Work Text:
— Все знают, что я сделал это специально, — шепчет Альбрехт, — можешь начинать считать дни.
— Заткнись. Замолчи.
Альбрехт усмехается едко, но беззлобно. Как стоящий на помосте перед гильотиной, которому оглашают приговор. За деревянной рамой окна уродливо завывает ветер-плакальщик.
— Скоро я умру, Фридрих. Так или иначе.
— Заткнись, — шипит, толкая спиной к стене, — закрой рот, — вжимает в кафель, пышет гневом, растрепанная светлая челка падает на глаза. Альбрехт смотрит на него и видит отца. Подавляет постыдный рваный всхлип, рвущийся наружу сквозь сжатые зубы. Ладонь сама скользит к коротко стриженому затылку, находит родное, теплое, позвонок за позвонком у основания шеи, дрожащие пальцы скользят под ворот пижамы.
Фронт. Рычащий, опасный, больной. Горчит на языке, отдает порохом и тревожным запахом гнилья, от которого в рвотном спазме сводит живот. Он, пылающий бомбардировками, разверзающийся свежими ранами и бесчисленными окопами, наблюдает за младшим Штайном отцовскими глазами придирчивого садиста. Вскормленный в фальшивом уюте завтраков на фарфоре и выглаженных рубашек Альбрехт видел смерть всего дважды. Первым был Зигфрид, тело которого граната разорвала на безобразные куски мяса, окропив лица соучеников горячей кровью мученика, в моменте показавшейся Альбрехту почти священной. Следующими — бежавшие русские. Тогда Альбрехта впервые вырвало. Железисто-мерзкий запах свежей крови русского мальчишки стоит у него в носу с того самого дня: дня, когда он решил больше не жить.
Он почти спасся от ока войны. Почти, если бы не Фридрих, если бы не корка льда на поверхности озера под лопатками, когда забвение было так близко, всего метром ближе к невидимому дну. Он по-настоящему ненавидел Фридриха когда тот вытащил его обратно, к слепящему холодному солнцу и ошарашенным одноклассникам, к боли и жгучему стыду, не дав умереть по своим правилам. Альбрехт не поднимает глаз. Он рассматривает верхнюю пуговицу на сизой ночной рубашке — точно там под тканью прячется теплая, тяжело вздымающаяся грудь настоящего бойца. Образцового арийца. Гордости нации. Того, кем Альбрехт никогда не был, но всегда грезил стать. Кого его отец, возможно, смог бы полюбить.
Осмелишься поднять взгляд и столкнуться с предрассветной лазурью вокруг расширенных в темноте зрачков — и уже не опустишь обратно, расплачешься от бессилия и страха, как ребенок.
— Кто тебя просил? Кто?
Захлебывающийся шепот, сдавленное горло, спиной жаться к холодному кафелю, сгорбив плечи. Фридрих дышит тяжело, то ли от ярости, то ли от того же липкого страха, который кусок за куском выедает сердце Альбрехту. Его руки жгут плечи почти так же сильно, как кампфбинде на рукаве парадного черного кителя.
Ладонью скользнуть к изгибу шеи, её ребром упереться в четко очерченную ключицу, притянуть ближе, ещё ближе, губами к губам.
— Кто тебя просил, — выдыхает Альбрехт через силу, — меня спасать?