слышит вдруг голос Парфёна. Бывают минуты, когда он забывает, что не один. Рогожин молчалив. Видимо, не желает докучать разговорами. Может быть, часто не находит свои мысли достаточно важными для того, чтобы их озвучить. Право, князь хочет слышать его чаще, пусть и находится в положении, когда едва ли способен хорошо воспринимать чужую речь, что уж говорить о том, чтобы вести диалог. Необходимость слышать и слушать никуда не пропадает.
И Мышкин слышит теперь слова о ярком солнце и о чистом синем небе, о белеющих вишнях и розовом цвете яблонь, и глядит на них опять. Но на этот раз по-другому.
Он пытается вспомнить, какого это в самых маленьких вещах находить большую радость. Он медленно поднимает ветвь, которую дал ему Парфён, вверх к солнцу, жмурясь, разглядывает её, хрупкую, ломкую, сквозь ослепительный свет. Она осыплется через несколько дней, но сейчас она жива, сейчас она — самое прекрасное, что ему доводилось видеть, и этого достаточно.
Природа возрождается, всегда приобретая новые черты. Не может быть жизни без перемен. На месте сорванной ветви постепенно вырастет новая, за увяданием последует новое цветение, как и после каждой зимы неизбежно придёт весна.
«Отпусти
Это тебе неподвластно», — трепля белокурые волосы, шепчет прохладный горный ветер.
Князь делает глубокий вдох, затем выдох. Вдох — выдох. Он старается слушать ветер и бархатный голос Парфёна, доносящийся к нему сквозь пение птиц и далёкий шум горной реки. Каждый вдох даётся ему с трудом, как будто он пытается вдохнуть жизнь из мёртвых воспоминаний. Он дышит, сперва неспокойно, шумно, прерывисто, а затем, всё спокойней. С каждым вдохом сознание становится чуть яснее. Он дышит, он чувствует и этого достаточно.
Тяжесть медленно опускается вниз, ему под ноги, змеёй ненадолго уползает в сторону.
Это мгновенно, но ему легче.
Горы величественны, нерушимы, постоянны. Они перед ним. Долины, реки, леса, ручьи, луга — перед ним. Всё перед ним. Но он словно впервые видит это.
Восхищение подступает непредсказуемо. Он не ощущал его так давно. Разве можно ощутить его теперь?
Оно заставляет князя широко раскрыть глаза и содрогнуться, каждой клеточкой прочувствовать перемену.
— Парфён, — что-то новое заставляет Мышкина произнести эту просьбу: — помоги мне подняться.