Archive of Our Own

Темнота в служебном помещении рассеивалась лишь тусклым светом казёной настольной лампы. Четыре пьяные, окосевшие морды сидели за столом. Воздух был душный от запаха спирта, махорки и осипших, грубых разговоров.

— Да что этот начальник! — фыркнула одна из морд, наименее окосевшая и проспиртованная, но самого натурально хулиганского, лохматого вида. — Лопоухий молокосос! Ему ещё сиську сосать, так нет, ходит в своём пальтишко весь важный, как хер бумажный! Подсадной выкормыш, вот он кто, не более! Ух я бы его…!

— Да чего ты бы его? — усмехнулась другая морда, опрокидывая невесть знает какую стопку за вечер. — Ты ж балабол-то обыкновенный! Только языком чесать и умеешь!

— Это я-то балабол?! — всполошился лохматый.

— Ну а кто же ещё? — усмехнулся тот, кто уже давно подпирал тяжёлую голову рукой.

— Ну знаете…! — резко поднялся из-за стола лохматый, скрипя стулом. — Я вам сейчас, мать вашу, покажу, кто здесь балабол! У вас яиц-то только на пьяные разговоры и хватает! Придурки!

Он схватился за свою стопку, совсем ещё полную, поднёс ко рту… но остановился. Окинув собутыльников презрительным прищуром, лохматый фыркнул и демонстративно выплеснул содержимое стопки на середину стола. Собутыльники тут же возмущённо загудели, последний из них даже пихнул саботёра в бок.

— Слизывайте, псы! — зло бросил тот и, сунув сигарету в зубы, вышел из помещения, громко хлопнув дверью.

В министерстве — так оно и называлось, без уточнений, потому что всем и так было понятно, о каком именно идёт речь, — каждый день начинался одинаково: дребезжание телефонов из соседних кабинетов, шорох бумаг, запах крепкого чая и неизменный стук шагов начальника отдела планирования и отчётности — товарища Лан Цяньцю.

Молодой, слишком молодой для занимаемой им должности, и неправдоподобно красивый для суровой советской действительности цифр и бумаг. Пальто он носил заграничное, но в здание входил вместе со всеми, притираясь плечом к плечу. За это в отделе его и любили: не заносчивый, понимающий, добродушный. Не забывали, конечно, и посмеиваться — по тем же причинам.

Стояло промозглое серое утро. Таких утр в декабре было тридцать одно, и это было одно из них. Протиснувшись сквозь хмурую давку на проходной и поставив лихой росчерк в табеле учёта рабочего времени, Лан Цяньцю застучал каблуками по обычному маршруту. Он пересёк небольшой коридор, по пути разматывая шарф, хотел привычно проскочить пару этажей, чтобы, кивнув секретарше, скользнуть за массивную дверь дубового шпона… Но остановился, едва ступив на лестницу. Боковым зрением он заметил: в противоположном конце коридора, там, где на пути к столовой висела стенгазета, случилось столпотворение.

Как порядочно со стороны народа — с самого утра интересоваться социальной жизнью коллектива! Только вот стенгазету по расписанию меняли всего два дня назад, новой там быть не должно. Да и, признаться честно, даже в день смены стенгазеты возле неё можно было заметить только самого Лан Цяньцю, одну весьма активную, ответственную за общественные инициативы дамочку и, если повезёт, пару-тройку ещё не до конца проснувшихся зевак. Сейчас же перед ней столпился едва ли не весь отдел планирования и отчётности. «Молния»? Спецвыпуск? Или же что-то стряслось? Повесив только что размотанный шарф на шею, Лан Цяньцю поспешил к стенгазете.

Люди шептались, гудели. Кто-то посмеивался, кто-то охал, кто-то чесал затылок. Однако стоило Лан Цяньцю подойти достаточно близко, толпа резко затихла и, роняя робкое «доброе утро, товарищ Лан», поспешила раствориться — быстрей, чем сахар в кипятке. Лан Цяньцю похмурился. Неужто писали нелестное про их отдел? Кого-то отчитали? Или же… Его глаза расширились. По спине прошёлся холодок. Неужели, писали про него?..

Ну конечно. У товарища начальника была совсем не та репутация, чтобы нашкодившие подчинённые стыдливо отводили взгляд. Совсем не тот вид, чтобы люди в страхе разбегались. Даже возраст — начальник, а нет и тридцати! — и тот склонял тех к панибратству. Там точно было что-то про него! Глаза забегали по стенгазете. Уволен? Отстранён? Выговор? Но как?.. Он же порядочный гражданин, прилежный работник, в жизни не затевал драк и не напивался! Так что же могло случиться? Неужели, его… “прорабатывают"? Бедолага так и ахнул.

Запутанный всеми этими мыслями Лан Цяньцю несколько раз пробежался глазами по стенгазете, но нигде не нашёл своего имени. Да и содержание не отличалось от позавчерашнего. Сбитый с толку, он сделал шаг назад и замер. Только сейчас, немного успокоившись, он вдруг обнаружил в центре стенгазеты письменный лист. Мятый, перекошенный, небрежно приляпанный на ватман двумя канцелярскими кнопками. Лан Цяньцю сощурился, приглядываясь.

— Что… что за чёрт?.. — прошептал он, точно не веря своим глазам.

На листе, жирными цветными карандашами, был нарисован… сидящий на горшке тигрёнок. Пучеглазый, с огромными оттопыренными ушами и с растерянно-глупым выражением лица. Одет он был в пальто, подозрительно напоминавшее пальто начальника отдела планирования и отчётности, и в ушанку набекрень, что явно была ему велика. В одной лапке он держал кипу бумаг, в другой — букварь. Пожалуй, этого тигрёнка даже можно было бы счесть милым, будь это иллюстрация к детской книжке, а не чья-то творческая самодеятельность в самом центре стенгазеты. Жирно выведенная корявыми буквами надпись внизу листа гласила: «Не пО СеНьКе ШаПкА».

Внутри ухнуло. Это был не выговор. Он не был отстранён. Всего лишь карикатура — и та не официальная. И от того… будто стало хуже.

Ладони покрылись липким жаром, а в горле встряло едкое. Он, будучи начальником, всегда стоял за своих людей, почти никогда не повышал голоса, поступал по совести, по доброте! И за это на него рисуют карикатуры? Это то, как его видят?! Несправедливо, как же несправедливо! Обида, горячая, искренняя, горькая, заполнила грудь.

— Это мы сейчас посмотрим, кому тут «Не по Сеньке шапка», если вы мне этого даже в лицо сказать не можете! — пригрозил он пальцем тигрёнку, что с полным непонимания лицом так и сидел на горшке.

Хмыкнув, Лан Цяньцю сдёрнул с шеи шарф и, громко ударяя каблуками ботинок по плиточному полу, зашагал к лестнице.

В общей комнате отдела планирования и отчётности утро проходило согласно неписаному распорядку — лязгающий перезвон печатных машинок, приглушённый шуршанием листов и обсуждением новостей голос диктора из висевшего под потолком репродуктора, запах крепкого чая. Кто-то, толкаясь у вешалок, только стряхивал с плеч зимнюю промозглость; кто-то закуривал первую утреннюю сигарету в коридоре; а кто-то, оторванный от сплетен о вчерашних похождениях коллеги, хмурясь, снимал трубку дребезжащего пузатого телефона. Однако стоило двери общей комнаты отдела планирования и отчётности приоткрыться, характерно скрипнув, утренняя суета тут же стихла.

Лан Цяньцю вошёл в комнату медленно, негромко. Он не кричал. Даже ничего сразу не сказал, лишь окинул отдел взглядом — но и тот был вовсе не суровым, а, скорее, разочарованным, вопрошающим: «Вы? И вы тоже? Вы смотрели и смеялись?».

Воздух сгустился. Трубка пузатого телефона, которую только что снимали, зависла в воздухе — «Алло? Алло?» — доносилось из неё жалобно и безучастно. Тот, кто спешил в коридор на перекур, осел обратно за свой стол, с шелестом сунув обратно в карман пачку «Беломора». И только тогда, выдержав паузу, Лан Цяньцю задал один-единственный вопрос:

— Кто?

Голос его звучал не столько грозно, сколько, скорее, обиженно. Взгляды сотрудников, быстрые и стыдливые, прилипли к полу, к своим столам, к случайным пятнам на паркете-ёлочке. И лишь одна особа, с абсолютно холодным и беспристрастным лицом, продолжила что-то отмечать в своих бумажках.

— Я ещё раз спрашиваю: кто это сделал? — не получив ответа, повторил Лан Цяньцю.

Но тишина осталась звенеть. И каждый звук в ней, будь то скрип стула, сдавленный кашель или шуршание листов той самой безучастной особы, делали её всё более давящей, напряжённой. Начальник отдела планирования и отчётности нахмурился — не от злости, а от разочарования. Сжав кулаки, он хотел третий раз повторить свой вопрос, всё ещё не до конца потеряв веру в человеческую честность, но тут входная дверь, вскрикнув скрипом, резко распахнулась — будто её вышибли с ноги.

Запах улицы, крепкого табака и чёрного кофе ворвался в комнату. Вслед за ним ввалился молодой мужчина. Окинув взглядом отдел, он усмехнулся, довольно сощурился. Пальцы лениво приоткрыли полы совсем не по погоде надетой джинсовой куртки, из-под которой виднелся узорчатый шерстяной свитер пёстрой, зелёно-белой расцветки.

— Доброго утречка, товарищи! — заявил он громко и таким самодовольным тоном, будто и не здоровался вовсе, а хвастался.

Демонстративно отхлебнув кофе из гранёного стакана, он неспешно проплыл вглубь комнаты, стряхивая мокрый снег с лохматой чёрной гривы — спереди стриженной почти по уставу, но спускающейся до ключиц рваными хвостами сзади. Дойдя до пустующего стола рядом с возящейся с бумагами особой, он небрежно стянул джинсовку и громко плюхнулся на стул. Однако вместо того, чтобы взяться за дело или хотя бы навести порядок на рабочем месте, он тут же перегнулся к соседке, оперевшись локтём на её стол.

— Эй, Сюань Цзи! — расплылся он в ухмылке, пальцами поддевая свитер на груди. — Смотри, какую вещицу достал! Оригинальный! Норвежский!

Оторвавшись от бумаг, особа оглядела соседа, и уголки её напомаженных красным губ приподнялись.

— Ну прямо как припорошённая снегом ёлка, — ровно заметила она.

— А то! — гордо просиял мужчина.

Удовлетворённый ответом, он потянулся к стакану с кофе и, наконец, заметил того, кого в этой комнате сейчас не должно было быть.

— О, — наигранно-удивлённо приподнял брови мужчина, — и начальство здесь! Ну и ну! А чего вы такой красный? Замёрзли что-ль? Я вот — нисколечки! — и вновь оттянул на груди свой свитер.

В тишине стукнула стрелка настенных часов. Голос диктора из ретранслятора давно умолк. Даже Сюань Цзи, оставив бумаги, обратила взгляд к начальнику. Тот стоял ровно, неподвижно, широко расправив плечи. Краснота на его лице теперь сменилась бледностью, а обыкновенно тёплый, мягкий взгляд, сделался острым и холодным.

— Товарищ Ци. В мой кабинет. Сейчас же.

Развернувшись на каблуке, Лан Цяньцю вышел из комнаты. Его ровный голос и громкий стук удаляющихся шагов заставили сотрудников отдела переглянуться между собой. Каждый понимал: дело — дрянь. Каждый, кроме, кажется, самого товарища Ци. Хмыкнув, он махом допил свой кофе, неспешно поднялся со стула и лениво потянулся.

— М-да уж, — качнул он головой. — Кажется, у нашего товарища начальника напрочь отсутствует чувство вкуса!

И, сунув руки в карманы расклешённых брюк, поплёлся в сторону двери.

В приёмную товарищ Ци изволил явиться минут через десять. Чёрт знает, по каким коридорам он блуждал, с кем вёл беседы, но довольная ухмылка на его лице совсем не соответствовала положению вызванного «на ковёр» сотрудника.

— Мамочки, — наигранно-сладко выдохнул он, перегибаясь через стол секретарши, — да вы сегодня, милочка, сплошная прелесть!

И прежде чем секретарша, стройная невысокая женщина слегка за тридцать пять, успела что-то ответить, тонкие костлявые пальцы метнулись к латунному колокольчику на краю стола и щёлкнули по нему, выбив звонкий, одинокий «дзынь!». Глаза женщины закатились, она шумно выдохнула.

— Проходите, товарищ Ци. Вас давно ожидают, — фыркнула она, демонстративно беря в руки телеграфный бланк.

— Конечно ожидают, — выпрямляясь, растянулся в самодовольной улыбке товарищ Ци. — Как же такого не ожидать?

Он поправил волосы, точно прихорашиваясь, подмигнул секретарше и направился к двери.

— Да не то слово, — пробормотала женщина, провожая товарища Ци взглядом исподлобья.

И только дверь в кабинет начальника наконец-то захлопнулась — а именно это она и сделала, никак иначе — в приёмную сунулся пучеглазый почти что мальчишка. Вцепившись в свою сумку-почтальонку, он кивнул секретарше:

— Вызывали?

— Товарищ Ци развлекается, — отложила она телеграфный бланк и, открыв пудреницу, принялась поправлять чёлку.

— Понял, — скривился почти мальчишка и высунулся прочь.

Воздух в кабинете был тёплым и слегка душноватым от работающих батарей и повисшей в нём взинченности. Лан Цяньцю стоял за массивным столом из светлого дуба и, так и не сняв пальто, перебирал бумаги. Когда дверь в его кабинет хлопнула, он даже вздрогнул.

— Проходите, товарищ Ци, — не поднимая головы бросил Лан Цяньцю.

Впрочем, товарищу Ци не нужно было специальное приглашение — стоило ему перешагнуть порог кабинета, так он сразу же, сунув руки в карманы, неспешной походкой направился к столу. Вид у этого товарища был абсолютно хозяйский, будто тот зашёл к себе домой. И только не перестающая крутиться из стороны в сторону голова выдавала, что в этом месте он впервые.

Дойдя до стола, товарищ Ци бросил косой взгляд на лежащую на нём папку, из которой Лан Цяньцю длинными, немного неловкими пальцами доставал листы, и фыркнул. Не дожидаясь указаний, он плюхнулся на гостевой стул и, широко раздвинув ноги, развалился на нём так, словно тот был креслом начальника — не меньше.

— О, я так посмотрю, начальство уже в предновогодней суете! — усмехнулся он, кивая в сторону подоконника, на котором стояла слегка увядшая герань с сиротливо висящей на ней ёлочной игрушкой в виде тигрёнка.

Лан Цяньцю не повёл и бровью. Он продолжал перебирать листы, время от времени задерживая на них взгляд. И только когда товарищ Ци, уставший молча похлопывать себя по колену, открыл рот для нового замечания, Лан Цяньцю сложил листы в стопку, стукнул ею по столу и выпрямился.

— Товарищ Ци Жун, — посмотрел он сверху вниз, — у вас серьёзные проблемы.

— О? — наигранно удивлённо приподнял бровь тот. — Неужели?

Лан Цяньцю едва слышно выдохнул.

— За последний квартал — тридцать опозданий. Шесть прогулов. В прошлый четверг вы самовольно покинули рабочее место на четыре часа в середине дня…

— Так ведь, товарищ начальник, вещицу доставал! — перебил Ци Жун с абсолютно праведным видом и потеребил рукав свитера.

Брови Лан Цяньцю едва заметно дёрнулись, а пальцы плотней сжали лист бумаги.

— Согласно акту проверки вы тратите до сорока процентов рабочего времени на личные разговоры, отвлекая других сотрудников…

— Ой, они с отвлеканием и без этого товарища прекрасно справляются! — отмахнулся Ци Жун, закатывая глаза.

Лист бумаги в руках начальника тихо хрустнул.

— Помимо этого, на вас постоянно поступают жалобы от коллег. Грубость в общении, нецензурная брань в помещении отдела, сальные, с вашего позволения сказать, «комплименты» в сторону сотрудников женского пола, а порой даже и… — он запнулся. — А порой даже… и… мужского… — тут товарищ начальник покраснел и кашлянул в кулак. — Распитие спиртных напитков на рабочем месте во внерабочее время без согласования товарищеских мероприятий… — продолжил он как можно скорее.

— Нет, ну это уже ни в какие ворота не лезет! — возмущённо всплеснул руками Ци Жун. — Вообще-то все пьют, товарищ начальник! А выговаривают, значит, только мне?!

Лан Цяньцю не выдержал. С силой шлёпнув листом по столу, он стрельнул в Ци Жуна злым, острым взглядом, но в ответ получил лишь улюлюкающее присвистывание.

— Хорошо, товарищ Ци Жун. Хорошо. Просто отлично, — процедил он сквозь зубы и дёрнул ящик стола.

В следующий момент на личное дело товарища Ци глухо бухнулась увесистая папка. Открыв её, Лан Цяньцю со знанием дела вытащил один из листов и положил прямо перед Ци Жуном.

— Вот это, товарищ Ци Жун… Это уже не прогулы. Узнаёте? — он сделал паузу, давая Ци Жуну вспомнить. — Отчёт по товарам народного потребления за ноябрь. Склад номер четыре. Строка пятнадцать.

Ци Жун скосился на лист, на ту самую пятнадцатую строку, и уголок его губ дёрнулся в усмешке.

— «Дефицит: триста кастрюль». Триста. Кастрюль, — Лан Цяньцю облокотился на стол, сблизившись. — На складе номер четыре, товарищ Ци Жун, уже полгода не хранятся кастрюли. Там запчасти для тракторов. Кастрюли хранятся на складе номер два. И их там, согласно первичным накладным, переизбыток в четыреста семьдесят штук.

Он склонился ещё ближе, почти нависнув над нерадивым сотрудником. Тот ухмыльнулся, сам чуть подался вперёд и, втянув носом воздух… замер на мгновение. Взгляд его скользнул по хмурому, бледному от злости лицу начальника, коснулся напрягшейся венки возле ворота ещё влажного от снега пальто, остановился на поджатых губах. Вдруг Ци Жун рассмеялся и, вдохнув полной грудью, откинулся на спинку стула.

— Ой, товарищ начальник, ну и заладили вы про свои тракторы и кастрюли! — отмахнулся он нарочито пренебрежительно. — Новый год на носу, а у вас — кастрюли! И к тому же, — прищурился он в глаза начальству, — согласно не первичным накладным, а сухой констатации факта, переизбыток кастрюль на складе номер два составляет четыреста восемьдесят три единицы.

Лан Цяньцю замер.

— Четыреста… восемьдесят три? — повторил он неуверенно.

Ци Жун кивнул, скрестил руки на груди. Некоторое время товарищ начальник молчал. Затем, не глядя, нащупал на столе карандаш среднего уровня заточенности и едва дрожащей рукой сделал пометку на краю листа. Четыреста восемьдесят три. От бумаги взгляд поднялся на Ци Жуна.

— То есть… Вы знали, как правильно?

Ци Жун кивнул.

— И всё равно написали это?

Ци Жун развёл руками.

Лан Цяньцю прикусил губу. Глаза его потемнели, как бывает у людей, глубоко задумавшихся о чём-то.

Ци Жун не только знал, что врёт, но ещё и знал правду. Он сознательно неправильно заполнил отчёт. Это была не ошибка. Не халатность. Это –– осознанное вредительство. Обман государства, если угодно. За такое рядовому сотруднику могло грозить не просто увольнение, а дальнейшее разбирательство с прокуратурой. Рядовому. Но не Ци Жуну.

Изучая материалы личного дела товарища Ци, Лан Цяньцю не мог не наткнуться на записи о том, что Ци Жуна неоднократно ругали и до него. Помимо многочисленных выговоров, в личном деле также было несколько докладных от предыдущих начальников отдела отчётности и планирования. В них — настоятельные предложения уволить товарища Ци Жуна. Причины были разнообразными, начиная от систематических дисциплинарных нарушений, заканчивая срывом сроков отчётностей и саботажем на рабочем месте. И на каждом из документов — резолюция: «Увольнять нецелесообразно. Воспитывать».

Щёлкнула минутная стрелка на настенных часах. Лан Цяньцю выдохнул. Сверив Ци Жуна взглядом исподлобья, он медленно, тяжело выпрямился. Его плечи, обычно прямые, остались сутулыми, словно держали груз бессилия.

— Из-за таких, как вы, товарищ Ци Жун, люди и стоят в очередях, — бросил он с презрением.

— Ха! Из-за таких, как я? — елознул на стуле Ци Жун, и прищур его сделался едче. — А уж не из-за таких ли, как вы, товарищ Лан Цяньцю?

— На что это вы намекаете?

— Да так… Беспокоюсь немного, не великовато ли вам случаем кресло? — с абсолютно невинным видом кивнул Ци Жун за спину Лан Цяньцю.

Тот машинально обернулся, посмотрел на своё кресло, и тут же услышал смешок. Руки сжались в кулаки.

— Вы знаете, товарищ Ци… Я тут приметил, что у вас прекрасно развиты художественные навыки.

— А что, понравился тигрёнок? — расплылся в улыбке Ци Жун.

Томное, ленивое движение с грацией готовящейся к выпаду змеи — и вот он опёрся локтями едва ли не на середину дубового стола. От такой наглости начальник отдела планирования и отчётности поперхнулся, и щёки его вмиг заполыхали.

— Ну знаете… — хрипнул он. — Я… Я тоже умею кое-что рисовать.

Лан Цяньцю впервые за день опустился в кресло. Рука его громко дёрнула ящик стола, вытащила оттуда несколько бланков и, схватившись за чехословацкую шариковую ручку, принялась лихо расписывать бумагу.

— И что же вы там такое интересное вырисовываете, товарищ начальник? — почти мурлыкнул товарищ Ци.

Подперев подбородок рукой, он закрыл глаза и приподнял уголки губ, демонстрируя абсолютно наплевательское спокойствие. Только вот товарищ начальник даже не поднял головы. Закончив расписывать один из листов, он отложил его в сторону, невзначай пихнув товарища Ци локтём, взялся за другой.

— Выговор, — только и бросил он сухо.

— Хах! Да хоть два! — расплылся в улыбке Ци Жун.

Ни один мускул не дрогнул на лице Лан Цяньцю. Закончив со вторым листом, он взялся за третий и спокойно произнёс:

— Лишение премии на два месяца.

Ци Жун замер. Моргнул.

— В смысле?.. — голос его сипло дрогнул. — Какое ещё лишение премии на два месяца, товарищ начальник?..

— Обыкновенное, товарищ Ци. В сорок два рубля ежемесячно вплоть до февраля.

Ци Жун скосился на верхний исписанный лист, прищурился. Хамоватое спокойствие на его лице сменилось белизной. Уголки губ сползли вниз.

— Но товарищ начальник! — воскликнул он, подорвавшись с места и громко хлопнув по столу. — Новый год же на носу! Ёлки, шампанское, мандарины! Профсоюзный, мать его, набор! Какое, к чёрту, лишение премии до февраля?!

— И штраф в размере двадцати рублей за порчу социалистической собственности, — добавил Лан Цяньцю, отправляя третий лист к предыдущим двум.

В кабинете воцарилась тишина. Слышно было только как товарищ начальник выравнивает небольшую стопку заполненных бланков, постукивая ею по столу.

— Двадцать… двадцать, бляха-муха, рублей?.. — в неподдельном изумлении прошептал Ци Жун и пошатнулся. — За сраный клочок бумаги?.. За то, что я вам здесь, блядь, в этом унылом болоте, хотя бы стенгазету оживил?!..

— У вас незаурядные художественные способности, товарищ Ци, — наконец-то поднял взгляд Лан Цяньцю. — В следующий раз применяйте их в составе редколлегии стенгазеты. Тогда, быть может, вместо штрафа и надбавка будет.

Передать выражение лица товарища Ци в данный момент было бы едва посильной задачей даже для именитого писателя. Изумление, гнев, оскорблённое достоинство — всё смешалось в почти серой белизне его кожи. Зелёные глаза, обычно суженные в искрящемся язвительностью прищуре, остекленели, округлились. Рот приоткрылся. Минутная стрелка щёлкнула. Затем ещё раз. И вдруг тишину оборвал хохот.

— Ха-ха-ха! В составе, ха-хах, мать её, редколлегии! — согнулся пополам товарищ Ци, ухватившись за живот. — Надбавка будет! Ха-ха-хах! Ой не могу… Ой уморили!

Он продолжил хохотать, бросаясь отрывками фраз, сказанных товарищем начальником. В уголках глаз выступили слёзы, которые Ци Жун только и успевал вытирать краем рукава зелёного норвежского свитера. Лан Цяньцю, к тому моменту закончивший заполнять копии бланков, похмурился. Взяв в руку листы, он поднялся из-за стола и подошёл к подчинённому.

— Не вижу ничего смешного, товарищ Ци, — попытался произнести он как можно более ровно, но смущение от столь неожиданной реакции всё-таки пробилось в голосе.

— Конечно не видишь! — переменился в лице Ци Жун, и веселье сменилось резким, жёстким оскалом. — У тебя ж одни кастрюли в голове.

Лан Цяньцю и хотел бы ответить, но, признаться, теперь был совсем обескуражен подобной наглостью. Ци Жун же, воспользовавшись замешательством, выхватил листы, пробежался по ним глазами и, презрительно хмыкнув, скомкал бумагу и швырнул товарищу начальнику прямо под ноги.

— Нахер мне это не надо! Можешь прямиком в личное дело подшить или же себе в задницу — как больше нравится! Подсадной самодур с горшка, молоко ещё на губах не обсохло, а он уже о себе возомнил! Тьфу ты!

Не дожидаясь, пока начальник придёт в себя от так резко обрушившегося на него культурного шока, Ци Жун самовольно вышел из кабинета, громко хлопнув дверью. Пару секунд Лан Цяньцю стоял как вкопанный, не в силах поверить в происходящее. Но стоило бледности на его лице смениться смущённо-разгневанным румянцем, он пулей вылетел из кабинета вслед за Ци Жуном и, оперевшись на секретарский стол, будто без этого ему не удалось бы держать себя на ногах, крикнул в спину:

— Вы, товарищ Ци, беспринципный наглец и хам! Ни шиша из себя не представляете! — и, заглотнув в грудь побольше воздуха, ещё громче добавил: — Тунеядец на зарплате!

Ци Жун остановился. Метнул в сторону Лан Цяньцю острый взгляд, но вместо того, чтобы что-то сказать, лишь выставил средний палец, после чего, грохоча шагами и дверями, вышел из приёмной. И пусть начальник отдела планирования и отчётность не был знаком с подобным жестом, понять, что тот означал что-то агрессивное и похабное, не составило труда. Проскрипев зубами, Лан Цяньцю ударил кулаком по столу. Латунный колокольчик подпрыгнул и жалобно звякнул.

— Вы бы, товарищ Лан, сняли пальто, — послышался из-за стола безучастно-спокойный голос секретарши. — Вспотеете ведь. Батареи вон как шпарят.

В этот же момент в дверях опять появился пучеглазый почти что мальчишка с сумкой-почтальонкой наперевес. Пробежавшись по приёмной взволнованным взглядом, он почесал затылок:

— Опять товарищ Ци?.. — с опаской покосился он на секретаршу.

— Опять товарищ Ци, — кивнула она, даже не обернувшись.

Батареи действительно шпарили. За воротом взмокло. Шумно выдохнув, Лан Цяньцю, шаркая каблуками, прошёл обратно, в свой кабинет. Пальто наконец-то повисло на плечиках.

Из кабинета начальник отдела планирования и отчётности высунулся ближе к обеду. Как раз в то время, когда рабочее напряжение потихоньку спадает в предвкушении долгожданного перерыва, но никто ещё не успел посбегать со своих мест. Проходя мимо секретарского стола, Лан Цяньцю аккуратно положил на него три исписанных листа, подкреплённых печатями.

— Передайте наверх, пожалуйста, — вежливо улыбнулся он секретарше.

— Хорошо, товарищ Лан, — кивнула она, не отрываясь от телефона, из которого доносился отнюдь не служебный гундёж.

Дальше Лан Цяньцю, держа в руке ещё три аналогичных листа, направился в общую комнату отдела планирования и отчётности. Пусть Ци Жун и отказался принимать бумаги, аргументировав это неоспоримым «Нахер мне это не надо!», а всё-таки по уставу начальнику было положено передать сотруднику копии документов. И каково же было удивление товарища Лана, когда он, придя в общую комнату, обнаружил один-единственный пустующий стол. Джинсовки, даже той не висело на спинке стула! И это после выговора, лишения премии и штрафа.

— А… а где? — обратился он к особе за соседним столом, что, как и утром, невозмутимо заполняла что-то в бумажках.

Та неспешно оторвалась от своего занятия, посмотрела на пустующее место рядом с собой, пожала плечами и вновь склонилась над работой.

— Товарищ Ци пошёл туда, где «хотя бы платят деньги», — с генеральской невозмутимостью ответила она.

— Что… что это вообще значит?.. — нахмурился Лан Цяньцю.

Она на секунду замерла. Медленно, тяжело посмотрела на начальника исподлобья. Тот крепче стиснул в руках листы, чувствуя, как уши наливаются кровью. Признаться честно, этой особы, Сюань Цзи, он слегка… опасался.

— Что бы это ни значило, — холодно ответила она и опустила взгляд.

Лан Цяньцю не издал ни звука. Положив документы на стол товарища Ци, он направился к выходу из общей комнаты. Только порог — раздался резкий, дребезжащий шум звонка. Стулья заскрипели, одежды зашуршали, голоса смешались в гул. Вот и настало время обеда.

Столовая, как полагалось не по уставу, но по человеческой натуре, была самым оживлённым местом учреждения. Люди толпились в очередях за супом и котлетами, звенели алюминиевые ножи и вилки, а воздух плотно пропитался кисловатым запахом тушёной капусты — пусть той сегодня и не подавали. В углу зала уже затесалась ёлка. Не сияющая хвойная красавица, а голая, тёмно-зелёная пластиковая конструкция, вытащенная со склада. Отстояв очередь за первым, вторым и компотом, Лан Цяньцю пристроился за стол возле окна. Сегодня ему предстояло обедать в одиночестве.

Вообще-то это не всегда было так. Обыкновенно компанию Лан Цяньцю составлял его зам, с которым у них были добрые и вполне себе дружеские отношения. Однако в этот раз так совпало, что отпуск заместителя пришёлся как раз на предновогодний период. Неловко переминаясь в дверях, он протянул Лан Цяньцю справку о «больничном» со второго по восьмое января. Человек этот был ответственный, семейный, а работу выполнял с достоинством и прилежностью, поэтому Лан Цяньцю не смог ему отказать, позволив маленькую хитрость. В конце концов, санаторные путёвки в это время стоили дешевле. Разве справедливо отбирать у детей возможность побегать по полупустым паркам с вечнозелёными растениями, а у взрослых — неспешные прогулки по набережной, вдали от серой московской слякоти?

С другими же начальниками обедать особо не приходилось. Те, кто были старше и выше рангом, пару раз приглашали начальника отдела планирования и отчётности к себе за стол на «посоветоваться». Только вот подобные обеды больше напоминали снисходительные допросы. После потери интереса к младшему коллеге, большие начальники начинали обсуждать что-то абсолютно «своё», что у товарища Лана вызывало либо желание уснуть, уткнувшись носом прямо в пюре, либо странную, подспудную тревогу. Среди равных по рангу Лан Цяньцю также чувствовал себя неуютно — искренности там было мало, а вот сплетен предостаточно.

Что же касалось сотрудников отдела планирования и отчётности… Пусть Лан Цяньцю и был молодым, демократичным начальником, стоило ему сесть за стол к нижестоящим коллегам, шумные разговоры тут же стихали, становились неловкими и почти стерильными. Так что, чтобы не смущать товарищей, Лан Цяньцю, в отсутствии зама, предпочитал обедать в одиночестве. Оттого, зачёрпывая ложкой весьма средней наваристости борщ, он едва не облился от неожиданности, услышав рядом с собой женский голос:

— Товарищ Лан, к вам можно? — и, не дожидаясь ответа, особа села напротив.

То была его секретарша. Та самая невысокая стройная женщина слегка за тридцать пять, что ловко совмещала рабочее время с личными заботами. И, как и полагается любой женщине её статуса, всегда всё про всех знала.

— Конечно, — улыбнулся Лан Цяньцю, хоть его согласие и не требовалось вовсе.

Секретарша кокетливо улыбнулась в ответ, поправила причёску и вдруг выудила откуда-то пару мандаринов. Один она положила рядом с собой, другой же придвинула начальнику.

— Ну что, товарищ Лан, уже обзавелись планами на Новый год? — щурясь, любезно поинтересовалась женщина, изящно надрезая котлету на манер ресторанного стейка.

Лан Цяньцю тихо кашлянул и поспешил запить компотом. Такая внезапная прямота его немного смутила.

— Да как-то не особо, знаете ли… — честно ответил он и неловко отвёл взгляд, как делал каждый год, слыша этот вопрос. — Семьи-то у меня нет, а у друзей свои планы. Ну, жёны там, дети, родственники в других городах, путёвки…

— Ах, бедный вы наш сирота, — искренне вздохнула секретарша, прикладывая руку к груди. — Очень я вам сочувствую, правда. Из меня хоть матушка последнюю душу высосет, но, знаете, я думаю лучше уж так, чем в одиночестве. А тут мы ещё с мужем расходились — но позавчера уже сошлись, не переживайте! — так они со свекровью спелись, как коршуны! — она всплеснула руками, словно когтистыми лапами. — Ох уж и выклюют всю печень на Новый год! Тьфу! М-да уж, действительно, конечно, лучше так, чем в одиночестве… — закатила она глаза и прихлебнула свой чай.

Лан Цяньцю тихо рассмеялся, чувствуя, как тёплая неловкость расползается по его щекам. Затем покачал головой и по-доброму прищурился:

— А, по-моему, звучит очень тепло. Ворчат — значит, вы им точно небезразличны.

Секретарша скривилась и наигранно передёрнула плечами. Затем внимательно посмотрела на начальника, медленно отправляющего в рот очередную ложку борща, и хмыкнула.

— Знаете что, товарищ Лан? — он вопросительно поднял взгляд. — Семьи-то у вас, может, и нет, но свою создать вы вполне можете. Нет, ну а что вы на меня так смотрите, как баран на новые ворота? Вон вы какой статный, красивый, молодой мужчина! С вашими данными да в кино бы сниматься, а вы у нас тут бумажки чиркаете! Но это, может, даже и хорошо… Крутиться рядом с вами меньше всяких будет! — она вдруг подалась вперёд, облокотившись на стол локтями, и понизила голос, сменив тон на совсем уж заговорщический: — Вот у нас в отделе, между прочим, такие незамужние особы ходят…

Дальнейшие двадцать минут прошли под вещания секретарши. Лан Цяньцю был и не против. Хоть он и не являлся большим любителем обсуждений за спиной, сплетни этой женщины были скорее донесением общеизвестных сведений до слегка оторванного от коллектива начальника. Почти что голос бодрого диктора по радио. Под рассказы о незамужних особах были прикончены остатки борща, под повествование о чужих планах на Новый год — съедены котлеты с пюре. Когда же дело дошло до компота…

— … А вообще, знаете, зря вы с ним так, — откинулась на спинку стула секретарша, держа стакан чая, оттопырив палец. — Товарищ Ци, конечно, кадр весьма и весьма специфический, но, всё-таки, у него сын.

Лан Цяньцю поперхнулся. Глаза его округлились, наполнились неподдельным ужасом.

— Как — сын?.. — откашлявшись, сипло проскулил он. — Товарищ Ци что же… женат?..

Он произнёс это таким тоном, будто узнал страшнейшую государственную тайну. В голове молниеносно всплыл образ несчастной, замученной женщины, которой приходится терпеть грубого, невыносимого мужа-пройдоху ради ребёнка! Ох, а что же с ребёнком?.. Лан Цяньцю побоялся даже представить — сердце, пусть и молодое, едва бы выдержало.

— Не приведи Господь! — сморщилась секретарша и тут же отмахнулась. — Нет, товарищ Ци не женат. Он — отец-одиночка.

Лан Цяньцю так и застыл с поднесённым ко рту компотом. В голове не укладывалось: Ци Жун — отец-одиночка? Этот склочный, безрассудный, злостный нарушитель дисциплины растит ребёнка? Сына? Да ещё и один?.. Перед глазами, вопреки желанию, встал образ холодной, грязной, замызганной квартиры. А ребёнок?.. Должно быть бедное, зашуганное, заброшенное дитя! Либо же задиристый хулиган, берущий пример со своего папаши! Сердце так и сжалось.

— Ох… — выронил Лан Цяньцю.

— Вот вам и «ох», — закивала секретарша. — А вы его и премии на два месяца лишили, да ещё и штраф влепили.

Губы товарища начальника поджались. Как сотрудник, Ци Жун действительно заслужил всех этих административных наказаний, и те были далеко не самыми радикальными мерами для такого кадра, как он. Но как это могло сказаться на ребёнке?.. Лан Цяньцю нахмурился. Затем вдруг хмыкнул, сильней сжал стакан в руке и поднял взгляд на секретаршу.

— Знаете, если у товарища Ци находятся средства на норвежские свитера, стало быть, на ребёнка тоже что-то должно найтись, — сказал он твёрдо и залпом осушил содержимое стакана, будто там был и не компот вовсе, а что покрепче.

Секретарша удивлённо моргнула. Затем сложила руки на груди и, усмехнувшись, покачала головой.

— Знаете… А ведь и правда похоже получилось.

— Что получилось похоже? — недоверчиво приподнял бровь Лан Цяньцю.

— Ничего-ничего, товарищ Лан! — качнула она головой, поднимаясь из-за стола. — Пойдёмте быстрее, а то обед уже кончается, а мне бы ещё в гастроном успеть, пока там всё не разобрали.

Товарищ начальник же не был обременён такими заботами, как «успеть в гастроном, пока всё не разобрали». Запасаться продуктами впрок ему было без надобности, да и, признаться, кулинар из него весьма себе средний — и это если ещё мягко выражаться. Однако съеденный под конец рабочего дня мандарин, заботливо подсунутый секретаршей, навёл Лан Цяньцю на мысль, что неплохо было бы прикупить сетку-другую. Заодно и прогуляться, раз уж посещение бассейна в сегодняшние планы не входило. Когда ровно в шесть вечера по учреждению разнёсся дребезжащий звонок вперемешку с суматошным гулом голосов и суетливым шёрохом одежд, Лан Цяньцю осторожно снял с плечиков пальто, неспешно застегнулся на все пуговицы, обмотался шарфом и направился к выходу. По пути он заглянул в уже успевшую опустеть общую комнату отдела планирования и отчётности. Копии документов на столе товарища Ци так и остались лежать нетронутыми.

Город жил своей вечерней жизнью. Солнце уже давно опустилось за горизонт, небо серело чернотой, но улицы, украшенные праздничными огнями и тёплым светом из окон, оставались яркими. Лан Цяньцю вышел из гастронома с ярко-оранжевой сеткой мандаринов в руке и банкой шпрот в кармане пальто. Перешёл дорогу, прервав вместе с другими пешеходами тягучий поток неторопливых машин. Остановился. У гастрономов выстраивались очереди. Дети и молодёжь прилипали к витринам, тыкали пальцами в выставленные напоказ дефицитные товары, игрушки и украшения. Из открытых дверей пахло мандаринами, кофе, колбасой. Под ногами, несмотря на небольшой мороз, хлюпала растоптанная толпой слякоть. Тверская — та самая, которую больше сорока лет назад переименовали в улицу Горького — дышала предновогодним ожиданием. Вместе с ней вдохнул и Лан Цяньцю.

Не желая менять живость предпраздничной суеты на тесноту и тяжесть шума вагонов метро, он решил пройтись. Лёгкий, сыроватый мороз приятно пощипывал неприкрытые уши. Под ногами шуршал и комкался нерасчищенный снег. Минуя Столешников, пройдясь вдоль Петровки и выйдя на Театральный проезд, Лан Цяньцю остановился у большого, ярко подсвеченного здания. Хотя, признаться, слово «большой» здесь не очень-то подходило. Скорее, это был монумент из стекла, гранита и света. Целый дворец, обрамлённый гирляндами с крупными лампочками, над главным входом которого сияла огромная, лучистая надпись «С Новым годом!». На фоне тёмного декабрьского неба и мрачноватых зданий Лубянской площади, это был настоящий кусочек волшебства. Сжав тесней сетку с мандаринами, Лан Цяньцю, приоткрыв рот, уставился на витрину первого этажа, где расположилась сказочная диорама с Дедом Морозом и Снегурочкой в окружении сугробов и зверят.

И вдруг в этой сказке, в этом тёплом, детском волшебстве, мелькнула знакомая, лохматая фигура. Ссутулившись, уткнувшись носом в кучерявый воротник наглухо застёгнутой джинсовки, она тащила подмышкой невзрачную картонную коробку. А возле фигуры, схватившись за протянутую руку, бодро семенил мальчишка лет семи на вид. В пальто на вырост, в развязанной шапке, обмотанный ярким зелёным шарфом с норвежским узором. Мальчишка размахивал свободной рукой, что-то активно лепетал, а фигура, скосившись на него, лукаво щурилась и посмеивалась.

— Товарищ Ци!.. — подался навстречу Лан Цяньцю, прежде чем успел сообразить, что вообще делает.

Фигура остановилась. Мальчишка — вместе с ней. Покосившись на подошедшего незнакомца, он хлопнул широко раскрытыми глазами и встал за отцом.

— Чего? — демонстрируя всю радость от встречи, выдавил из себя Ци Жун. Почувствовав, как его дёргают за руку, он взглянул на сына и уже более спокойным тоном пояснил: — Начальник.

Мальчик кивнул и вышел из-за спины отца, перестав прятаться. Теперь он с неподдельным любопытством принялся разглядывать доселе незнакомого ему начальника. Тот, впрочем, ответил взаимным интересам.

После того, как Лан Цяньцю узнал, что у Ци Жуна есть сын, картинка в голове сложилась моментально. Но удивительное дело — она вовсе не соответствовала действительности! Вместо заброшенного, оставленного на произвол судьбы ребёнка в лохмотьях, он увидел румяного, довольного мальчишку, крепко держащего за руку своего отца. Одет он был по погоде, даже немного слишком. Драповое пальто хоть и на вырост, но качественное, без потёртостей. Шапка — кроличий мех! А сапоги так вообще блестели, будто только с витрины. Лан Цяньцю покосился на коробку подмышкой у Ци Жуна — может, они и были только с витрины?..

— Ваш? — кивнул Лан Цяньцю на мальчика.

— Нет, украл, — фыркнул Ци Жун, и мальчонка тут же прыснул.

Признаться честно, Лан Цяньцю бы не сильно удивился, окажись это правдой. Смугловатый, с огромными карими глазами и выбивающимися из-под шапки мягкими каштановыми волосами, мальчик ни капли не походил на бледного, лохматого, худосочного Ци Жуна с его извечно ядовитым зелёным прищуром. Лан Цяньцю кашлянул в кулак.

— Вы… Вы так и не забрали копии ваших документов, товарищ Ци.

— Кажется, я сегодня уже достаточно ясно сказал, что вам стоит с ними сделать, товарищ начальник? — вскинул бровь Ци Жун.

Лан Цяньцю поджал губы. Кажется, дальнейшие разговоры с товарищем Ци были заведомо обречены. Опустив глаза, он посмотрел на мальчишку, что продолжал пристально его разглядывать, словно изучая. И тут товарищ Лан понял: изучают вовсе не его, а ярко-оранжевую сетку в его руках. Улыбнувшись, он присел, выудил из авоськи несколько мандаринов и протянул ребёнку.

— Вот, держите, — немного смущённо произнёс он.

Глаза мальчика так и заискрились. Щёки разрумянились ещё сильней, рот растянулся в счастливой, широкой улыбке — так, что стала видна дырка на месте выпавшего молочного зуба. Отпустив отцовскую руку, мальчик без раздумий принял мандарины и принялся распихивать их по карманам.

— Спасибо большое, товарищ начальник! — звонко поблагодарил он, сияя от радости.

Ци Жун скривился, но ничего не сказал. Лан Цяньцю же кивнул, поднимаясь. Взгляд его смягчился, а уголки губ приподнялись. Кто бы мог подумать, что у товарища Ци вдруг окажется такой преславный, воспитанный ребёнок?

— Наверное, в маму пошёл? — без всякого злого умысла спросил Лан Цяньцю первое, что пришло в голову.

Гримаса на лица Ци Жуна тут же сменилась резкой, ледяной злобой. Тонкие губы изогнулись в оскале.

— А это, товарищ начальник, не твоего кастрюльного ума дело, — прошипел он и схватил сына за руку. — Пошли, Гуцзы, мне ещё харчи варить.

— О–о-о-о, папа, я тебе помогу! — шустро засеменил вслед за родителем ребёнок.

— Да ты-то уж конечно, главный помощник! — фыркнул Ци Жун, и получил в ответ звонкий, заливистый смех.

Вдруг Гуцзы остановился на мгновение. Обернувшись, он широко улыбнулся и, вытянув руку, размашисто помахал ею:

— До свидания, товарищ начальник! — и вновь поспешил вслед за отцом.

За спиной преливалась огнями ожившая зимняя сказка. С неба на плечо опустилась первая за вечер снежинка. В толпе кто-то поскользнулся, красноречиво выругался, и был пойман под плечи зашедшимися смехом друзьями. А товарищ начальник так и стоял, провожая взглядом две удаляющиеся фигуры: одну ссутулившуюся, лохматую, прячущую нос в воротник; и вторую — смешно спешащую рядом и бодро размахивающую рукой.

Утро в министерстве прошло оживлённей обычного. Оно и не мудрено — ведь сегодня приходили из профсоюза, собирать заявки на новогодний набор! Начальство же тем временем отлучилось «по делам», оставив отдел планирования и отчётности без присмотра. Работа от такого, конечно, не встала, но, как и полагается, существенно замедлилась. Обеденный перерыв же для некоторых особенно своевольных сотрудников начался чуть раньше положенного. Оттого, ещё за целых полчаса до его окончания, у входа в учреждение столпилась смоляще-галдящая компашка заядлых курильщиков.

— Сорок пять, мать его, рублей! Сорок пять! За грёбаную корзину! Тьфу ты! — сплюнул на землю один из них. — Понапихали, свиньи, колбас и бананов и глаза пучат: «Либо так, либо никак»! Уроды! Лишь бы всё этим номенклатурным псам! А простому народу что?!

— Простой народ, Ци Жун, не опаздывает на работу по тридцать раз за квартал и не рисует карикатуры на начальство, — невозмутимо заметила стоящая рядом Сюань Цзи, чиркая спичкой о коробок.

— Эй! — мгновенно вспыхнул тот. — Ты вообще на чьей стороне?! Тоже мне, подруга называется! Тьфу!

Однако заметив, что Сюань Цзи безуспешно чиркает уже третьей спичкой, Ци Жун выудил из кармана распахнутой джинсовки свой спичечный коробок и любезно поднёс огонь к её сигарете.

— И что бы ты без этого товарища делала, а? — театрально пожурил он подругу.

Сюань Цзи хмыкнула. Затягиваясь, она посмотрела вдаль, как всегда имела привычку это делать, и брови её вдруг слегка приподнялись.

— О, — только эта женщина умела настолько холодно выражать равнодушие, — начальство идёт.

— Да чтоб этому начальству… — скривил морду Ци Жун, но не успел и выругаться, как его окликнули:

— Эй, Ци! — выкрикнул один из бугаев, которого нередко можно было застать в подсобном помещении в компании бутылки чего покрепче. — Чего это ты на себя напялил, а? — кивнул он на растянутый джемпер болотного цвета, торчащий из-под джинсовки. — Где же твой хвалёный норвежский свитер?

Вопрос он подкрепил смешком. Ци Жун цыкнул и сплюнул на землю.

— У мамаши твоей забыл, когда к ней ночью заходил, — огрызнулся он.

Бугай тут же побагровел, вплоть до редеющей линии роста волос.

— Да ты, Ци, совсем страх потерял?! Ну я тебе…

Зажав сигарету между зубами, он принялся засучивать рукава. Ци Жун, что был чуть ли не в три раза меньше, повторил за ним. Остальные курильщики заулюлюкали. Кто-то поспешил к бугаю, пытаясь удержать того за руки. Сюань Цзи схватила своего товарища за ворот куртки, но тот ловко выскользнул из рукавов. Кто знает, чем всё закончилось бы, если бы в момент, когда оба мужчины уже почти столкнулись грудью, рядом не раздалось звонкое, твёрдое:

— Что здесь происходит?!

Начальник отдела планирования и отчётности собственной персоны. Статный, прямой, с расправленными плечами, сдвинутыми к переносице бровями и в своём неизменном заграничном пальто. Одним строгим взглядом он приструнил бугая, второй же направил на Ци Жуна.

— Товарищ Ци, вы опять? — понизил он голос.

Рот товарища Ци распахнулся. Сигарета выпала. Он бы и хотел возмущённо воскликнуть: «Да я тут вообще ни причём, он первый начал!» — но гордость взяла своё. Растянув губы в ехидном оскале, он сощурился.

— А что такое, товарищ начальник? Хотите ещё рублей так двадцать пять штрафа накинуть? Прямо дефицитная корзина получится, ну!

Дефицитная корзина! Лан Цяньцю взглянул на наручные часы и шлёпнул себя по лбу. Он и так задержался в ЦСУ, а теперь ещё и это… А ведь профкомовец, должно быть, только его и ждёт, чтобы закончить с оформлением заявок на новогодний заказ! Времени на разборки не было.

— Придержите свои остроты для… для… для более подходящего случая, товарищ Ци, — развернулся Лан Цяньцю. — И я бы на вашем месте больше не покидал учреждение раньше положенного.

После чего скрылся за тяжёлыми дверями.

— «Я бы на вашем месте больше не покидал учреждение раньше положенного», — скрипяще-писклявым голосом передразнил Ци Жун и с силой топнул по дотлевшему окурку. — Козёл.

Расписавшись на проходной и кивнув в ответ на нерасслышанное замечание вахтёрши, Лан Цяньцю поспешил на свой этаж. В приёмной уже поджидал профкомовец. Ну как поджидал… Рассевшись на стуле, оперевшись локтём на край секретарского стола, он, не смея перебивать, слушал подробный доклад о жизни кого-то из сотрудников, задумчиво поглаживая густые, подстриженные «щёткой» усы. Рядом же стоял недопитый стакан чая, возле которого комочками лежали два зелёно-оранжевых конфетных фантика. Когда начальник отдела планирования и отчётности наконец-то переступил порог приёмной, профкомовец неспешно выпрямился и поправил пиджак на упитанном, округлом животе.

— Товарищ Лан, к вам тут из профсоюза! По поводу новогоднего заказа, — объявила секретарша вдруг совсем уж несвойственным для неё деловым тоном.

— Да, знаю, — кивнул Лан Цяньцю и, перехватив дипломат подмышку, протянул профсоюзнику руку. — Извините, что заставил ждать — задержался в ЦСУ.

— Да что вы, мы все всё понимаем! Конец года, как-никак, — почти по-отечески улыбнулся мужчина и принял рукопожатие.

Пригласив того в свой кабинет, Лан Цяньцю, не раздевшись, лишь развязав шарф, сел за стол и жестом предложил профсоюзнику расположиться напротив. Тот не отказался, и стул под ним совсем тихонечко, будто стараясь сдержаться, скрипнул.

— Как у вас всё спешно, суетливо, товарищ Лан, — добродушно покачал головой мужчина, вытаскивая из портфеля пару листов и кладя их на стол.

— Сами понимаете — конец года, — не то усмехнулся, не то вздохнул Лан Цяньцю и взял в руки первый лист.

То была ведомость. В ней было указано количество выделенных на отдел новогодних наборов, ФИО сотрудников, их подписи рядом со внесённой суммой, примечания… Лан Цяньцю пробежался взглядом по первой строке и тут же дёрнулся к спинке кресла, словно увидел на листе что-то пугающее.

— Сорок… сорок пять рублей?! — поднял он на профкомовца глаза по пять копеек. — В прошлом году же было тридцать!

— Ну, в этот раз новогодний набор получился расширенным! Колбасы там всякие, бананы, — пожал плечами тот, шурша фантиком непонятно откуда взявшейся в его руке конфеты «Белочка».

— Бананы и колбасы — это, конечно, хорошо. Даже замечательно, я бы сказал… Но людям-то на что жить?

— А тут уж, товарищ Лан, — подался в его сторону профкомовец, — «Кто не работает — тот не ест»! — и, розовощёко усмехнувшись, откусил конфету.

Лан Цяньцю не нашёл, что ответить. Он снова опустил взгляд в ведомость, пробежался по списку. Как и ожидалось, с такими ценами на новогоднюю корзину сдали не все. Только вот отсутствие подписи с примечанием «отказ» напротив одной конкретной фамилии заставило в груди что-то тревожно сжаться. Но бюрократия не терпела отлагательств. Поставив подпись внизу ведомости и подкрепив её печатью, Лан Цяньцю передал лист профсоюзнику.

— Ну и для вас, товарищ Лан, набор тоже, разумеется, зарезервирован! — ткнул мужчина во вторую бумагу, на которой было расписано содержимое новогодней корзины. — Даже парочку можем выделить, если вдруг родственникам надо — не вопрос!

— Моим родственникам уж точно ни к чему, — даже не взглянув на список, вытащил Лан Цяньцю из кармана пальто портмоне. — Я возьму один.

Две хрустящие двадцатипятирублёвки легли на край стола. Профсоюзник кивнул, принял деньги и тут же выписал начальнику отдела планирования и отчётности отрывную квитанцию, вручил её вместе с пятирублёвой купюрой.

— И всё-таки правду говорят, что с вами приятно иметь дело, товарищ Лан! — поднимаясь, улыбнулся мужчина и уже протянул руку для прощального рукопожатия, но тут же отдёрнул. — Ох, чуть не забыл!

Он полез в свой потрёпанный портфель, зашуршал бумагами. Вскоре на дубовый стол опустился яркий, красочный, до боли знакомый письменный лист с небольшими дырками от канцелярских кнопок. Лан Цяньцю и покраснел, и позеленел разом.

— Я пока вас ждал, застал смену стенгазеты. Там, кстати, новогодний выпуск — советую взглянуть! Ну и это просили передать. Ох уж и творческий у вас коллектив, товарищ Лан! Не ожидал в таком-то отделе!

— Да есть у нас некоторые кадры, знаете ли… — выдавил из себя Лан Цяньцю, с неподдельным ужасом таращась на тигрёнка. Тот так и сидел себе растерянно на горшке, зажимая в лапках букварь и кипу бумажек.

— И весьма талантливые, надо признать! Вон, смотрите, как похоже получилось! Ну что за очарование? — искренне разрумянился профкомовец и вдруг, вместо привычного рукопожатия, потрепал начальника отдела планирования и отчётности по плечу. — Ну, бывайте, товарищ Лан!

Дверь кабинета скрипнула, распахнулась, и профкомовец вышел, оставив после себя смущённое замешательство и конфету «Белочка» прямо на карикатуре.

А коллектив и впрямь был творческим. Сегодня начальник сдавал отчётность в ЦСУ — значит, всё самое сложное осталось в уходящем году. Время выдохнуть. И выдох этот чувствовался в шепчущем обсуждении рецептов новогодних закусок, в шорохе ваты, пущенной на снеговиков и Дедов Морозов, в ментоловом запахе пасты, которой разрисовывали дальнее окно и, конечно же, в скрипе ножниц по бумаге — куда же без снежинок?

Бодрее всех скрипел товарищ Ци. Он не только не покинул учреждение раньше положенного, но и, кажется, нашёл своё призвание: весь его стол оказался завален бумажными вырезками разной степени примечательности, начиная от классических снежинок, заканчивая сложными, графическими силуэтами, напоминающими то ли трафареты для агитплакатов, то ли картинки с заставок студии «Союзмультфильм». Сюань Цзи, задумчиво прикусив карандаш, откинулась на спинку стула и не сводила пристального взгляда с соседа, что трудился не покладая ножниц.

— Слушай, Ци Жун, — наконец прервала она скрип бумаги. — А ведь и правда: где?

Ци Жун на секунду оторвался от вырезания очередного графичного зверя, поймал взгляд подруги и, демонстративно усмехнувшись, снова защёлкал ножницами.

— Да пацан растёт быстрее, чем тесто на дрожжах. В прошлогодние сапоги уже не влез.

— Поняла, — кивнула Сюань Цзи.

Она положила карандаш, но не взялась ни за бумаги, ни за ножницы. Вместо этого уставилась куда-то вдаль, даже не в окно, а сквозь него, и принялась постукивать пальцами по столу. Заметив это, Ци Жун замер. Подождал с минуту-другую. Затем взглянул на вытянутую тигриную морду с своих руках, цокнул языком и отложил творческую самодеятельность в сторону. Через секунду товарищ Ци уже упирался локтями на середину соседского стола.

— Эй, Сюань Цзи, — она приподняла бровь, обернувшись. — А ты чего на Новый год-то делаешь? А то мы с пацаном вдвоём будем, и я тут подумал…

— Что, покушаешься на мою корзину?

— Ах, да ты что! — с переигранной обидой всплеснул руками Ци Жун и тут же расплылся в лукавой улыбке. — Ну только если чу-у-у-уть-чуть.

Сюань Цзи не сдержала усмешки, качнула головой.

— Можешь не стараться. Я тоже не взяла новогодний заказ.

— А? — хлопнул глазами товарищ Ци. — Как это? Чего это ты?..

Сюань Цзи немного помолчала. Уголки её губ едва заметно приподнялись, а холодная, стервозная красота вдруг смягчилась, став почти девичьей.

— Другие планы на Новый год. Меня… пригласили.

Она чуть смущённо отвела взгляд. Ци Жун замер. Обыкновенно в такие моменты девушек засыпали восторженно-любопытствующими расспросами о пригласившем. На худой конец иронично шутили о делах сердечных. Но сейчас — бах! — Ци Жун шлёпнул ладонями по столу и вскочил со своего места.

— Да ты что, дурная, опять с этим кобелём связалась?! — вскрикнул он.

От девичьей мягкости вмиг не осталось ни следа. Побледнев сильней прежнего, Сюань Цзи стиснула зубы и метнула злой взгляд снизу вверх.

— Не смей его так называть, — это была даже не угроза, приказ.

— Да как его ещё-то называть?! — лишь пуще разошёлся Ци Жун, замахав руками. — Дорогая, да твоего генерала-сифилиса каждую неделю с новой бабой видят! У него их целая гвардия! Ты-то куда?! Там уже небось и стручок весь стёрся, поди!

Громыхнуло — Сюань Цзи поднялась со стула, и теперь уже Ци Жуну пришлось скалиться снизу вверх.

— Ещё раз ты… — начала она с такой ледяной яростью, что неизвестно, чем бы это закончилось для товарища Ци, если бы не зазвонивший телефон.

Скрипнув зубами, Сюань Цзи сорвала трубку.

— Отдел планирования и отчётности при министер…

Общая комната замерла. Даже Ци Жун не подал голоса. Собравшиеся на лбу Сюань Цзи гневливые морщинки разгладились, уступив место приподнятым бровям. В тёмных, бездонных глазах затеплились искорки.

— Через пятнадцать минут? — произнесла она почти шёпотом, прикрывая трубку. — Хорошо. Поняла. До встречи.

Она положила трубку. Бережно, осторожно. Скользнула тонкими пальцами по несуразно-пузатому телефону — почти ласково. Одним лёгким, невесомым движением подхватила со спинки стула пальто, повесила сумку на плечо.

— Товарищ Сюань, рабочий день ещё не закончен, — процедили из-за соседнего стола. — Вы бы хоть на пять минут опоздали. Приличная женщина, как-никак.

— А вам бы, товарищ Ци, тоже кого-нибудь найти, — хмыкнула она. — Может, тогда и беситься из-за корзин перестанете.

И она зашагала к выходу, оставляя после себя размеренный стук тяжёлых каблуков и терпкий шлейф чёрной смородины.

— Ну вот и не приходи тогда ко мне потом плакаться! — крикнул вслед Ци Жун.

Сюань Цзи не обернулась. Скрип двери — и стук каблуков исчез, сменившись тишиной. Но и та не продлилась долго. С силой вдарив ногой по ножке собственного стола, Ци Жун рухнул на стул, схватился за ножницы.

— Достали! — бросил он в сердцах и отрезал вытянутой тигриной морде уши.

Зимний город укрыло снегом. Отчёты и планы остались позади. Впереди же ждали выходные и пара абсолютно формальных рабочих дней. Именно по этому поводу, в эту последнюю декабрьскую пятницу профсоюзным комитетом было решено устроить так называемый товарищеский вечер. За окном скрипел мороз. А в здании немного потёртого временем, но от того будто ещё более помпезного сталинского ДК, грелись в выходных нарядах сотрудники министерства.

— Товарищ Лан, — Лан Цяньцю почувствовал, как его пихают локтём. — Товарищ Лан, просыпайтесь! Чокаемся!

Лан Цяньцю вздрогнул. Не успев толком сообразить, что происходит, он схватился за свой фужер и протянул в сторону остальных начальников. Хрусталь звякнул. Кислые пузырьки шампанского вдарили в нос, заставив начальника отдела планирования и отчётности поморщиться и проснуться окончательно. Округлив глаза, он повернул голову и выпучился на разбудившего его соседа, мужчину лет тридцати пяти.

— Что… Что происходит?

— Чокнулись, — усмехнулся мужчина, приподнимая опустевший фужер.

— Ох… — приложил руку ко лбу Лан Цяньцю. — Неужели, я уснул?.. Неловко-то как вышло…

— Не переживайте, вы ничего не пропустили, — качнул головой сосед, такой же руководитель среднего звена, и взялся подливать шампанское сначала товарищу Лану, затем себе. — Эти подведения итогов — каждый год одно и то же. А вы молодой, ещё не успели привыкнуть. Я вам, в какой-то степени, даже завидую! Ну, за крепкий сон?

Лан Цяньцю кивнул и, схватив фужер за чашу, чокнулся теперь уже только с соседом. Тот, довольный, отпил и повернулся к своей тарелке. Лан Цяньцю же так и остался сидеть с бокалом в руке. Он украдкой осмотрел зал.

Официальная часть мероприятия закончилась, и теперь на сцену был приглашён какой-то местечковый ВИА. Поприветствовав всех собравшихся прописанными заранее фразами, они принялись выводить что-то лирическое, но едва ли кто-то слушал. За столом товарища Лана большие начальники обсуждали рабочие дела, делились планами по благоустройству дач, между тем сетовали на жён. В глубине зала сидели женщины в платьях с кружевными воротничками и мужчины в нафталиновых пиджаках. Галдели, чокались гранёными стаканами, курили. И среди всего этого дыма, среди гама, особенно выделялись две фигуры.

Одна из них, в красном, приталенном брючном костюме, затягивалась тонкой сигаретой. Вторая же, в расстёгнутой на две пуговицы бирюзовой рубашке, с повязанным вокруг шеи шёлковым малиновым платком, откинулась на спинку стула, широко расставив ноги в узких клёшах. Она что-то громко рассказывала, размахивая руками, а соседи по столу, красные от смеха и выпивки, внимательно слушали, то и дело прыская со смеху или же закатывая глаза. Лан Цяньцю почувствовал, как в груди проворачивается что-то тревожное, грузное, совсем не свойственное этому празднику. Он хотел отвернуться, но фигура, будто почувствовав на себе его взгляд, медленно повернула голову. Их глаза встретились через весь зал.

Ци Жун замолчал. Сощурился. Его губы растянулись в вызывающей, узнающей ухмылке. Он подтянул к себе гранёный стакан с пенящимся янтарным напитком, плеснул в него взятую у соседки стопку водки и нарочито медленно поднял свой коктейль, покачал им из стороны в сторону, словно делая тост за одного человека. Затем залпом влил в себя половину содержимого, утёр рот рукавом рубашки и хищно облизнулся, не отрывая взгляда от Лан Цяньцю.

Тот резко отвернулся, уткнулся в свою тарелку со «столичным» салатом. Но ощущение чужого взгляда на себе не отпускало. Тогда Лан Цяньцю снял наручные часы и принялся крутить их между пальцами, стараясь отвлечься.

ВИА закончил играть концерт. Живую музыку сменил магнитофон. Люди повставали из-за столов, принялись что-то обсуждать, пускались в осторожный танец. Лан Цяньцю тоже встал со своего места, перекинулся парой фраз с такими же начальниками среднего звена, поболтал с секретаршей. Затем настало время белого танца. Товарищ Лан, держась за свой бокал, словно за спасительный круг, вежливо отказал нескольким миловидным особам, которых он помнил со слов секретарши, как «чрезвычайно прелестных, но несправедливо одиноких». И в тот момент, когда он, уже слегка окосевший от выпитого шампанского, облокачивался на один из столов, магнитофон треснул и переменил пластинку.

В динамике щёлкнуло, зашипело, и по залу, поверх приглушённого говора, полилась завораживающая, чужая мелодия. Чистый женский голос запел на непонятном, но дразняще знакомом языке. Ритмичный, тёплый, блестящий звук, полный синтезаторов и жизненной силы. Одни застыли с поднятыми бокалами, другие настороженно прислушались, а третьи радостно заулыбались и закивали в такт. И именно в этот момент Ци Жун, доселе наклонявшийся с сальной ухмылкой к одиноким и не очень дамам, замер. Его смешливый зеленоглазый прищур встретился с холодным, чёрным взглядом Сюань Цзи. Тонкие губы растянулись в ухмылке.

— Ну что, генеральша? — хрипнул он, приподнимая бровь.

Сюань Цзи ничего не сказала. Сделала последнюю долгую затяжку, аккуратно потушила тонкую сигарету в переполненной пепельнице и встала со своего места. Вышагнув навстречу пригласившему, она, вопреки всем правилам, первая вытянула руку. Ци Жун, ни на мгновение не мешкая, вложил свою ладонь в её. Наманикюренные пальцы легли поверх его худощавых, с чуть выбивающимися костяшками.

Он рванул её в центр зала, расчистив дорогу локтями и наглой ухмылкой. Она даже не скривилась.

Ци Жун не танцевал — он, что называется, отрывался. Его движения были грубыми, угловатыми, переполненными преувеличенной бравады. Порой он кричал что-то под музыку, обнажая зубы в дикой, почти звериной ухмылке, поворачивался то к одной, то к другой группе зрителей. Сюань Цзи же была его полной противоположностью — она почти не двигалась с места. Её танец заключался в едва уловимых движениях: лёгком покачивании бедра в такт, плавном повороте стройной шеи, медленном скрещивании и разведении рук. Это было не парное выступление — для него эти двое были слишком разными. Но парадоксальным образом в этой же самой разности угадывалась удивительная схожесть, и оттого не смотреть на них было почти невозможно. Лан Цяньцю, наблюдая за этим противоречием, ощутил едкий ком в горле. Видимо, шампанское. Сделав последний глоток, он стукнул фужером о стол и направился к гардеробу. Пора домой.

Пальто легло на плечи как влитое. Он уже переступил порог дворца культуры, когда вдруг сообразил, что забыл наручные часы. Чертыхнувшись, товарищ Лан вернулся за стол, натянул чехословацкие «Прим» на запястье и направился к выходу. Вдруг, почти у самых дверей зала, путь ему преградила пошатывающася лохматая фигура со съехавшим платком на шее:

— Что же вы, товарищ начальник, уже сбегаете? — усмехнулась она, сжимая в руке стакан с тёмно-красной жидкостью. — Не для вас всё это простолюдинское веселье, а-а?

Лан Цяньцю остановился, чувствуя, как под ложечкой холоднеет от раздражения и усталости. За спиной гремела музыка, а здесь, возле тяжёлых дубовых дверей, пахло табаком и перегаром. Ком в горле стал плотней, удушливей.

— Я ухожу, потому что рабочий день, пусть и праздничный, имеет свойство заканчиваться, — ровно произнёс он, смотря на собеседника сверху вниз.

— О-о-о-о, каким мы тоном заговорили! — рассмеялся Ци Жун, и стакан в его руке дёрнулся, выплюнув пару багровых капель прямо на бирюзовую рубашку. — Ну прямо как большой, серьёзный начальник! Только вот…

— Ци Жун, пойдём, — возникла с боку Сюань Цзи и подхватила товарища Ци под руку.

Но Ци Жун не дался. Зашипев, он дёрнулся, извернулся змеёй, выплёскивая на пол ещё немного жидкости из стакана, и вырвал руку из хватки Сюань Цзи. Та отступила на шаг, и на миг холодное спокойствие на её лице сменилось шоком.

— А это вы мне тут, товарищ Сюань, не мешайте! — гаркнул Ци Жун, грозя подруге пальцем. — Я же к вам с вашим кобе… ой, простите, с вашим генералом! Конечно же с генералом! Никаких кобелей! — рассмеялся он, отчего извинения потеряли последние крохи какой-либо убедительности. — Ну, короче, я же к вам с вашим генералом не лезу, так ведь? Вот и вы не лезьте ко мне с моим… — он сверил Лан Цяньцю оценивающим прищуром, и пошлый, издевательский оскал едва ли не зашёл за уши. — Тигр-р-ё-ё-ёнком.

Последнее слово он промурчал, долго растягивая «ё» и перекатывая «р» на языке, точно играясь со звуками. Лан Цяньцю сунул руки в карманы пальто, сжал ладони в кулаки.

— Товарищ Ци, вы переходите все возможные границы рабочей субординации, — предупредил он, но голос уже не держался так ровно.

— Ах, ну что за прелесть! Границы рабочей субординации! — наигранно восхитился Ци Жун. — Ну прямо по инструкции говорите, товарищ начальник! Смотрите-ка, и пальтишко у вас иностранное по инструкции, и выговоры со штрафами — тоже по инструкции! Только вот запах-то… — Ци Жун подался вперёд и шумно, демонстративно втянул воздух, проходясь носом вдоль шеи Лан Цяньцю. Тот отшатнулся, широко распахнув глаза, чем вызвал очередной приступ хриплого, кривляющегося смеха. — Только вот запах-то совсем не по инструкции! Пахнете, товарищ Лан, молочком. Сметанкой. Маменьким сыночком, которого на пригретое местечко посадили. Разве же так должен пахнуть большой, серьёзный начальник, а, товарищ Лан?

От того, как Ци Жун смаковал его фамилию, плевал её, точно оскорбление, Лан Цяньцю становилось тошно. Он крепче стиснул кулаки, и костяшки на его пальцах, должно быть, побелели.

— Кончай этот балаган, Ци Жун. Иди проспись.

Он сказал это холодно, отрешённо, и двинулся вперёд, толкнув Ци Жуна плечом. Но того это не остановило. Лан Цяньцю едва ли успел сделать пару шагов, как Ци Жун вновь возник перед ним, преграждая путь.

— Балаган? Это я-то «кончай балаган»? — прошипел он, и его лицо, освещённое тусклым светом из зала, исказилось злобой. — А то, что делаешь ты, сосунок несчастный, не балаган? Не балаган перед Новым годом лишать отца-одиночку премии? Влеплять штраф в четверть зарплаты? Из-за тебя, сучий ты выкормыш, мой сын остался без сраной новогодней корзины! Без…

— Твой сын остался без новогодней корзины не из-за меня, а из-за твоего поведения, — перебил его Лан Цяньцю. — Нужно уметь отвечать за свои поступки и нести ответственность за последствия, Ци Жун. И знаешь… У тебя чудесный сын. Даже удивительно. Думаю, ему будет очень стыдно, когда он узнает, какой на самом деле человек его отец.

Последние слова Лан Цяньцю прозвенели в воздухе хлёсткой пощёчиной. Ци Жун застыл. Всё его гримасничество, вся язвительность мигом испарились с лица, оставив после себя серую, мертвенную пустоту. Он пошатнулся. Посмотрел на стакан в своей руке. Медленно покачал им из стороны в сторону. Затем поднёс к губам и сделал глоток. Кадык скользнул вверх-вниз.

— ТВАРЬ! — вдруг разнеслось по залу, оборвав музыку и голоса.

Лан Цяньцю успел только зажмуриться. Тёплая, липкая, с кисловато-сладким запахом волна хлестнула ему прямо в лицо. Вино.

В стакане Ци Жуна было вино.

Теперь оно залило ресницы, стекало за ворот рубашки, расцветало расползающимся багровым пятном на светлой шерсти драпового пальто. Его пальто. Лан Цяньцю опустил взгляд. Пятно — прямо на груди.

Уши заложило. Музыка, смех, голоса — всё схлопнулось в тишину. И единственный звук, пробившийся сквозь эту тишину, был смешком. Хриплый, давящийся смешок.

Лан Цяньцю не помнил, как двинулся с места. Сквозь красноватую пелену винных капель на ресницах он успел разглядеть только то, как широко распахивается зелёный прищур. Костяшки пальцев врезались в разгорячённую алкоголем кожу. Проехались по обветренным губам, встретились с зубами. Что-то глухо хрустнуло. Боль, острая и ясная, вспыхнула в руке.

Ци Жун отлетел, ударившись спиной о дверной косяк. Ноги подкосились. Он кашлянул, и багровый плевок разбился о пол. Рука, худая, трясущаяся, потянулась ко рту.

— Ты… — прохрипел он, пустым взглядом всматриваясь в перемазанную красным ладонь.

В следующий миг он закричал. Нет, даже не закричал — завыл. И с этим диким, звериным воем кинулся вперёд. Лоб ударился о твёрдую грудную клетку, руки скользнули под пальто, обвились вокруг талии, а ногти расцарапали кожу даже под двумя слоями ткани. Лан Цяньцю попытался оттолкнуть Ци Жуна, но его ботинок заскользил по разлитому вину, и он, в суматошной попытке сохранить равновесие, лишь тесней прижал того к себе. Сцепившись в этих странных, уродливых объятиях они повалились на стол. Хрусталь зазвенел, скатерть сползла на пол вместе с ними. Тарелки посыпались. Женщины вскрикнули. Музыка оборвалась.

Лан Цяньцю оказался сверху. Он перехватил запястье Ци Жуна, прижал к полу. Хотел перехватить второе, но тот принялся истошно извиваться под ним, царапался, кусался, пытался схватить за волосы. В своей отчаянной агрессии он был удивительно силён, но едва ли действительно обладал какими-либо навыками настоящей схватки. Вот он дёрнул ногой, и Лан Цяньцю, поняв, куда тот целится, чуть приподнялся. Именно в этот момент Ци Жун резко дёрнул головой вверх, и твёрдый череп больно стукнулся Лан Цяньцю в подбородок. Тот прикусил язык и, громко выругавшись от боли, всадил Ци Жуну короткий, тупой удар в живот.

— Да что же вы стоите?! Разнимите их, кто-нибудь! — крикнули из толпы.

Их грубо растащили за руки. Лан Цяньцю, тяжело и прерывисто дыша, поднялся на ноги. Дрожь в руках не унималась. Он смотрел на Ци Жуна, которого резко поднимали двое мужчин, товарищи из ведомственной охраны, и сознание потихоньку начало пробиваться сквозь пелену гнева. Он увидел разбитую губу Ци Жуна. Ссадину на своей костяшке. Увидел своё пальто — теперь ещё более грязное, в жирных пятнах, с болтающейся на ниточке пуговицей. От осознание случившегося даже не хотелось выть.

— В отделение, — без эмоций констатировал старший по охране, глядя на разгром. — За хулиганство.

«В отделение» оказалось знакомым всем милицейским «обезьянником». Туда их привезли в одной машине, молча, под укоризненные вздохи конвоиров. Поначалу товарищ Ци пытался что-то возмущённо вопить про свои права, про того, кто первый начал, даже упомянул статус отца-одиночки, но это не помогло — рот ему быстро прикрыли. В участке дежурный даже не встал из-за стола, заваленного протоколами. Он окинул взглядом Лан Цяньцю, его безнадёжно испорченное, но дорогое пальто, наручные часы. Затем осмотрел Ци Жуна — лохматого пижона с разбитой губой, что, скривив рот, демонстративно ковырялся мизинцем в ухе.

— Снимайте верхнее, — буркнул дежурный, утыкаясь обратно в бумаги. — Ремни, шнурки — на стол. Личные вещи — в пакет. И не задерживайте.

Услышав это, Ци Жун принялся неестественно медленно, сантиметр за сантиметром, вытаскивать ремень.

Досмотра как такового и не было. Им даже не велели выворачивать карманы. И только когда Ци Жун наконец-то сложил свой ремень на стол, их вывели в коридор. Под стенающее, непрекращающееся нытьё о том, что без ремня штаны совсем не держатся, их завели в обшарпанную камеру с голыми стенами и одной жёсткой, привинченной к полу скамьёй. Решётка закрылась.

— Проспитесь, орлы, — устало бросил конвоир и захлопнул за собой железную дверь.

Они сели на противоположные концы скамьи. «Просыпаться» никто из них, разумеется, не планировал. Да и при желании вряд ли бы получилось — из соседнего обезьянника доносились громкий храп какого-то алкаша и сонное бормотание его сокамерника. Из-за железной двери слышались приглушённые шаги, обрывки фраз и смеха милиционеров. Иногда где-то что-то хлопало, звонил телефон. И время в этой душной, дурно пахнущей клетке, тянулось бесконечно долго. Почти физически ощутимо. Шумно вздохнув, Лан Цяньцю опёрся локтями на колени и уронил голову в руки.

Чёрт его знает, сколько прошло минут или часов, когда Ци Жун, что-то буркнув себе под нос, поднялся со скамьи. За неимением прочих дел Лан Цяньцю проследил за ним взглядом. Усталость как рукой сняло, когда он увидел, что тот, придерживая одной рукой так и норовившие сползти штаны, засунул вторую… прямо в них.

— Т-ты что делаешь?! — почти испуганно возмутился начальник отдела планирования и отчётности.

Ци Жун посмотрел на него, как на последнего дурака, и, ничего не ответив, вытащил из трусов пачку сигарет и спичечный коробок. Даже немного повеселевший, он расселся на скамье, широко раздвинув ноги, сунул в рот сигарету и уже хотел было чиркнуть спичкой, как сбоку раздалось грозное, но от того ещё более нудное:

— Не положено.

Ци Жун повернул голову. Медленно моргнул. Затем усмехнулся и скривился, явно готовясь бросить что-то резкое, но вдруг замер. В следующее мгновение плечи его затряслись, и камеру заполнил смех. Сначала тихий, неровный, почти немой. Через несколько секунд он уже перерос в настоящий надрывистый хохот, эхом разносящийся по коридору. Ци Жун смеялся, схватившись за живот, едва ли не падал со скамьи. Алкаш, что до этого храпел, хрипло выругался. И только хлопок створки квадратного окошка на железной двери и злое «Тссссс!» конвоира оборвали это веселье.

— Не вижу ничего смешного, товарищ Ци, — фыркнул Лан Цяньцю.

Давясь остатками смеха, Ци Жун утёр слёзы с уголков глаз.

— А мне кажется, что прям обхохочешься, товарищ начальник! — он поймал на себе полный непонимания и какой-то абсолютно глупой, мальчишеской обиды взгляд, и, цыкнув языком, откинулся к стене. — Если ты ещё не понял, нас продержат тут до утра. Потом будет пересменка. Часам к девяти, если повезёт, товарищи мусора раскачают свои задницы и возьмутся за нас, мелких пьяных дебоширов. Скажут возместить ущерб за битые тарелки и испачканные скатерти, выпишут штрафы, которые предложат оплатить на месте в добровольно-принудительном порядке. Часов в десять, при удачном раскладе, наконец-то разрешат надеть ремни и пошлют на все четыре стороны, — он развернулся и, оперевшись локтём о стену, подпёр голову рукой, щурясь на Лан Цяньцю. — А сегодня, товарищ начальник, суббота. Двадцать восьмое декабря. А ты знаешь, что делают родители в субботу, двадцать восьмого декабря, в девять утра?

Дурное предчувствие подкралось к горлу. Лан Цяньцю сглотнул и неуверенно, словно нашкодивший мальчишка, покачал головой.

— Ну разумеется, откуда же тебе знать, — фыркнул Ци Жун. — В субботу двадцать восьмого декабря, в девять утра, товарищ начальник, родители уже сидят нарядные и смотрят, как Дед Мороз со Снегурочкой, заручившись коллективной поддержкой детей, надирают зад Кощею Бессмертному и перевоспитывают какого-нибудь лентяя. Да что… Что ты на меня вылупился, как на умалишённого?! На ёлку родители ходят, кастрюльная ты голова! На ёлку! Вместе с детьми!

Ци Жун, явно раздражённый тугодумием своего сокамерника, развернулся. Сгорбившись, он снова сунул сигарету в зубы и пробубнил:

— А этот родитель, между прочим, изловчился достать билеты во Дворец Пионеров. Целых два. И оба — с подарками.

Он чиркнул спичкой, и в воздухе запахло серой.

— Оба — с подарками?.. — чуть мешкая, переспросил Лан Цяньцю.

В голове сразу нарисовалась картина: Ци Жун на новогодней ёлке. И пока остальные родители либо остаются в фойе, либо шепчутся на задних рядах, вполглаза приглядывая за своими совсем уж малышами, этот папаша занимает место рядом с сыном. Взрослый мужик в окружении младшеклассников. В хоровод возле ёлки он не встревает, но зато активно смотрит представление, жуя конфеты из своего подарка, бросается грязными словечками в сторону Лешего и сально присвистывает при виде Снегурочки. А уж на моменте, когда гирлянда вот-вот зажжётся, его крик «Ёлочка, гори!» непременно заглушает ораву звонких детских голосов. Не сдержавшись, Лан Цяньцю прыснул.

— Не вижу ничего смешного, товарищ Лан! — рявкнул Ци Жун, и спичка в его руке потухла. — Должны были быть подарки, а теперь мой сын останется и без подарка, и без праздника! И всё из-за какой-то твоей вшивой… тряпки!

Он зло сплюнул на пол. Лан Цяньцю побледнел. Посмотрел куда-то в сторону. Руки на коленях сжались в кулаки. Снова росчерк спички, снова запах серы.

— Это пальто — подарок от родителей, — начал он, и Ци Жун, только собиравшийся наконец-то поджечь сигарету, замер. — Отец привёз из заграничной командировки, когда мне было шестнадцать. Сказал — «на вырост», — он помолчал, прикусив губу. — Вот, спустя одиннадцать лет, наконец-то дорос.

Повисла тишина. Даже храп из соседней камеры наконец-то стих.

— На вырост, говоришь?.. — крутя сигарету между пальцами, Ци Жун снова откинулся к стене. — Я пацану тоже беру вещи на вырост. Порой даже не успевает толком надеть — уже малы, — он усмехнулся с какой-то странной горечью в голосе. — Вот оказалось, что прошлогодние сапоги ему жмут, хотя были с запасом. А тут ты со своими кастрюлями… Вот и пришлось свитер продать — норвежский.

Воздух в камере сгустился до предела. Признание о проданном свитере легло на сердце тяжелее любых упрёков. Лан Цяньцю сам сказал несколько часов назад, что нужно уметь отвечать за свои поступки и нести ответственность за последствия, и от своих слов он не отказывался. Но отчего-то взгляд намертво прилип к полу, а ободранные в драке ладони пробило дрожью.

— Эй, тигрёнок, — Лан Цяньцю сам не понял, зачем и почему так быстро обернулся, услышав это хриплое, насмешливое обращение.

Вновь зажав сигарету между зубами, Ци Жун протягивал в его сторону пачку.

— Не поло… Кхм, — подавился словами товарищ начальник. — Не курю.

Ци Жун равнодушно пожал плечами, сунул пачку в карман штанов и наконец-то поджёг сигарету. Душная, потная камера наполнилась горьким запахом крепкого табака. За стеной снова послышался храп. И отчего-то вдруг стало теплее. Лан Цяньцю взглянул на Ци Жуна. Тот сидел, прислонившись к стене, медленно, глубоко затягивался и смотрел куда-то под потолок. Губы его шевелились в почти безмолвном бормотании — а, быть может, он и действительно ничего не говорил, а просто убивал время. Немного помешкав, Лан Цяньцю вытянул руку в его сторону и, стыдливо пряча глаза, прошептал:

— Только одну…

Ци Жун повернул голову. Смерил прищуренным от дыма взглядом Лан Цяньцю — тот сидел ссутулившись, с чуть дрожащей рукой, и видом таким, будто идёт на самое большое преступление в своей жизни. Уголок разбитой губы приподнялся в усмешке.

— На, — Ци Жун чинно вложил в раскрытую ладонь сигарету.

Лан Цяньцю неумело зажал её между указательным и средним пальцем, и почувствовал, как уши наливаются горячим стыдом. Он неоднократно видел, как курят другие — в институте, на работе, на редких вечеринках, — но сам ни разу не пробовал. Ци Жун, не меняя выражения лица, чиркнул новой спичкой и, прикрыв ладонью огонь, протянул её в сторону Лан Цяньцю.

— Давай, не бойся. Ты же у нас тигр-р-р!

Лан Цяньцю наклонился. Кончик сигареты коснулся дрожащего пламени. Неумелый, слишком глубокий вдох, и камера наполнилась резким, глухим кашлем. Глаза заволокло слезами. Давясь и хрипя, Лан Цяньцю согнулся пополам, плюясь клубами дыма. Ци Жун тут же взорвался хохотом.

— Ну даёшь, салага! — вдарил он ладонью по сгорбленной спине сокамерника. — Ты ж реально совсем ещё зелёный!

Дальше товарищ Ци учил его курить. Не сказать, что Лан Цяньцю был выдающимся учеником, но азы освоил и больше не кашлял. Морщась от горечи во рту, он честно признался:

— Противно.

— Сначала всегда противно, — щёлкнул языком Ци Жун. — Потом привыкаешь. А потом без него противно.

Дальше они курили молча. Сигареты медленно укорачивались, пока наконец не дошли до фильтра. Тогда Ци Жун бросил окурок на пол и придавил ботинком. Лан Цяньцю, помешкав, повторил за ним. Тяжёлое, зябкое расслабление расползлось по телу. Голова закружилась, и Лан Цяньцю прислонился к стене. Прикрыв глаза, он посмотрел на Ци Жуна и, как в каком-то странном, уставшем полусне, сказал:

— Про свитер я… я не знал.

Ци Жун фыркнул.

— Да и хуй с ним, с этим свитером, — бросил он так резко, что стало понятно — совсем не «хуй с ним». — Только пацан потом спрашивал: «Пап, а где тот, с оленями?». Пришлось врать, что моль сожрала.

Лан Цяньцю тихо рассмеялся.

— Это ты меня сейчас молью назвал? — он сам не ожидал от себя такого.

Веки стали тяжелее, медленно опустились. Храп, шаги из-за двери, чьи-то редкие покашливания — всё смешалось в гулкую, обволакивающую тишину. Моль сожрала, значит…

Из отделения, как и предсказывал Ци Жун, их выпустили около десяти утра. Заставили возместить ущерб ДК — скатерть, тарелки, переведённые продукты, — выписали по десять рублей штрафа, который был оплачен на месте в добровольно-принудительном порядке. До передачи дела в суд и по месту работы не дошло. А во время пересменки товарища Ци даже пустили к телефону, чтобы тот мог позвонить сыну.

— Кажется, легко отделались? — кивнул Лан Цяньцю, продевая шнурки в ботинки прямо на улице.

— Легче некуда, — буркнул Ци Жун, утыкаясь носом в воротник джинсовки, и заскрипел по снегу.

Разделавшись со шнурками, Лан Цяньцю выпрямился и, подскакивая в полубеге, нагнал Ци Жуна. Чуть склонившись, зашагал рядом с ним.

— И… и что теперь, товарищ Ци? — с абсолютно невинным, непосредственным интересом заглянул он тому в лицо.

Ци Жун остановился. Окинул Лан Цяньцю оценивающим взглядом с ног до головы и фыркнул. В руке зашуршала смятая пачка.

— А теперь, товарищ Лан, я поеду домой. К сыну, — зажал он между зубов сигарету. — А что там теперь у тебя — без понятия.

Снег снова скрипнул под его ногами. В холодной серости утра вспыхнул огонёк и почти сразу потух, оставив после себя горький дым и удаляющийся запах крепкого табака. Лан Цяньцю застыл, смотря вслед сгорбившейся, лохматой фигуре.

Московский холод был вязким, влажным. И хотя небо заволокло бескрайней, смурой пеленой, блеклый утренний свет резал глаза. Тело пробирал озноб. Лан Цяньцю машинально, не глядя, принялся застёгивать пальто. Пальцы его наткнулись на ту самую, оторванную в драке пуговицу, что теперь жалко болталась на последней ниточке. Он опустил голову. На груди, вместо вчерашнего расползающегося алым бутона, застыло тусклое, грязно-кирпичное пятно.

Понедельник начался в министерстве так, как и полагается начинаться понедельнику утром тридцатого декабря: телефоны почти смолкли и едва ли дребезжали, шорох бумаг сменился перешёптываниями и тихим смехом, а сквозь запах чая, даже в эти ранние часы, то и дело пробивался характерный «чпок» с ароматом чего покрепче. Начальник отдела планирования и отчётности проскользнул через проходную тише обычного. Поднялся на свой этаж, не поворачивая головы в сторону стенгазеты, зашёл в приёмную.

— Доброе утро, товарищ Лан! У вас новое пальто? — раздался голос секретарши.

Лан Цяньцю застыл, словно застигнутый врасплох. Затем качнул головой и вставил ключ в замочную скважину своего кабинета.

— Нет, старое, — слабо улыбнулся он и скрылся за дверью.

День проходил скомкано, как на иголках. Оно и не мудрено: за свою выходку на товарищеском вечере Лан Цяньцю ожидал как минимум выговора от вышестоящего начальства. Но выговора не последовало. Лишь сотрудники отдела планирования и отчётности при виде товарища начальника сочувственно качали головой и перешёптывались, прикрывая рты руками. В столовую он сегодня не пошёл.

Сразу после обеда дверь в его кабинет без стука отворилась.

— Товарищ Лан? — показалась голова секретарши. — Новогодние заказы привезли. Выдачу начинаем через час, в красном уголке. Я пойду объявлю.

— Стойте! — поднялся из-за стола Лан Цяньцю. — Сидите. Я… я сам объявлю.

Секретарша удивлённо хлопнула накрашенными ресницами.

— Да куда же? Зачем? Вы ведь начальник, вам не полагается таким заниматься…

Лан Цяньцю не ответил. Шумно вздохнув, он направился к выходу из кабинета.

В общей комнате отдела планирования и отчётности царило законное, тихое безделье. Все хоть и сидели по своим местам, но лишь потому что «так надо», без особого на то смысла. И только один стол пустовал.

— Товарищи, — кашлянул в кулак Лан Цяньцю, и двенадцать пар глаз поднялись на него. — Там, э-э-э, новогодние заказы привезли. Через час начнётся выдача.

Кивнув головой в знак окончания объявления, он развернулся в сторону двери, но вслед тут же донеслось:

— Товарищ начальник, а где именно начнётся выдача?

Скулы свело неловкостью, уши налились жаром.

— В красном уголке! — бросил он быстро и поспешил в свой кабинет.

Около четырёх в дверь постучали. Даже не обратив внимание на то, что секретарша не предупредила его о визите, Лан Цяньцю крикнул дежурное «Входите!» и уткнулся в какую-то бумажку. В какую — он и сам не знал.

— О-о-о-о, товарищ Лан! А вы всё, смотрю, не поднимая головы трудитесь? — ввалился в кабинет уже знакомый упитанный мужчина. — Ну и ну! Не то, что ваша пигалица! — он кивнул в сторону приёмной и шевельнул густыми усами. — Свинтила уже куда-то, вертехвостка! Н-да, не у всех хватает усидчивости в эти дни. Ну вы просто пример для подражания!

Лан Цяньцю подавил усталый вздох и откинулся на спинку кресла. Профкомовец, явно успевший чуть-чуть пригубить с товарищами во время раздачи новогодних заказов, бодро зашагал в его сторону, неся под мышкой невзрачную картонную коробку. Дойдя до стола, он бухнул её прямо на бумажку, в которую минутой ранее всматривался Лан Цяньцю, и расплылся в широкой, довольной улыбке.

— Вот, товарищ Лан, ваш новогодний заказ. Одна штука, как и договаривались. И, — он порылся в кармане и шлёпнул поверх коробки одинокую конфету в зелёно-оранжевой обёртке, — небольшая премия сверху! За честный труд!

Лан Цяньцю покосился на «Белочку» и сдержанно, неловко поблагодарил профсоюзника. Тот, отмахнувшись и бросив добродушное «Ерунда!» плюхнулся на стул для посетителей. Осмотрев кабинет, он зацепился взглядом за стоящую в углу вешалку для верхней одежды.

— О, так это у вас что, товарищ Лан, пальто новое?

— Нет, старое, — выдохнул Лан Цяньцю.

Профсоюзник присвистнул.

— Ну, всё равно хорошее! Я даже думаю, что вам этот цвет больше подходит — тёмный, строгий, ну прямо начальственный! А в том светлом, признаться честно, вы были немного как пижон. Ну не прям уж пижон, знаете… Но, скажем так, белая кость!

— У вас ещё ко мне какое-то дело, товарищ? — Лан Цяньцю понял, что долго так держаться не сможет. Но испугавшись, что вдруг прозвучал слишком грубо, добавил: — А то сами видели: тружусь, не поднимая головы…

Уши его тут же раскраснелись, но профсоюзник этого даже не заметил. Закинув руку поверх коробки с новогодним заказом, он перегнулся к начальнику отдела планирования и отчётности.

— Я вас долго отвлекать не буду, не переживайте. Но тут слухи ходят, — он шевельнул усами и понизил тон, — что вы, товарищ Лан, на товарищеском вечере подрались.

Теперь же раскраснелись не только уши, но и всё лицо. Взгляд упал в пол, губы поджались, и Лан Цяньцю даже не смог толком ничего промямлить. Со стыда хотелось провалиться под землю. Ну или хотя бы под паркет, парой этажей ниже…

— Ух, ну даёте! Ну и тигр! — рассмеялся профкомовец и хлопнул Лан Цяньцю по плечу. — Вы не переживайте так, товарищ Лан. Думаю, как минимум половина министерства мечтает хорошенько втащить товарищу Ци по его бесстыдной, хулиганской роже. Можно сказать, вы исполнили волю народа!

Он засунул руку в карман, выудил из того ещё одну конфету и зашуршал обёрткой. Лан Цяньцю почувствовал, как челюсти сжимаются сами собой, а по рукам растекается горячее, колкое чувство.

— Товарищ Ци — отец-одиночка, — сказал он намного твёрже, чем сам того ожидал.

— Ну конечно же он отец-одиночка! — усмехнулся профкомовец. — Какая ж баба такого выдержит?

Лан Цяньцю хотел возразить, но пока подбирал слова, профсоюзник опять наклонился к нему.

— Вы, товарищ Лан, голову себе такой ерундой не забивайте, — сощурился он, откусывая конфету. — Вы молодой, порядочный, перспективный начальник. А с товарищем Ци и так всё понятно, он уж как-нибудь сам искрутится-извертится. Да и потом… Этот обалдуй вас довёл, репутацию вашу под угрозу поставил, а вы его ещё и жалеть удумали, ишь! — профкомовец присвистнул, засунул остатки конфеты в рот и откинулся на спинку стула. — Радоваться надо, что все всё понимают, товарищ Лан, а не об отцах-одиночках думать.

«Да о ком же тогда думать?!» — хотел возмутиться Лан Цяньцю, подрываясь, но полная, тяжёлая рука снова похлопала его по плечу, осаживая на место. Распрощавшись с начальником отдела планирования и отчётности, профсоюзник сунул фантик от конфеты в карман и направился к выходу. Задержавшись в дверях, он бросил взгляд на вешалку и, щурясь в одобряющей улыбке, добавил:

— И до чего же хорошее пальто! — после чего дверь за ним закрылась.

Лан Цяньцю мысленно досчитал до трёх. Не помогло. Тогда, выругавшись, он заехал кулаком по столу — да с такой силой, что лежавшая поверх коробки с новогодним заказом «Белочка» подпрыгнула и упала на пол.

Тридцать первого декабря в министерстве никто уже даже не делал вид, что работает. Из опустевшей столовой перестало пахнуть капустой, и теперь там стоял устойчивый запах хлорки. Сотрудники, опрятные, нарядные, ходили от стола к столу, из кабинета в кабинет, поздравляли друг друга с наступающим, дарили открытки, обсуждали планы на вечер. Около полудня постучали и в дверь начальника отдела планирования и отчётности.

— Входите! — бросил Лан Цяньцю, вновь не обратив внимания на то, что извещения от секретарши не поступало.

В кабинет тут же ввалилась «делегация» из трёх человек. Состояла она из самой общественно активной дамочки, предпенсионного возраста бухгалтера со званием ветерана труда и красной, как пион, машинистки — той самой «миловидной, несправедливо одинокой особы», что приглашала начальника отдела планирования и отчётности на белый танец во время товарищеского вечера. Поняв, что сейчас будет происходить, Лан Цяньцю встал из-за стола и вышел к этой троице.

— Товарищ Лан! — вышагнул бухгалтер, оставляя дам чуть позади. — От всего коллектива сердечно поздравляем вас с наступающим праздником! Желаем вам счастья, здоровья и… э-э-э-э… — он замялся и, в поисках поддержки, обернулся на общественно активную дамочку, но нашёл только тычок локтём под ребро. Тогда его взгляд упал на сжимающую в руках какуют-то книгу машинистку, и мужчина просиял. — О! И успехов в личной жизни!

На последней фразе машинистка, покраснев ещё сильнее, как по спусковому крючку подбежала к Лан Цяньцю и, не поднимая головы, впихнула ему в руки книгу. Затем она также быстро отбежала и встала за спиной бухгалтера. После же к Лан Цяньцю вышагнула социально активная дамочка, с широкой улыбкой на лице и бутылкой «Советского» в руках.

— С Наступающим, товарищ Лан! — с придыханием поздравила она и всучила тому шампанское.

Лан Цяньцю порозовел. Обычное ежегодное поздравление от коллектива, но и от него становилось теплей. Отложив шампанское и альбом на стол, он расплылся в искренней, глуповатой улыбке.

— Спасибо большое, товарищи! — кивнул он. — Вас тоже с Наступающим!

— Да что вы, товарищ Лан! — закокетничала дамочка.

— Хе-хех, а кого-то уже с Наступившим! — усмехнулся бухгалтер и, кивнув в сторону приёмной, щёлкнул себя по шее.

И только машинистка молча вцепилась в юбку.

Делегация удалилась, но из неплотно закрытой двери донеслись обрывки разговоров:

«… Каких ещё “успехов в личной жизни”?! Он тебе что, Казанова что ли?!»

«Да я-то почём знаю?! Может, и Казанова…»

Лан Цяньцю тихо засмеялся и мягко покачал головой. Затем вернулся за стол и подтянул к себе книгу. Это оказался роскошный, увесистый альбом, надпись на обложке которого гласила: «Государственная Третьяковская галерея». Промычав, Лан Цяньцю перелистнул несколько страниц и задумчиво почесал затылок — честно говоря, он ни черта не смыслил в искусстве.

Часы пробили два. Сокращённый рабочий день подходил к концу, и Лан Цяньцю решил, что это отличная возможность пожелать сотрудникам отдела планирования и отчётности хорошего Нового года. Зайдя в общую комнату он, не готовя заранее никаких речей, неуклюже, но честно сымпровизировал, чем вызвал одобрительные смешки и улыбки на лицах подчинённых. И лишь одна особа, подводящая губы красным карандашом, на него даже не взглянула.

— Товарищ Сюань, — подошёл он к её столу. — Я хотел у вас спросить… Подскажите, вы не знаете, что с товарищем Ци? Его не было ни вчера, ни сегодня, а отгулов он не брал…

Впрочем, Ци Жун почти никогда не брал отгулы. Но почему-то именно теперь Лан Цяньцю это смутило.

— Без понятия, — безучастно ответила Сюань Цзи, подкрашивая нижнюю губу.

— Я просто думал, что вы с ним друзья, и, может быть, он поделился с вами причиной отсутствия на рабочем месте?

Сюань Цзи неспешно докрасила губы и только после этого резко захлопнула зеркальце, подняла взгляд на терпеливо ждущего начальника. Глаза её были тёмными, холодными, как и всегда. Но в этот раз Лан Цяньцю не заробел.

— Дружба дружбой, но по вечерам меня дома не бывает, — ответила она с какой-то преувеличенной для такого невинного вопроса дерзостью.

— Вот как… — потупился товарищ начальник.

Взгляд его упал на соседний стол. На том, ожидаемо, царил бардак: разбросанные канцелярские принадлежности, стакан с засохшим кофейным налётом, пара фантиков и… бумажная “снежинка” в виде графичной тигриной головы. Только вот уши у этого тигра почему-то были отрезаны и валялись где-то сбоку. Под рёбрами неприятно ёкнуло. Кашлянув в кулак, Лан Цяньцю собирался было уйти, но бросил последний взгляд на поправляющую волосы Сюань Цзи.

— Вы сегодня прекрасно выглядите, товарищ Сюань, — сказал он без капли сальности, просто констатируя факт.

Та на секунду задержала на нём свой чёрный, оценивающий взгляд, а затем лишь хмыкнула и снова взялась за зеркальце. Лан Цяньцю же отправился к себе.

Около трёх часов дверь в его кабинет открылась, и на пороге показалась секретарша. Из-под пальто проглядывало кримпленовое платье со съёмным белым воротничком, а на плече уже висела сумка.

— Товарищ Лан, вы ещё сидите? Все уже ушли.

Лан Цяньцю обернулся. Вообще-то говоря, он не сидел, а стоял у окна, поливая несчастную, осунувшуюся герань, что лишь каким-то чудом удерживала повешанную на неё ёлочную игрушку в виде тигра.

— Стою, — кивнул он, и секретарша усмехнулась.

— Ну какой же вы, а… — с улыбкой качнула она головой. — И долго планируете ещё стоять? Все вон уже разошлись, и вахтёрша бурчит, что задерживаем, а её внуки ждут.

— Да как пойдёт, если честно… Меня-то внуки не ждут.

Он сказал это просто, с беззлобной, уставшей полуулыбкой, и секретарша опустила глаза в пол, словно пытаясь найти там нужные слова. Помолчав, она дёрнула плечами, топнула ногой и приложила кулак к груди, будто давала честное пионерское.

— Ну, тогда я возьму ключи у вахтёрши и положу на свой стол, а вы потом сами закроете! Идёт?

— Идёт.

— Ну и отлично! — она почти вышагнула из дверей, но на мгновение остановилась, обернулась назад. — И знаете, товарищ Лан… Иногда не так уж и плохо встречать Новый год одному. Тишина, спокойствие, никаких свекровей… И все мандарины — ваши! Я вам, можно сказать, даже немножко завидую. Ну, с Наступающим! — и она вынырнула прочь.

Лан Цяньцю остался стоять. Слова секретарши прокрутились в голове. Тишина, спокойствие, и все мандарины — только для него одного... Быть может, она была не так уж и не права? «Не зря ведь все большие начальники всегда так стремятся уехать в командировку, подальше от своих жён и детей?» — размышлял стоя у окна этот лопоухий мальчишка, слышавший, но не знавший слова «любовница».

— Твою ж!.. — выругался он, почувствовав, как на бедре вдруг стало мокро, и отпрыгнул в сторону.

За размышлениями он не заметил, как стеклянная бутылка в его руке опустела. Вода давно вышла за края цветочного горшка и, залив подоконник, теперь лилась на пол. Лан Цяньцю шумно вздохнул и приложил руку ко лбу. Кажется, герань была обречена.

В шесть вечера на Ленинском проспекте, в просторной, четырёхкомнатной квартире с трёхметровыми потолками включили телевизор. На журнальном столике перед диваном стояла новогодняя корзина. Она, конечно, никакой корзиной в прямом смысле этого слова не являлась, а была обыкновенной, невзрачной, пахнущей колбасой коробкой. Рядом стоял фужер, возле него — закрытая бутылка «Советского».

По телевизору крутили какой-то праздничный концерт. Диктор с пафосом объявил о трудовых победах, и Лан Цяньцю, поморщившись, убавил звук. Затем сунул руку в свою новогоднюю корзину, не глядя вытащил из неё сетку мандаринов и достал один. Кожура отошла легко, с облачком терпкого, новогоднего запаха.

— «И все мандарины — ваши»… — повторил он, как мантру, и отправил дольку в рот.

Мандарин был сладким. Или кислым? Лан Цяньцю не понял. Отправил в рот ещё три дольки, одну за другой, прожевал медленно, вдумчиво, но вкуса так и не разобрал. На пятой дольке ему вдруг вспомнилась их встреча с Ци Жуном и Гуцзы возле Центрального Детского Магазина. Мальчишка тогда так пристально смотрел на оранжевую сетку в его руках, что Лан Цяньцю никак не мог не угостить его мандаринами. А как ребёнок просиял в тот момент, как искренне порозовел! Да уж, действительно удивительно, что у товарища Ци вдруг оказался такой замечательный, чудесный сын. Или же?..

Кажется, в тот вечер Ци Жун нёс под мышкой коробку. Разглядывая тогда Гуцзы, Лан Цяньцю, помимо общего опрятного вида, приметил его сапоги — те были блестящие, словно только что с витрины. Внутри вдруг что-то щелкнуло. В груди неприятно защекотало. Норвежский свитер…

Шестая долька мандарина в него уже не влезла.

Лан Цяньцю сглотнул и потянулся за шампанским. Хотел откупорить бутылку, но, взглянув сначала на фужер, а потом на этикетку, поморщился.

— Что я, один буду пить? Как алкоголик? — и поставил бутылку на место.

В телевизоре мелькали яркие, почти немые фигуры. Лан Цяньцю заглянул в коробку и выудил оттуда первую попавшуюся консервную банку. Шпроты. Рижские. В масле.

Шпроты он любил. Только есть их приходилось не так часто — как-никак, товар дефицитный! Но иногда Лан Цяньцю позволял себе радость прихватить в центральном гастрономе баночку-другую. А Новый год — чем не повод побаловать себя? Хлопнув в ладоши, Лан Цяньцю встал с дивана и вышел из зала.

Вернулся он минут через пять, держа в одной руке роликовую открывалку для консервных банок, а в другой — широкую тарелку с уложенными на ней ломтиками «Бородинского». Сев обратно на диван, он взял банку шпрот и вдруг замер.

А ведь тогда, в день, когда он угощал Гуцзы мандаринами, в кармане его пальто лежала банка шпрот. Рижских. В масле. Он взял её в гастрономе, вместе с мандаринами — решил порадовать себя после тяжёлого дня и перепалки с Ци Жуном. Товарищ Ци тогда схлопотал выговор, лишение премии на два месяца и штраф. Заслуженно. Только вот заслуженно ли то, что пока он, начальник отдела планирования и отчётности, открывает вторую за месяц банку шпрот, семилетний мальчишка не только пропустил ёлку, но и остался без отцовской новогодней корзины? Без мандаринов, бананов, конфет? А, быть может, после уплаты штрафа и возмещении ущерба ДК, у Ци Жуна стало так плохо с деньгами, что мальчишка и вовсе останется без ужина? Ещё и свитер этот норвежский… Моль погрызла…

— Чёрт, — вырвалось у Лан Цяньцю.

Он прокрутил банку в руках. Отложил в сторону. Есть теперь не хотелось от слова совсем.

Уперевшись локтями в колени, Лан Цяньцю положил подбородок на ладони и уставился в телевизор. Яркие фигуры продолжали невнятно бормотать, сменяли друг друга, смеялись, улыбались. Отчего-то это невероятно злило. Вот появился ведущий. Наверняка, опять вещал что-то про трудовые успехи. Лан Цяньцю впился в него таким взглядом, будто видел перед собой врага народа. Возможно, он даже швырнул бы чем-нибудь в экран, если бы вдруг фужер на журнальном столике, завалившись набок, с жалобным звоном не прислонился к бутылке шампанского. Только сейчас Лан Цяньцю понял, что трясёт ногой.

— Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт…! — забормотал он.

Секунда. Другая. Он сорвался с дивана и снова вышел из комнаты. С кухни зашуршало. Вернулся меньше, чем через минуту — с парой пустых авосек в руке.

В предновогодний вечер министерство дышало иначе: темнота, не успевший выветриться запах сырости и хлорки от намытого уборщицами паркета, и его одинокие, гулкие шаги, эхом разносящиеся вдоль высоких стен и потолков. Лан Цяньцю даже не поднялся, он взлетел по лестнице на свой этаж. Не включая свет вставил ключ в замочную скважину кабинета и лишь оказавшись внутри щёлкнул выключатель. Бросив под завязку набитые авоськи на своё кресло, он без лишних телодвижений вытащил из шкафа уже знакомую папку с личным делом и бухнул её на стол. Открыл. И сразу — выговоры, замечания. Но не они интересовали Лан Цяньцю. Прошелестев листами, он нашёл нужную страницу и ткнул в неё пальцем. Глаза забегали по строчкам.

Дата рождения, место рождения, образование, места работы… Это всё его не интересовало. И вот палец коснулся заветного слова — прописка. Схватив со стола первую попавшуюся бумажку, Лан Цяньцю, не вдумываясь, переписал адрес. Затем хотел закрыть папку, но взгляд зацепился за соседнюю графу. Состав семьи. И вроде ничего необычного, но рядом карандашная приписка — см. биографические данные. В сомнениях пожевав губу, Лан Цяньцю, не справившись с любопытством, снова зашуршал страницами.

Биографические данные также начинались с состава семьи, но теперь уже расширенного. Как и в официальной графе, на первом месте был сын, Гуцзы, 1970 года рождения. Только теперь возле его имени стояла карандашная звёздочка-сноска. Что это означало — Лан Цяньцю не знал. Не тратя времени на бесполезные раздумья, он двинулся дальше.

Отец — прочерк. Мать — умерла в 1953 году. Лан Цяньцю сглотнул. Тётя по материнской линии — ею Ци Жун был взят под опеку, умерла в 1964 году. Из живых родственников — только двоюродный брат. Лан Цяньцю всмотрелся в подчёркнутые карандашом имя и фамилию и тут же отшатнулся, словно обожжённый. Глаза его широко распахнулись, руки пробило дрожью. Этого просто не могло быть… Он ткнулся в бумагу чуть ли не носом, словно желая убедиться, что ему не показалось. Не показалось.

Трясущимися руками он принялся переворачивать листы. Выговор. Ещё один. Особо строгий выговор. Докладная с предложением об увольнении, а на ней — та самая резолюция: «Увольнять нецелесообразно. Воспитывать». И ещё одна, аналогичная докладная всё с той же резолюцией. А за ней ещё.

Плечи содрогнулись. Щёки раскраснелись. Приложив ладонь ко лбу, Лан Цяньцю звонко рассмеялся, согнувшись пополам. Подумать только, увольнять нецелесообразно! Воспитывать! Теперь-то всё наконец встало на места. Глотая последние судорги смеха, Лан Цяньцю поставил папку с личным делом обратно в шкаф и утёр навернувшиеся в уголках глаз слёзы.

— Ну даёшь, товарищ Ци! — цокнув языком, покачал он головой.

Вернувшись к столу, он взял бумажку с выписанным адресом и хотел сложить его, сунуть в карман пальто, но приметил, что с обратной стороны что-то проступает. Лан Цяньцю перевернул лист, и дыхание перехватило. В груди громко ухнуло. С листа на него растерянно смотрел тигрёнок. Всё тот же, с букварём и кипой бумаг в лапках, в светлом пальто, несуразно лопоухий, в огромной шапке. И, как и прежде, он всё ещё сидел на горшке.

Рука сама потянулась к телефону, набрала знакомый наизусть номер. Гудок. Ещё один. И снова. Наконец, на том конце провода зашумело.

— Алло? Алло! Свекровь? Это начальник! Позовите, пожалуйста, невестку!

В квартире в поздней «сталинке», потерявшейся в переулках Басманного района, недалеко от Курского вокзала, пахло запекающейся картошкой, мясом и домом. Семилетний мальчишка сидел на подушках, подложенных стопкой на стул, болтал ногами и ковырял вилкой тонкую мандариновую кожурку.

— П-а-а-а-п, — протянул он, поднимая глаза на плюхнувшегося на соседний стул лохматого мужчину. — Ну можно уже салат? Ну хоть чуть-чуть!

— Не можно, — буркнул мужчина и, откупорив бутыль, налил в рюмку прозрачную жидкость. — Ты сейчас налопаешься, а потом нормально есть не будешь. Вон, — кивнул он на стеклянную миску, где лежало три мандарина, — лучше это съешь, аппетит разгонишь.

— Я уже съел два! — запротестовал мальчишка. — Если съем ещё, то получится, что мне больше, чем тебе. А так нечестно!

Мужчина застыл на мгновение. Затем отвернулся и цыкнул языком.

— Какой же ты у меня, а… — буркнул он абсолютно беззлобно. — Ешь давай. Папка ведь для тебя доставал! А у меня тут, смотри, какая вкусняшка…

Довольно хихикнув и потерев ладони, он взял в руку ломоть «бородинского», смазал его прозрачным слоем сливочного масла, после чего зачерпнул из стоящей рядом миски столовую ложку маринованных грибов и плюхнул на хлеб. Украсив это произведение кулинарного искусства парой луковых колец, Ци Жун демонстративно облизался и, громко чавкнув, за раз откусил половину бутерброда.

— Фу-у-у-у-у! — скривился Гуцзы. — Я теперь точно ничего есть не буду!

— Сам ты “фу”! — возмутился Ци Жун с набитым ртом.

— Да они же скользкие, как улитки! Ещё и воняют! — высунул язык мальчишка.

— Ой, глупый ты, детёныш! Вырастешь — поймёшь!

Проглотив кусок под кривляния мальчишки, Ци Жун взялся за рюмку. Поднеся ко рту, он не опрокинул её в себя сразу, а сначала затянулся носом. И именно в этот момент послышался тихий, короткий стук. Даже непонятно, откуда. Отец и сын переглянулись.

— Наверное, у соседей что-то упало, — пожал плечами Гуцзы.

Такое объяснение Ци Жуна вполне устроило. Он снова поднёс рюмку к губам. Комнатной температуры спирт уже коснулся языка, когда снова постучали. Теперь уже настойчивей, явно в дверь. Мальчишка вздрогнул, а его отец мигом ощетинился.

— Что за…?!

Не успел он возмутиться, как стук превратился в откровенную долбёжку. Явно кулаком. Выругавшись, Ци Жун жахнул рюмку на стол, выплеснув почти половину её содержимого, встал с места.

— Папа, кто там? — завертелся на стуле мальчишка.

— Сиди на месте, Гуцзы! — рявкнул тот больше встревоженно, чем зло. — Не высовывайся!

Тяжёлым шагом Ци Жун подошёл к двери. Первым делом грубо дёрнул на себя массивный стальной засов — раздалось гулкое, влажное “ч-ч-ч-к” и глухой “бух”, когда металл вошёл в паз в стене. Затем он повернул вертушку основного замка — щёлк. Покрутил нижний замок, и прозвучал ещё один сухой щелчок. Хватаясь за тяжёлую, латунную ручку, он намеренно громко, чтобы за стеной было слышно, завозмущался:

— Да что же это такое?! В собственном доме пожрать спокойно не дают!

Дверь поддалась ровно на ширину тяжёлой, кованой цепи. Звенья её натянулись, зазвенели, и в квартиру потянуло холодным, принесённым с улицы воздухом. Ци Жун выглянул в щель шириной в ладонь и тут же отшатнулся на шаг.

— Лан Цяньцю?! — вскрикнул он. — Какого хрена?!

В коридоре действительно стоял Лан Цяньцю собственной персоны. Припорошенный снегом, выпрямившийся, всё ещё с паром изо рта и с каким-то чрезвычайно решительным выражением лица. Оттого ещё нелепей прозвучали его следующие слова:

— Я… вы… Вас два дня не было на работе, товарищ Ци, — почти оправдался он, постаравшись придать своему голосу как можно больше невозмутимости.

Ци Жун фыркнул усмешкой, приподнял бровь.

— Ты мне что же, теперь штрафы на дом доставляешь?

С кривой, настороженной ухмылкой он осмотрел Лан Цяньцю с головы до ног, хотел бросить ещё что-то едкое, но взгляд зацепился за две растянутые тяжестью авоськи, которые тот держал в одной руке. Из плетёных сумок проглядывали пёстрые, оранжевые мандарины, связка бананов, золотистая банка шпрот, торчало зелёное горлышко бутылки шампанского…

— Да ты что, совсем охренел что ли?! — взорвался Ци Жун. — Убирайся отсюда сейчас же!

Он рывком потянул на себя латунную ручку. Цепь лязгнула.

— Стой! Подожди! — воскликнул Лан Цяньцю, и дверь напоролась на препятствие — то был его ботинок.

— Не нужны мне твои подачки! — зло клацнул зубами Ци Жун. — Вон, я сказал!

Он сильней дёрнул ручку, но непрошенный гость уже втиснулся плечом между дверью и косяком.

— Ци Жун, послушай…!

— Лан Цяньцю! Если ты сейчас же отсюда не выметешься, я вызову милицию! Два привода за неделю, и ты уже так легко не отделаешься!

— ДА ЗАМОЛЧИ ТЫ! — выкрикнул Лан Цяньцю.

Ци Жун опешил. Не ожидав такого, он отпустил ручку, и дверь снова приоткрылась, натянув между ними цепь. Отдышавшись, как после драки, Лан Цяньцю просунул свободную руку в щель. Между его указательным и большим пальцами была зажата разноцветная, прямоугольная картонка, размером чуть меньше открытки.

— Вот, — выдохнул Лан Цяньцю. — Туда с родителями нельзя, поэтому только один.

Ци Жун недоверчиво скосился на картонку, но всё-таки взял её, разглядел рисунок получше. На фоне тёмно-синего неба, в окружении снежинок и ёлок, вытянулась кирпично-красная Спасская башня. В углу изображения Дед Мороз с увесистым мешком вытянул руку в пригласительном жесте, указывая на подсвеченный золотым Кремлёвский Дворец. С самого края, за отрывной пунктирной линией, белым по зелёному было крупно выведено: «КОНТРОЛЬ».

— Ты… — сипнул Ци Жун, как из-за спины донёсся спешащий семенящий топот:

— Папа!! Кто там?

— Гуцзы, я же сказал сидеть и не высовываться! — рявкнул он, оборачиваясь, но было уже поздно.

Увидев красочную картонку в его руке, мальчишка тут же просиял.

— Это мне?! — запыхиваясь от восхищения, воскликнул он и, не дожидаясь ответа, выхватил билет из рук отца. — Вот это да!!!

Маленькие ручки вцепились в картонку. И без того огромные глаза стали ещё больше, засветились от радости и восторга. Открыв рот, Гуцзы почти бережно провёл пальцами по улыбчивым пионерам в красных галстуках с обратной стороны билета, остановился взглядом на надписи.

— Четвёртое декабря… Четырнадцать тридцать… — начал зачитывать он. — П… Подарок!!!

Мальчик так и запрыгал на месте, залепетав что-то совсем не связанное, но такое, что становилось понятно — он очень, очень рад. Наблюдая за этой картиной, Лан Цяньцю и сам не заметил, как, расплывшись в улыбке, прислонился головой к дверному косяку. В груди стало тепло.

— Ой! Товарищ начальник! — наконец-то обратил мальчишка внимание на стоящую за дверной цепью фигуру. — А что вы здесь делаете? Это вы принесли? Спасибо, спасибо вам огромное! А папа говорит, что вы — козёл!

Лан Цяньцю нервно усмехнулся, а Ци Жун, без капли смущения, только развёл руками. Гуцзы же подскочил к двери и просунул нос в щель.

— А вы к нам в гости, товарищ начальник?

— Да я просто…

— Ах! — воскликнул мальчик. Разумеется, авоськам не удалось скрыться от его зоркого глаза. — Это что, тоже нам?!

— Эй, малой, да кто тебя вообще манерам учил?! — наконец-то раздалось сбоку ворчание.

— Ты! — невозмутимо ответил мальчишка.

И ведь не поспоришь… Обречённо вздохнув и бросив усталое «Кыш!», Ци Жун рукой отогнал сына и захлопнул дверь прямо перед носом Лан Цяньцю. Тот вздрогнул. Но не успел он расстроиться, как за стеной лязгнуло, и в коридор упала широкая полоса света из квартиры.

— Только не вздумай мне тут топтать, — фыркнул Ци Жун, уступая проход, больше не отгороженный цепью.

Лан Цяньцю кивнул и переступил порог. Остановившись в прихожей, он поставил сумки на пол и принялся снимать ботинки, попутно разглядывая Ци Жуна. Тот выглядел совсем не так, как на работе. Да, голова у него всё ещё была лохматая, лицо — гладко выбрито, а нахальное выражение никуда не делось. Только вот клёши сменились растянутыми на коленках трениками, а сверху, вместо привычных ярких кофт всевозможных оттенков зелёного, была натянута обыкновенная, слегка заляпанная белая майка. На губе, точно довершая образ, всё ещё остался след их недавней драки.

— Ну чего ты встал, как истукан? — скривился тот, явно заметив изучающий взгляд. — Раз уж припёр всё это, то тащи теперь на кухню. Я тут не обслуга, гостей не ждал.

С этими словами Ци Жун отправился вглубь квартиры. Подхватив авоськи, Лан Цяньцю поспешил за ним.

— Да я просто занесу и пойду, не переживай — он поставил сумки на стол, но, услышав злое шипение, тут же переставил на кухонную тумбу. — Меня там всё равно… эээ… ждут.

— Ещё бы я переживал, — фыркнул Ци Жун, уже выуживая из авоськи банку икры. — Хочешь идти — иди, никто тебя не держит. Только вот, товарищ Лан, — он обернулся и сверил вставшего посреди кухни Лан Цяньцю едким прищуром, — те, кого ждут, за час до Нового года не шастают по квартирам тех, кого считают проблемным элементом.

Лан Цяньцю сглотнул. Он не знал, что ответить. На счастье именно в этот момент в кухню, размахивая билетом на ёлку, ворвался Гуцзы. Мальчик сразу же метнулся к сумкам и вытащил из одной из них консервную банку с зелёной этикеткой.

— Ура! — подпрыгнул он. — Горошек! Папа, теперь у нас оливье будет с горошком!

— И без него было бы вкусно, — фыркнул папа и потрепал сына по голове. — Ну что, ребёнок, я пока займусь своими делами, а ты покажешь товарищу козлу, как у нас тут всё устроено?

— Папа! — тут же нахмурился Гуцзы. — Товарищ начальник мне билет на ёлку подарил и вон, смотри, сколько вкусностей принёс! А ты обзываешься! Так нехорошо!

И пока его отец закатывал глаза, мальчишка схватил совсем уж растерявшегося товарища начальника за руку и потащил к выходу из кухни.

— Я вам всё-всё покажу, товарищ начальник! А папу не слушайте — он просто вредничает!

Квартира оказалась совсем не такой, какой её себе представлял Лан Цяньцю. Вместо крохотной, холодной, замызганной хрущёвки он увидел не просто трёхкомнатную кирпичную сталинку, а настоящий дом. И дело было даже не столько в запахе картошки с мясом. Всё здесь дышало жизнью: детские рисунки на стенах и шкафах, приличный, но не критичный беспорядок, куча разномастных, явно не купленных, но «добытых» у фарцовщиков заграничных вещей. Было даже несколько растений, которые, несмотря на некоторую запущенность, явно поживали лучше, чем его герань. И отчего-то, всматриваясь в эту жизнь, Лан Цяньцю чувствовал, как всё сильней и сильней щемит под ложечкой.

— А вот это, — мальчик подтащил его в угол просторной проходной комнаты, где тихо вещал телевизор, — это наша ёлка! Мы с папой сегодня украшали, сами делали гирлянды!

Лан Цяньцю посмотрел на небольшое живое деревце, воткнутое в цветочный горшок и присыпанное песком. На нём, помимо старых, явно доставшихся по наследству стеклянных игрушек и шаров, висели бумажные гирлянды и снежинки. Какие-то чуть более нелепые и умилительно кривые, явно сделанные детской рукой, другие же напоминали те, что расположились на окнах общей комнаты отдела планирования и отчётности.

— Вот прямо сами и делали? — присел на корточки Лан Цяньцю. — И снежинки тоже?

Мальчик активно закивал головой.

— Мы ещё и ёлку сами вчера сделали, товарищ начальник!

— Это как?.. — приподнял брови Лан Цяньцю.

— А вот так! Папа рубил, — он замахнулся, будто топором, — а я стоял на стрёме!

Лан Цяньцю застыл на секунду. Его щёки, уши, а потом и всё лицо медленно залились краской. И вдруг, приложив руку ко лбу, он звонко рассмеялся.

— Ну и ну! — утирая глаза, всё никак не мог успокоиться он. — Ты это только в школе и другим взрослым не рассказывай!

— Почему? — нахмурился Гуцзы с абсолютной серьёзностью. — Это плохо?

— Плохо или хорошо, но твой папа всё сделал правильно, — давясь последними смешками, положил Лан Цяньцю руку на плечо мальчишки.

— Папа всегда всё делает правильно! — глухо, но отчётливо донеслось из-за закрытой двери комнаты, в которую Лан Цяньцю так и не проводили.

Товарищ начальник и мальчишка переглянулись. В глазах Гуцзы блеснуло озорное понимание. Лан Цяньцю на миг представил эту картину: Ци Жун, прижавшийся ухом к двери, а потом не выдержавший и прокричавший своё кредо в пространство, как тост самому себе. Это было настолько в его духе — это сочетание глупой бравады и непоколебимой внутренней уверенности, — что они синхронно передразнили кричавшего и прыснули, прикрыв рты руками. Лан Цяньцю опять взглянул на ёлку. Удивительное дело… И вдруг, словно вспомнив о чём-то, он вздрогнул.

— Знаешь, Гуцзы, — улыбнулся он мальчику, доставая из внутреннего нагрудного кармана пальто аккуратно сложенную вчетверо бумажку, — твой папа, конечно, удивительный человек. И кастрюли считает, и ёлки делает… И художник из него неплохой.

Он протянул бумажку мальчику. Тот с любопытством развернул лист, и его глаза и рот распахнулись в искреннем, детском удивлении.

— Это… Это он сам нарисовал? — почти прошептал он.

Лан Цяньцю кивнул, всё с той же мягкой улыбкой.

— Ничего себе… — изумился мальчик. — А вы знаете, товарищ начальник… Вообще-то даже на вас похоже!

— Наверное, это я и есть, — бесхитростно пожал плечами тот.

В этот момент закрытая дверь распахнулась, и из неё гордо, почти как на подиум, вышагнул Ци Жун. Лан Цяньцю повернул голову и не сдержал невнятного звука удивления. Вместо уставшего, взлохмаченного мужчины в растянутых трениках теперь перед ним стоял всё такой же взлохмаченный, но абсолютно лощёный стиляга. Клёши, на этот раз вельветовые, болотно-зелёные, вернулись на ноги и держались на ремне с большой позолоченной пряжкой. На тонких пальцах — несколько колец. Бирюзовая рубашка с каким-то диковинным огненным орнаментом была расстёгнута на верхние пуговицы, обнажая ключицы и небольшой треугольник грудной клетки. А в ухе, точно изюминка всего этого беспредельственного великолепия, игриво поблёскивала небольшая серёжка-гвоздик в виде черепа.

— Ну что, молодёжь, козни против меня строите? — едко усмехнулся Ци Жун, явно довольный полученным вниманием. — Марш за стол! И не забудь снять пальто, Лан Цяньцю, а то ты в нём как родился.

И зашлёпал босыми ногами в сторону кухни.

За время, что Гуцзы показывал товарищу начальнику квартиру, стол успел преобразиться. И хотя он изначально не выглядел пустым, скорее, просто по-настоящему скромным, теперь же на нём ломился настоящий праздник. Мандарины с толстой кожурой, бананы, шпроты, бутерброды с красной икрой, колбасно-сырные нарезки, консервированные ананасы в блюдечке… Всё это изобилие окружило немногочисленные блюда с домашними салатами и закусками.

— Значит, пальтишко сменил? — бросил Ци Жун, вмешивая консервированный горошек в оливье. — Старое?

— Нет, старо… — Лан Цяньцю замялся, озадаченно почесал затылок. — Кхм. Да… То сдал в химчистку, но там сказали, что шансов отстирать немного.

— Ясно.

С безучастным видом Ци Жун поставил стеклянный салатник на стол, и отчего-то Лан Цяньцю почувствовал себя неловко. Взгляд его зацепился за нетронутую банку «Провансаля», и он, не столько из любопытства, сколько чтобы сменить тему, поспешил спросить:

— А майонез?..

— А майонез у нас, товарищ Лан, домашний, собственноручно взбитый, — хмыкнул Ци Жун, указывая на только что возвращенный на стол оливье и фарфоровую салатницу с селёдкой под шубой. — Или ты думаешь, что я тут только тебя, спасителя, и ждал?

Лан Цяньцю прикусил губу и покраснел. Сидя перед телевизором в своей квартире, вертя в руках банку шпрот, он ведь действительно представлял себе пустой стол и голодного, почти плачущего Гуцзы. На деле же мальчишка сидел довольный, розовощёкий, и, присосавшись к стеклянной кружке с домашним компотом, весело дёргал ногами и что-то лепетал.

— Оливье, кстати, с курицей. Бёдрышки. Отваривал с луком, лаврушкой и перцем, так что должно получиться даже лучше, чем с «докторской», — как бы между делом, но с узнаваемыми, горделивыми нотками в голосе поведал Ци Жун и снова сунулся в авоськи. — Ба! Это что же такое, начальству в набор аж две бутылки шампанского кладут?!

— Нет-нет, это не начальству! Это мне! — поспешил наладить разговор Лан Цяньцю. — В смысле… Одна бутылка из набора, а вторую мне подарили. От отдела.

— Так всё равно же начальству получается? — усмехнулся Ци Жун, ставя пузатые бутылки на стол.

— Э-э-э-э… Получается, что так…

Понимая, что в разговоре он явно проигрывает, Лан Цяньцю решил брать не словом, а делом. Придвинув к себе фужеры, он откупорил одну из бутылок. Пробка хлопнула, но не отлетела, и Ци Жун заинтересованно вскинул бровь. С характерным шипением пенящаяся, пузырящаяся жидкость наполнила один фужер, который Лан Цяньцю сразу же передал Ци Жуну. Затем он поднёс горлышко бутылки ко второму бокалу, но его остановил язвительный смешок:

— А ты после этого на людей кидаться не будешь? — ехидно сощурился Ци Жун, указывая пальцем на всё ещё не до конца зажившую губу.

— Только если люди больше не будут в меня ничем плескать, — фыркнул Лан Цяньцю, наполняя свой фужер.

— Ах, ну вот! Совсем никакого праздника…! — простонал Ци Жун, театрально прикладывая ладонь ко лбу.

За пятнадцать минут до полуночи на стол встала глубокая, чугунная сковорода, до этого томящаяся на плите. Гуцзы тут же заёрзал на стуле и поспешил доесть салат, расчищая тарелку под горячее. Лан Цяньцю же с нескрываемым интересом уставился на закрытую крышку, точно впервые видел что-то подобное.

— Просто жаркое, никаких изысков, — хмыкнул Ци Жун, поймав его взгляд, и сдёрнул крышку.

Пар облаком поднялся к потолку. Запах, густой и ароматный, которым и без того была пропитана вся кухня, теперь ударил в самое нёбо, провалился в желудок. Тушёное, томлёное в собственном соку мясо, сладковатая поджаристая картошка, золотистый лучок, перец… Лан Цяньцю невольно сглотнул слюну.

— Ну и чего сидите? Берите, накладывайте. Я вам тут не обслуга! — проворчал Ци Жун и тут же вывалил на тарелку Гуцзы несколько ложек с горкой.

Лан Цяньцю поковырял вилкой в своей тарелке. Жаркое, такое нехитрое, сплошь домашнее блюдо, пахло и выглядело просто изумительно. И от этого почему-то становилось не по себе. Он бросил украдкий взгляд на Ци Жуна, что с набитым ртом в шутливой манере пререкался с Гуцзы. Разве мог этот пижон в бирюзовой рубашке, этот дерзкий хулиган, вдруг оказаться таким хозяйственником? Неуверенно, точно борясь с сомнениями, Лан Цяньцю поддел вилкой картошку с мясом и отправил в рот. На секунду он застыл, после чего прижался к спинке стула.

— Ци Жун… — выронил он полушёпотом. — Это… Это очень, очень вкусно.

Гуцзы тихо хихикнул, окинув товарища начальника таким взглядом, будто ребёнком здесь был именно он, а не сам мальчишка. Ци Жун обернулся, вылупившись застигнутым за кражей колбасы котом. Медленно утёр блестящие от сока губы тыльной стороной ладони и вдруг просиял широкой, самодовольной улыбкой.

— Это ты ещё холодец не пробовал! — вдруг сорвался он с места и, отрезав смачный кусок холодца, плюхнул его на тарелку Лан Цяньцю. — Тут вот хрен стоит, хотя он, вообще-то, и без хрена чертовски хорош! И вон селёдка под шубой, на, держи, — теперь на тарелку, прямо поверх картошки, легла ложка пёстрого, слоистого салата. — Свёкла, между прочим, не варёная, а печёная! Сельдь сам солил! А оливье-то ты попробовал?!

За пять минут до полуночи из комнаты, где тихо бубнил телевизор, пробилась знакомая мелодия. Оторвавшись от холодца, Ци Жун переглянулся с Гуцзы, кивнул, и мальчик, прихватив свой компот, выскочил из-за стола, убежал в комнату. Мелодия сделалась громче.

— Ну что вы там копаетесь?! Всё ведь пропустите! — почти сразу же донёсся звонкий крик мальчишки.

— Ну, товарищ начальник, пора, — поднялся с места Ци Жун и, прихватив с собой бутылку шампанского и фужер, вышел из кухни.

По телевизору уже показывали действующего генсека ЦК КПСС — немолодого, квадратного мужчину с осевшим, тяжёлым лицом и невероятной густоты бровями. Он медленно, шепелявя и заплетаясь, зачитывал поздравительную речь. Говорил о космосе, труде, урожае и важности мира во всём мире. Когда дошло до нерушимого единства партии и народа, Ци Жун состроил гримасу, повторяющую выражение лица говорящего, и с удивительной точностью подражания голосу и манере закончил поздравление вместе с ним. Куранты пробили первый удар. Второй. Третий…

Шампанское зашипело по бокалам. Куранты начали перезвон.

— Ну… — приподнял свой фужер Лан Цяньцю. — С Новым годом?

— С новым счастьем!!! — зашёлся в розовощёкой улыбке Гуцзы, протягивая в сторону взрослых стакан с компотом.

— Чтоб хрен стоял и деньги были, товарищи.

— Ци Жун!! — раскраснелся в возмущении Лан Цяньцю.

— Какой ещё хрен? — хлопнул глазками Гуцзы.

Три стакана, радостно звякнув, соприкоснулись стеклянными боками. Телевизор заиграл гимн, а за окном загремели самодеятельные взрывы праздничной пиротехники, освещая комнату разноцветными огнями. В этой причудливой, пахнущей картошкой и мясом квартире наступил новый год.

Когда пафос гимна сменился первыми, узнаваемым с первых нот аккордами вальса, Ци Жун фыркнул и убавил звук.

— Опять эта дурацкая история про баню и двух бегунов налево, — отпивая шампанское, закатил он глаза. — Эй, малышня, может, глянешь под ёлку? А то вдруг Дед Мороз уже заходил, а мы и не заметили.

— Я не малышня! — обиженно запротестовал Гуцзы.

Возмущение, впрочем, не помешало ему, всунув компот в отцовскую руку, тут же метнуться под ёлку и радостно воскликнуть:

— Ого, ничего себе!

Дед Мороз не только действительно уже заходил, но и остался стоять под ёлкой шоколадной фигуркой в яркой, блестящей фольге. Рядом с ним, завёрнутые в от руки разрисованную бумагу, лежали два свёртка. Первым делом Гуцзы схватился за тот, что поменьше. Бумага зашуршала, и в руках мальчика оказалась книга в голубой обложке с нарисованным на ней парусником.

— Папа, это же та книга, про которую я тебе рассказывал! — радостно озвучил Гуцзы и принялся листать страницы.

— Ну ничего себе, — протянул Ци Жун. — Какой этот дед, оказывается, догадливый, а?

Но настоящий, пищащий восторг засиял на лице мальчика, когда он взялся за второй свёрток, по размерам значительно превосходящий первый. Тот глухо звякнул в детских руках.

— Да это же…! — дыхание спёрло.

Гуцзы не ошибся в своих догадках. Бумага порвалась, и мальчику открылась та самая, заветная картонная коробка с составленным из частей подъёмным краном. Металлический конструктор.

— Папа! — обернулся мальчишка, лучась от счастья.

— Вот это, конечно, Дед Мороз расщедрился, — покачал головой Ци Жун, но его взгляд, прикованный к сияющему лицу сына, выдавал совсем другое — тихое, глубокое удовлетворение.

Он явно хотел добавить какую-то едкость, однако маленькие, но такие цепкие детские ручки оказались быстрей. Обвив отца за спину, Гуцзы крепко прижался к его животу.

— Спасибо большое, папа! — сказал он полушёпотом, трясь лбом о бирюзовую рубашку.

На мгновение всё в комнате замерло. Даже пьяный до чёртиков любитель бань из телевизора словно притих. Ци Жун сглотнул. Он глядел поверх головы сына, куда-то в угол. Затем медленно отдал свой фужер Лан Цяньцю и положил руку на голову сына.

— Ну чего ты… — попытался пробурчать он, запутывая пальцы в мягких каштановых прядях. — Ты ж знаешь… Для папки нет ничего невозможного.

— А можно… Можно собрать что-нибудь? — поднял голову мальчишка, что на счастье отца, не стал закапываться в сантименты.

Ци Жун фыркнул, и на его лице заиграла привычная, язвительная усмешка.

— А что ж ты стоишь-то тогда, если хочешь собрать что-нибудь? Ждёшь, пока я открою?

— Нет! — взвизгнул Гуцзы и подскочил к конструктору.

Металлические детали зазвенели о паркет.

Лан Цяньцю уже не удивился, когда Ци Жун, отобрав у него свой фужер с шампанским, пристроился на полу рядом с сыном. Только пока мальчишка внимательно вчитывался в инструкцию, пытаясь соорудить какой-то трактор, его отец, свистнув несколько деталей, собирал что-то абсолютно своё. Лан Цяньцю потоптался, робко заглядывая через спины этих мастеров в попытке подглядеть, что же там творится.

— Эй, товарищ начальник! — окликнули его с довольной ехидцей в голосе. — Оцените работу трудящихся?

Ци Жун протянул ему скреплённые, сложенные в одну линию металлические детали. Лан Цяньцю с любопытством взял эту конструкцию, развернул её… и тут же покраснел до корней волос.

— Ц-Ци Жун!! — почти жалобно пискнул он.

Тот сразу же схватился за живот и зашёлся хриплым, икающим хохотом. Конечно, Гуцзы не мог оставить без внимания такое веселье. Повернувшись, он увидел заваливающегося набок от смеха отца и раскрасневшегося товарища начальника, который в одной руке держал шампанское, а в другой — схематичный, собранный из пластин и гаек мужской репродуктивный орган.

— Ну папа! — возмущённо простонал Гуцзы, хмуря брови.

— Ну что “папа”?! — тут же фыркнул Ци Жун и нахмурился о ответ. — Уже в собственном доме пошутить нельзя, что ли?! И вообще, шмыкодявка… — встав на четвереньки, он подполз к сыну. — Ты в кого такой зануда, а?!

— Я не зану… А-а-а-а-а!

Отцовские пальцы вцепились в рёбра щекоткой, и мальчишка, выронив из рук детали конструктора, залился звонким, повизгивающим смехом. Лан Цяньцю покосился на конструкцию у себя в руке, на эту глупую, несуразную «шутку», и вдруг засмеялся. Тихо, сам с собой.

— Ну конечно, а что это ещё могло быть?..

Сложив произведение Ци Жуна обратно в одну линию, он присел рядом с катающимися в шуточной борьбе отцом и сыном и принялся раскручивать гайки.

Когда все конструкторы были собраны и разобраны обратно, бутерброды с икрой съедены, а дети, пусть и не без боя, уложены спать, наступило совсем другое время. Закрыв дверь в смежную комнату, Ци Жун прошёл на кухню, где на одном из стульев уже сидел Лан Цяньцю и осторожно подворовывал оливье из стеклянного салатника. В один глоток допив остатки шампанского, Ци Жун с грохотом поставил фужер на стол. Лан Цяньцю вздрогнул.

— Ну, а теперь давай честно, — Ци Жун опёрся на край стола и наклонился к гостю. — Зачем ты припёрся?

В его наклоне, во впившихся в скатерть пальцах, в плавном повороте шеи читалось абсолютное хищничество. Весёлая язвительность прищура сменилась холодной, едкой враждебностью. Лан Цяньцю почувствовал, как под ложечкой неприятно засосало.

— Чего молчишь, товарищ начальник? — почти прошипел Ци Жун и коснулся кончиком языка покрывшейся корочкой ранки на разбитой губе. — Жалко ребёнка тебе стало? Совесть взыграла? Думал, что раз я такой распиздяй, то и отец хуёвый? Что жрать у нас нечего?

Он плевался словами, как ядом. И с каждым плевком слова проникали всё глубже под кожу, разносились по телу с течением крови, холодили ладони. Лан Цяньцю опустил голову. Поджал губы. Какое-то время он молчал. Потом, сжав лежавшие на коленях руки в кулаки, наконец осмелился встретиться взглядом с этими до режущего яркими, зелёными глазами.

— Да, — честно ответил он. — Именно так я и думал. Именно поэтому и пришёл.

Ци Жун отшатнулся. Он явно не ожидал такой откровенности.

— Я бы никогда не подумал, что такой человек, как ты, способен на… На вот это всё, — указал Лан Цяньцю на стол, поднимаясь с места. — Хорошо, что я ошибся и увидел это. А теперь, кажется, мне действительно пора. Но напоследок…

Он прошёл в коридор, взялся за своё пальто, но не спешил его надевать. Вместо этого, шурша, вытащил из кармана свёрток. Совсем не такой нарядный, как те, что лежали под ёлкой, завёрнутый в обычную газету и перевязанный бечёвкой. Он протянул его Ци Жуну.

— Что это? — недоверчиво вскинул тот бровь.

— Подарок.

Посомневавшись несколько секунд, Ци Жун всё-таки принял свёрток, прощупал его пальцами. Мягко.

— Зачем? — покосился он исподлобья.

— Дед Мороз принёс.

— У меня для тебя ничего нет, — огрызнулся он.

— Мне и не надо.

Фыркнув ругательством, Ци Жун всё-таки развязал верёвку и без лишних церемоний порвал газету. Обрывки бумаги упали на пол, и недоверчивый прищур распахнулся в удивлении.

— Это… — сипнул Ци Жун, но отчего-то не продолжил.

— Это, конечно, не норвежский свитер, — усмехнулся Лан Цяньцю, почёсывая за ухом. — Да и вообще не уверен, что это имеет хоть какое-то отношение к Норвегии… Но, кажется, ты любишь яркие вещи? Особенно зелёные. Да и у Гуцзы есть похожий…

Ци Жун не ответил. Он стоял молча, опустив голову, перебирал в руках выкрашенную в зелёный шерстяную ткань, по которой скакали белые олени и расцветали геометрические узоры.

— Ну… Я пошёл? — Лан Цяньцю первый нарушил тишину.

Он уже снял с крючка пальто, когда Ци Жун вдруг втиснулся между ним и вешалкой.

— Да куда ж ты пойдёшь?! — заворчал он вдруг сердитее прежнего. — Ты ж, считай, бутылку шампанского в рыло всосал! Опять будешь на людей кидаться!

Лан Цяньцю хлопнул глазами.

— Но я не кидаюсь на людей. Тогда, на товарищеском вечере, это было…

— Вот! Сам говоришь — было! Значит, будет ещё! — замахал руками Ци Жун, отгоняя Лан Цяньцю от вешалки. — А даже если не накинешься, то поскользнёшься где-нибудь, упадёшь, свернёшь себе шею, и всё — начальник капут!

Лан Цяньцю потупился, прижимая к груди пальто.

— Ты не подумай, мне на твою шею плевать с высокой колокольни. Но придут-то с распросами ко мне! Ещё и будут вешать, мол, проблемный сотрудник споил начальство, что привело к плачевным последствиям! А там, глядишь, и статью сошьют… А оно мне надо?!

Лан Цяньцю молча слушал. Взгляд его, должно быть, был не сильно умнее взгляда той самой селёдки, которую Ци Жун собственноручно засаливал для «шубы».

— Если хочешь идти — иди, тебя здесь никто не держит. Но последствия будут на твоей совести! А так, если что, — Ци Жун кивнул на закрытую дверь, и голос его вдруг сделался тише, — диван есть, сам видел. Даже раскладывается…

Он замолчал. Лан Цяньцю озадаченно почесал затылок, помял в руке пальто.

— Нет, ну… Если раскладывается, то можно и задержаться, — глупо улыбнулся он.

— Вот, хоть одна светлая мысль в твоей кастрюльной голове, — фыркнул Ци Жун.

Обмотав только что полученный в подарок вязаный шарф вокруг шеи, он прошёл на кухню, громко шлёпая босыми ногами, принялся рыться в каком-то шкафчике. Меньше, чем через минуту, на стол с глухим стуком встала ещё не открытая трёхлитровая банка компота.

— Шампанское у нас закончилось, но есть кое-что ещё, — объявил Ци Жун и принялся откупоривать железную крышку лежащим рядом ножом.

Мягкий, рассеянный свет бра очерчивал на скатерти плавный желтоватый круг, незаметно растворявшийся в сумраке комнаты. Ночь первого января проводили на кухне, плотно закрыв за собой все двери, чтобы не разбудить ребёнка. Звенели вилками по тарелкам, мешали самогон с компотом, говорили.

— … А он мне, этот спекулянт, содрав с меня пять рублей за пять мандаринов, стоит с бутылкой водки и вопит: «Я коммунист! Коммунист!». Ну а я что? Взял и крикнул ему в ответ: «Партия всегда боролась с пьянством, а ты — алкоголик!». Ух и видел бы ты его рожу в тот момент!

Лан Цяньцю рассмеялся, а Ци Жун, довольный реакцией и собственным ораторским талантом, подхватил вилкой шпротину из банки и заглотил почти не жуя.

— Удивительный вы, конечно, человек, товарищ Ци, — улыбнулся Лан Цяньцю, соскребая в рот остатки жаркое из своей тарелки. — А готовите-то как изумительно! Я вот, вроде, уже наелся, а остановиться всё никак не могу. Нет, ну правда, это просто какое-то чудо!

Ци Жун усмехнулся и поднёс к губам фужер, где теперь вместо шампанского был его авторский креплёный коктейль. Сделав пару глотков, он посмотрел перед собой, покрутил бокал за ножку между пальцами, и вдруг его ухмылка стала горче. Немного помолчав, он опустил нос в намотанный вокруг шеи шарф, посидел, словно раздумывая о чём-то. Затем взял со стола смятую пачку, достал сигарету и сунул в рот. Чиркнул спичкой, прикурил.

— Никакое это не чудо, Цяньцю, — выпустил он клуб дыма к потолку. — Ты знаешь… Я ведь хотел людей резать. Живых или мёртвых — неважно.

Лан Цяньцю застыл. Горстка маринованных грибов соскользнула с его вилки.

— Да что ты на меня так уставился?! — скривился Ци Жун. — Совсем что ли намёков не понимаешь?.. Врачом я хотел стать, а не то, что ты там себе понапридумывал! Хирургом или патологоанатомом. Только вот… — он сделал паузу, а голос стал тише, серьёзнее. — Не срослось, так сказать. По баллам не прошёл. Удивительное дело, а? Квартира-то у меня сам видишь какая. Такие либо чинам да артистам, либо в наследство получают. Вот я и получил, а по баллам всё равно не прошёл. Все с такими квартирами проходят, а я — нет.

Лан Цяньцю аккуратно, стараясь не шуметь, положил вилку на край тарелки. Глотнув из фужера, Ци Жун крепко затянулся.

— Меня тогда запихнули в кулинарный техникум, чтобы без дела не болтался. Я его, конечно, закончил. Только вот работа в общепите — дрисня та ещё, так что я там не задержался. Занимался… разным занимался. А потом, — Ци Жун кивнул в сторону закрытой двери, — пацан появился. Пришлось что-то решать. Ну и решил: сижу теперь, триста кастрюль рисую.

На кухне стало тихо. Так тихо, что было слышно, как сигаретный пепел падает в фарфоровое блюдечко. Лан Цяньцю сглотнул.

— Это… — неуверенно, полушёпотом начал он. — Это ведь товарищ Се тебя пристроил?

— Что?! — рывком обернулся Ци Жун, и его лицо исказила гримаса неподдельной злости. — Откуда ты…?!

— Тсссс… — приложил палец к губам Лан Цяньцю.

Он прикончил свой фужер, затем подлил компота из опустевшей наполовину банки сначала Ци Жуну, затем себе, добавил туда по стопке самогона.

— Знаешь, я ведь тоже не кастрюли мечтал считать, — сделал он глоток. — У меня это вообще ужасно выходит, если честно. Сижу допоздна, а цифры всё не сходятся и даже не планируют… — невесело усмехнулся Лан Цяньцю. — Я вообще-то хотел быть тренером. Или спасателем. Может, даже пожарным или милиционером? В общем, хотел помогать людям. А у родителей моих был очень близкий друг семьи. Хороший, добрый, ответственный… Он часто со мной возился, когда я ещё мальчишкой был, учил всякому, мы с ним тренировались. А потом, в день, когда мне исполнилось семнадцать… — Лан Цяньцю покрутил в руке фужер и сделал несколько крупных глотков. — Моих родителей не стало.

Из крана тихо капнуло. Ци Жун застыл с поднесённой к губам сигаретой. Плечи его напряглись.

— И этот друг семьи…? — спросил он тихо, с подозрением.

— Этот друг семьи взял меня под опеку. Потом пришло время поступать, и он сказал, что для себя можно заниматься чем угодно, а учиться надо идти в экономический. Так спокойнее, сказал, надёжнее. А он мне, если что, поможет. Ну я и пошёл. По баллам не дотягивал, но прошёл всё равно.

Пальцы Ци Жуна, сжимавшие бокал за ножку, побелели. Кажется, Лан Цяньцю слышал, как тот скрипнул зубами.

— ВУЗ я кое-как закончил. Потом пошёл работать, но без особых успехов. Старательный — да, но способный к цифрам? Едва ли. И вот, проработав несколько лет, получил назначение, да не абы какое, а сразу начальником отдела планирования и отчётности. Планирования и отчётности! Представляешь? — он покачал головой, смеясь не то над собой, не то над всей ситуацией. Затем повернулся к Ци Жуну и приподнял фужер, будто готовясь произнести тост. — Так что, товарищ Ци, вы были абсолютно правы — не по Сеньке шапка.

Но даже такое чистосердечное, самоироничное признание не развеселило Ци Жуна. Напротив, он стал бледней обычного, а в глазах, вперемешку со злостью, заблестела обида.

— Так значит… мой двоюродный братец… значит… Ты что же, и есть тот самый хороший, чудесный мальчик, которого он так обожает?!

— Ци Жун, я…

Но Ци Жун уже не слушал. Его зелёные глаза, тусклые от выпивки и усталости, вспыхнули пустым, бездумным бешенством, и Лан Цяньцю инстинктивно отпрянул.

— Ты, ты! Ну конечно же ты! — он резко поднялся, стул с грохотом сдвинулся. — Хороший мальчик… Конечно. А я что?! Грязь под ногтями? Проблемный элемент, на которого тратят государственную бумагу для выговоров?

Он рассмеялся, тихо, хрипло, шепеляво, приложив руку ко лбу. Только вот Лан Цяньцю было совсем не смешно. Прижавшись к спинке стула, он не сводил с Ци Жуна взгляд.

— И ради тебя, хорошего мальчика, меня вот здесь, в этой конторе, и держат? Чтобы ты мог на ком-то оттачивать свою начальственную доброту? Чтоб был контраст, да? Золото-мальчик и хулиган? Думаешь, ты лучше меня?!

— Ци Жун, я не это имел в виду… — попытался вставить Лан Цяньцю, но его голос потонул в нарастающей волне.

— Замолчи! — громко зашипел Ци Жун, не имея возможности сорваться на крик. — Ты всё имел в виду! Ты пришёл сюда не из жалости к Гуцзы. Ты пришёл, чтобы убедиться — да, вот он, убогий, но ребёнка не угробил. Можно и потерпеть. Можно и шарфик подарить. Осчастливить убогого на Новый год! Ах, какое благородство!

Недокуренная сигарета со звоном впилась в фарфоровое блюдечко. Вонь чёрного дыма, самогона и потной, животной обиды, исходящей от этого взъерошенного, тщедушного тела, смешались в воздухе. Лан Цяньцю видел, как дрожит разбитая губа, как бешено бьётся жилка на проступающем из-зпод шарфа клочке шее.

— Убирайся! — рыча, клацнул зубами Ци Жун. — Убирайся к своему благодетелю! Тебя там, наверняка, ждут. Игра в доброго начальника окончена. Ну что сидишь, оглох, что ли?! Вон, я сказал!

Тонкие пальцы вцепились в тёплую шерсть вокруг шеи, потянули вниз.

— Нет, — вдруг абсолютно спокойно, твёрдо ответил Лан Цяньцю.

В груди жгло от несправедливости этих обвинений. Жгло горячей, гневливой обидой. Хотелось поднять голос, закричать, топнуть ногой, в конце концов — хлопнуть кулаком по столу. По столу. Но не дверью.

— Чего? — осёкся Ци Жун.

— Никуда я не пойду! — поднялся с места Лан Цяньцю и шагнул к Ци Жуну. — Ты сам сказал: диван раскладывается.

Он сделал ещё один шаг в сторону Ци Жуна, и тот, на секунду потеряв дар речи от такой наглости, отшатнулся.

— Ты… Ты в своём уме вообще?! Какой ещё, к чёрту, диван?! — зашипел он с новой силой. — Убирайся сейчас же, а не то милицию вызову!

— Отлично. Вызывай, — продолжил Лан Цяньцю наступление. — Я как раз «бутылку шампанского в рыло всосал». Ещё и самогоном догнал. Пусть приезжает твоя милиция. Они выведут меня на улицу, там я однозначно поскользнусь, упаду и непременно сверну себе шею. И всё — начальник капут.

— Да мне на твой капут…!

— А с расспросами-то придут к тебе. Может, и дело даже сошьют, — прищурился Лан Цяньцю.

Ци Жун, пятясь назад, со свистом втянул носом воздух.

— Да как ты… Твою мать! — оскалился он. — Последний раз предупреждаю, Цяньцю! Убирайся прочь!

Лан Цяньцю остановился. Расстояния между ними осталось не больше ширины ладони.

— Нет, — тихо, но чётко сказал он. — Я останусь.

Ци Жун оскалился. Грудь его ходила ходила ходуном, а взгляд, злой и яростный, заметался по комнате.

— Ах так… — трясущиеся пальцы подхватили со стола фужер, до краёв наполненный креплёной красной жидкостью. — Тогда получай!

Всплеск. Тёплая, липкая волна ударила Лан Цяньцю прямо в лицо. Залила глаза, склеила волосы, стекла по подбородку за воротник. Он зажмурился, чувствуя, как по коже разливается сладкий жар. Затем медленно открыл глаза. Ци Жун стоял перед ним, сгорбившийся, готовый то ли к прыжку, то ли к бегству. Тогда Лан Цяньцю опустил голову, посмотрел на расплывающееся тёмное пятно на своей рубашке и осторожно, но решительно забрал из руки Ци Жуна опустевший фужер. Сделал шаг к столу.

Прозрачная жидкость, булькая, наполнила бокал на треть. Вслед за ней до краёв поднялась вишнёво-яблочная сладость. Лан Цяньцю взял фужер и шагнул к Ци Жуну. Тот отпрянул. Ещё шаг. Стеклянная ножка вновь оказалась между тонкими, бледными пальцами.

— Да ты…! — едва не задохнулся Ци Жун и дёрнул рукой.

Вторая волна плеснула прямо в грудь. Просочилась через ткань рубашки, стекла липким к животу. Лан Цяньцю не дёрнулся. Молча взял фужер из рук Ци Жуна и снова его наполнил. Протянул.

— Ненормальный!!! — почти сорвался на крик Ци Жун.

Третий раз он даже не целился. Смешанный с водкой компот опять плеснул в лицо, окатил с головы до ног. Лан Цяньцю протёр глаза тыльной стороной ладони, и снова — та же процедура. Ци Жун попятился назад, упёрся спиной в стену.

— Ненормальный… — прошептал он.

Лан Цяньцю стоял, мокрый с головы до пят, в жалких, прилипших к телу одеждах, и снова, с каменным лицом, протягивал ему фужер. Ци Жун взял бокал, покачал им. Красная жидкость ударилась о края, плюнув парой капель на пол. В этот раз он не выплеснул его. Медленно, смотря в глаза стоящего перед ним, он занёс фужер над головой. После — с размаху швырнул на пол.

Стекло взвыло и разлетелось на десятки мокрых осколков. На полу, затекая в щели паркета, растянулась сладкая, липкая лужа.

Лан Цяньцю опустил взгляд. Снова, не проронив ни слова, подошёл к столу, обходя стеклянную россыпь. Взял с свой фужер, сделал из него большой, медленный глоток. Лицо его на мгновение скривилось. Затем он протянул этот бокал Ци Жуну, который стоял, вжавшись спиной в стену, с загнанным, не подходящим даже на звериный видом.

Ци Жун посмотрел на протянутый бокал. На мутный след от губ Лан Цяньцю на стекле. На его мокрое, уставшее, но всё такое же непоколебимое лицо. На слегка вьющиеся рыжеватые пряди, что теперь прилипли к вискам. Смешок, сиплый и болезненный, вырвался из груди.

— Слабоумный… — прохрипел Ци Жун и рассмеялся. — Какой же ты слабоумный…

Он взял бокал. Не спеша. Повертел в пальцах, нашёл то самое место — влажный отпечаток чужих губ. Приложился точно к нему и медленно, неотрывно смотря прямо в отливающие золотом глаза, сделал несколько глубоких глотков. Потом перевернул бокал, и остатки красной жидкости пролились на пол, прямо между ними. Мокрая сладость коснулась босых ног, просочилась сквозь тонкую шерсть носков. Опустевший бокал упал на пол и с глухим стуком покатился под стол.

— Идиот.

Бледные пальцы впились в ворот мокрой, холодной рубашки и с медленной, ровной силой потянули на себя. Лан Цяньцю подался. Мягкая, нежная шерсть вязаного шарфа прижалась к его липкой груди. И вдруг стало тепло. По-настоящему тепло.

За окном догорали последние салюты. Москва зевала гудками первых утренних поездов. В тёплой сталинке вблизи Курского вокзала, свернувшись под одеялом и зажав между пальцами отцовский рисунок с несмышлённым тигрёнком в слишком большой шапке, мирно сопел семилетний мальчишка. А в министерстве — без уточнений, потому что всем и так понятно, о каком именно идёт речь, — уже точно ничего не будет, как прежде.