Work Text:
В Вегасе ночь важнее дня. Неон сочится из вывесок липким сахарным сиропом. Музыка казино, звон монет, смех, крики, шёпоты смешиваются в единый шум. Проникая в каждую щель, в каждое сердце, он заставляет тела дрожать и оттого спешить. Здесь городу к лицу темнота. Здесь любовь сродни кредитам под бешеные проценты. Каждый житель становится крупье, которые знают твой исход ещё до того, как подумаешь спуститься в казино. Вегас просит ставок. Ты кладёшь на стол сердце и делаешь вид, что это просто фишка.
В резюме у Вегаса значится «умеет притворяться ласковым». Он гладит по плечу воздухом из кондиционера, говорит шорохом рубиновых ковров и обещает выигрыш за поворотом коридора.
Вегас оставляет настоящую близость всегда на расстоянии вытянутой руки. В городе учат смотреть друг на друга через зеркала баров, стёкла такси и бокалов, через балконы номеров, где отыскать щель между штор проще, чем вытащить синтепон из сломанного автомата.
Ночью всё кажется честным, пока сверкающие монеты не сменятся заливающим горизонт солнцем. Лишь тогда город забирает своё, оставляя на коже следы и объясняя, что это синяки от удачи.
Талант Вегаса — краткость. Короткие обещания, короткие ночи, короткая память. Здесь чувства вспыхивают в бокале с блёстками, а затем перегорают, оставляя расплывчатые буквы на чеке и запах ацетона. Туристы рассыпаются между глотками дешёвого алкоголя и слишком дорогих решений.
Любое чувство может стать пожаром, если рядом есть искра и не боящийся уронить спичку. И потому искренность здесь всегда слегка смертельна, а утро встречает привкусом случайного выживания.
Все спешат, и каждый под обёрткой из тикающих часов ищет нечто настоящее, нечто, что выдержит пламя города и не сгорит.
Шейн одевается медленно, умышленно заставляя тело сопротивляться каждому движению. Футболка застревает на потных плечах, ткань цепляется за ещё разгорячённую кожу. Тянет время, задерживает дыхание, выравнивает складки, смахивает несуществующие пылинки. Всё, лишь бы не обернуться и не признать, что ночь заканчивается именно так.
Шейн бросает взгляды из-под ресниц на Розанова. Тот так и лежит на кровати вполоборота, и курит. Дым поднимается ровными полосами с кончика сигареты, оседает под потолком, нанизывая гирю на воздух в номере. Он знает каждую линию его лица, каждое движение пальцев, будто именно эти мелочи делают жизнь более… полной.
Молчание Розанова почти демонстративное. Шейн ощущает его спиной, мурашками между лопаток и отсутствием всякого взгляда.
Проверяет пуговицу на джинсах, щупает ремень, треплет ворот рубашки. Понимает же, что этом нет смысла, но продолжает цеплять пальцем причины. Комната больше не держит, взяв с них смятые простыни, спутанные запахи и тепло тел, меж которых снова расстояние. Его Розанов всегда филигранно выстраивает.
— Увидимся, — говорит Шейн, медленно семеня до двери. Каждая мысль растягивается, как резинка, и та вот-вот порвётся. Слова кружат на кончике языка, покалывают, но не вылетают.
— До свидания, Холландер, — отвечает Розанов из спальни.
Даже маленькая искра внимания для него значит больше, чем долгие дни без слов. Шейн поджимает губы. После жадных прикосновений, после рваных вдохов, краденого дыхания он привык ожидать взгляда, слова. Чего угодно, если быть до конца честным, кроме этого ровного «до свидания».
Ковёр глушит шаги, прячет уход под толстым ворсом. Несколько шагов и Шейн останавливается у лифта. Сердце повторяет ритм мыслей, запястья покалывают. Их вечер закончился, да? Но почему осознание всё никак не приходило?
Ему нужно зафиксировать момент, чтобы доказать, что он существовал, что это было. Только что.
Ему нужно, чтобы этот момент пополнил копилку безопасных, спокойных, когда тревога растворялась в тепле чужой кожи и ласке губ.
Телефон загорается. Пальцы двигаются по экрану. Он несколько раз стирает начало, прикрывает глаза на мгновение, чтобы после снова попробовать. Он перечитывает сообщение. Потом ещё раз. В этих словах нет упрёка. Верно? Он же не в обиде? Просто… ему не хватило.
Секс был жадным, воспламеняющим. И потому ему не хватает этого маленького признания:
Он хотел поцеловать Илью.
До сих пор хочет.
Он сейчас очень хочет отдать все подаренные другим поцелуи только ему одному.
Он жаждет прикасаться губами к тому, кто, кажется, и не догадывается, как много значит для него каждый миг рядом.
Жаждет, чтобы между ними были не только ночи.
Больше не может быть только частью ночи. Он хочет быть и утром.
Шейн убрал палец от кнопки отправки. Экран погас. Двери лифта открылись, приглашая. Шейн зашёл, нажал на цифру восемь.
И именно тогда запястье обожгло.
***
Утонув в смятых простынях, Илья смотрит в окно. Холландер тянет рубашку на плечи, и Илья смотрит на то, как воздух колышется. На то, как меняется его плотность, когда Холландер продевает в петли запонки, застёгивает пуговицы, щёлкает пряжкой.
Кажется, что ночь ещё не закончилась, хотя небо такое чёрное, что через полчаса уже начнёт светлеть, а Вегас подглядывает за ними сквозь щели между зданиями. Илья чувствует, как это утро подбирается слишком близко, касается горла, требует каких-то решений.
Илья привык к тому, как Холландер, складывая вещи в стопку, раздевается медленнее, чем остальные. Как будто мир можно пережить, только если не торопиться. Он привык к этому так же, как и к тому, как он всегда последовательно одевается: сперва скрывает грудь, только потом ноги.
Холландер до причудливого простой в своих привычках. А, по мнению Ильи, это точно привычки. Он это знает. Он сам так делает.
Привычка кивать, склоняя лицо, а не подставлять, мотая.
Привычка сглатывать слова, требующие свободы.
Привычка бить первым, чтобы боялись ударить тебя.
Привычка считать, что каждый, кто остаётся, — всего лишь задерживается.
Привычка уходить, потому что лучше первым.
Именно поэтому Илья смотрит в окно. Смотрит, как в том отражается Холландер. За его точными, будто заранее отрепетированными движениями. Илья так привык, что утро стирает ночи, что двери закрываются, что никто не оборачивается. Привык настолько, что сейчас чужое колебание почему-то заставляет замереть, как перед летящим на него автомобилем.
— Увидимся.
Он боится Холландера так же, как люди боятся сигарет, чёртовой честности или чего-либо ещё, что может вызвать зависимость. Илья знает, что сигареты — контролируемый вред и честный обмен. Он ебучая аддиктивная личность — аккуратно упакованная семейная реликвия от матери. Она умела держаться за то, что причиняло боль, и называла это любовью. Её смерть научила: если что-то становится слишком важным, оно обязательно сломает.
Такого человека как Холландер нельзя выкурить до фильтра и выбросить в урну. Его прикосновения не смахнуть как пепел с рукава.
Когда Шейн обувается, Илья чувствует это физически, как если бы с него сдирали кожу. Смотрит на собственные руки, на пальцы, которые держат ебучую сигарету и ещё хранят чужое тепло.
Илья слышит, как он идёт к двери, и чувствует, что внутри поднимается знакомое напряжение, как перед бегством или падением. Ему кажется, что если он сейчас позволит Холландеру уйти, всё выстроится правильно, безопасно, по знакомому сценарию. Они разойдутся по номерам, разложат эту ночь по полкам, превратят её в воспоминание, которое удобно доставать в одиночестве. Илья соглашается с этим. Почти.
— До свидания, Холландер, — так ровно, что почти верит сам себе.
Почти. В этом «почти» есть трещина, и через неё просачивается нечто липкое. То, что он действительно хочет сказать. Слово свербит, гудит, прожигает, роет дыры в горле, пробирается к кончику языка…
Стук двери эхом, покалыванием на коже, осознанием того, что он проебался и так сильно уже привязался. Не как к телу, а как к человеку и его присутствию. К тому, как рядом с ним тишина не гремит пустотой.
Он напуган тем, какой привлекательной кажется идея заполнить её не только стонами, шлепками, рваными вздохами, а собственным, блядь, голосом.
О метках родственных душ говорили по-разному: шутя, с гордостью, с нарочитым равнодушием. Но на чужие смотрели всегда одинаково внимательно; так, как смотрят на уязвимую точку, в которую, при желании, можно без промаха ударить.
У матери метка выживала на руке. «Если бы я только был смелее». Линии выглядели настолько толстыми и жирными, что фраза и не читалась сразу, обвиваясь вокруг запястья как кандалы. Тяжёлые буквы вбитые гвоздями в кожу. Илья помнил, как отец за неё хватал, дёргал, как пальцы сжимались, оставляя синяки, как кожа под ними белела, а мама морщилась и всё равно выдавливала грустную улыбку, дабы успокоить испуганного сына. Потом она говорила, что боль делает любовь настоящей. И что если удерживают, значит боятся потерять. Произносила это так уверенно, будто иначе жизнь и не могла быть устроена. Безропотно верила, как в смену времён года или что после ночи обязательно наступит утро.
Отец ненавидит свою метку, ведь её невозможно не заметить. Та пересекает горло так, будто кто-то нанёс разметку, как именно его вспороть. Её заклеивали пластырями, бинтовали, прятали под плотной тканью водолазок и шарфов, будто можно было стереть сам факт того, что однажды человек просто стал уязвим.
— Проявление слабости, — бросал он с холодным презрением.
Илья запомнил это слово раньше, чем понял его значение.
Видел метку отца всего несколько раз. Горло сжалось, когда в отражении зеркала, в приоткрытом вороте рубашки он успел прочитать только одно слово, прежде чем плотный пластырь скрыл его.
«Бросай»
Тонкая, изящная, почти невесомая, написанная будто дрожащей рукой.
Наверное, отец воспринял её буквально.
Бросал шестилетнего Илью в реку, чтобы научить плавать. Погляди: если не утонул, значит научился.
Бросал маму на растерзание, когда они выходили в люди, и на женщину сыпались едкие слова, косые взгляды, стягивающий кожу шёпот. Отец стоял рядом, да, но не вмешивался. Как будто это тоже очередной урок.
Бросал посуду, когда не хватало слов, а перед глазами была кровавая пелена.
Бросал ядовитые взгляды, когда учил считывать настроение.
Бросал разговоры на середине фразы и хлопал дверью.
Бросал всегда именно тогда, когда был особенно нужен.
Илья рос, привыкая к этому глаголу. Он стал универсальным, ведь подходил ко всему: бросай и выживешь; бросай и будешь сильнее; бросай и не привязывайся.
Розанов научился бросать первым, потому что так не придётся ожидать удара или когда бросят тебя. Потому что так кажется, что контролируешь своё же падение. Какая же иллюзия.
Позже Илья понял, что меткой отца стал не приказ (просто где-то под бинтами спряталась отрицательная частичка), и что, возможно, отец всю жизнь пытался избавиться от этих слов, доказывая, что ни в нём никто не нуждается, ни он. А может, просто не знал, как звучит просьба, не спрятанная в кулаки.
В Холландере же настолько нет угрозы, нет игры и нет двойного дна, что для Ильи он лежит на поверхности, как карты на зелёном сукне. Их не нужно читать между строк.
Просчитывать, запоминая тактики, нужно Холландера, но… Но Шейна — нет.
Шейн не стал зависимостью с одной затяжки. Он просачивается через встречи между матчами, через попытки в разговоры ни о чём, через это дурацкое «ты в порядке». Илья не может вспомнить, когда кто-то интересовался состоянием его сраного порядка.
Он привязан. Он настоялся, как крепкий едкий алкоголь, и теперь только и требует продолжения. Шейн давал ему инструкции, как с ним надо, сам того не понимая. И каждый пункт записывался, учитывался. Так легко. Так. Блядь. Легко.
Из мыслей Илью вырывает ощутимое давление в груди. Рука взлетает к горлу, к месту, где он и так ощущал покалывания. Там, где с рождения живёт блеклая нечитаемая надпись. Такая расплывчатая, что, став старше, Илья часто сравнивал её со шрамами от удалённых татуировок.
Он поднимается слишком резко и опрокидывает стоящую на полу бутылку водки. Наспех тушит сигарету. Боится, что если задержится хотя бы на секунду, оно исчезнет. Или исчезнет он.
«we didn`t even kiss»
Буквы тянутся от ключицы до ключицы, последние почти касаются малинового пятна на коже, оставленного чужими губами. Теми, которые хотели бы оказаться выше.
Илья глядит в зеркало, пытаясь отыскать внутри себя намёки на страх, слабость или ярость. Ищет, но не может сказать, что простые английские буквы обвивают тугими жгутами, что тянут якорем на дно, что те смыкаются в кольцо сродни наручникам. Между ними… так много воздуха.
Он вспоминает тонкую, почти прозрачную метку отца. Вспоминает тяжёлые буквы-кандалы матери. Его же метка не похожа ни на одну из них. Она не молит на коленях разрешить остаться и не удерживает от ухода. В ней нет ни приказа, ни мольбы.
Она написана так, словно предполагает… выбор.
Метка не делает его чьим-то заключённым и не бросает наедине с верой, что он останется в гнетущем одиночестве. Илья всю жизнь готовился либо быть захваченным в плен, либо смотреть на спины тех, кого поймать никогда не удастся.
А сейчас от него не хотят ни того, ни другого.
Метка разливается по коже, согревая тело изнутри.
С ней невозможно спорить, невозможно отмахнуться. Он слышит голосом Шейна, видит уже несколько месяцев это в его глазах. И ощущает то, как всё вокруг становится одновременно страшным и чертовски возбуждающим.
Он знал, что это будет он.
И впервые Илья думает, что, возможно, слабость — это не когда ты в ком-то нуждаешься.
А когда ты всю жизнь делаешь вид, что тебе никто не нужен.
***
Илья умеет существовать с людьми, подобными Вегасу. Умеет не задерживаться, не ждать, не надеяться. Умеет быть как Вегас: открытым, громким, доступным.
Рядом с Шейном это не работает.
Тело не ищет выхода, не готовится к моменту, когда придётся принимать удар. Не просчитывает, что будет больнее: уйти самому или смотреть, как уходят.
Шейн делает глубокий вдох, проведя кончиком носа по шее Ильи. Ладонь лежит чуть ниже его ключицы на плавно вздымающейся груди. Илья задерживает дыхание, затем выдыхает. Ничего не происходит. Мир остаётся на месте, земля не трескается, а гнетущие мысли не давят на виски.
Он догнал Шейна уже у двери в номер. Захлопнув за их спинами дверь, обхватил удивлённое лицо мужчины и прикоснулся к его губам своими. Выдохнул шёпотом то, что хотел сказать, но так и не сказал. Продолжал сбивчиво шептать обещания вновь и вновь: не убегать, не давать сбежать, не забывать целовать.
Поклялся себе, что эти три фразы станут фундаментом их взаимоотношений.
У Ильи было много людей, тел, ночей, имён, стирающихся из памяти быстрее, чем успевали забросить в стирку перепачканное постельное бельё. Все яркие, шумные, опасные.
Сейчас Шейн дышит ему в шею, и это почти смешно — такой простой жест, такое банальное тепло. И при этом именно оно оказалось тем, чего Илья никогда не мог себе позволить. Страсть, острые ощущения, жажда чего-то интересного — всего этого было в избытке. Тишины, где никто не пытается взять больше, чем ему дают? Нет.
Осторожно поворачивает голову, чтобы взглянуть на прильнувшего мужчину. Сейчас его лицо мягче, спокойнее, без привычного напряжения в челюсти, без сосредоточенности, которая со стороны легко принимается за отстранённость. Сейчас он выглядит так, будто ему хорошо там, где он есть.
С Ильёй.
Кому-то хорошо с Ильёй.
Мысль баюкает, призывает опустить оставшиеся стены, отдать другому человеку все свои истории.
И Илья смакует осознание, что когда утро наступит, он не убежит. Он позволит себе увидеть Шейна в лучах солнца, как позволяет лежать его руке на своей груди. Как позволяет согревать дыханием шею. Как позволяет быть тишине и в одну из последующих встреч позволит себе заполнить ту собственным голосом.
Вегас за окном живёт своей жизнью. Он спешит, сияет, сгорает, поджигает и начинает заново. А здесь, в номере очередного отеля ничего не происходит. И именно сейчас Илья наслаждается непривычным ощущением: тоненькая игла прошла через их с Шейном истории, оставив стежок новым цветом ниток.
Тот, где он наконец оказался в месте, где можно не торопиться.
Где можно наконец сказать:
«Останься»