Chapter Text
Как только закончился дождь и разошлись тучи, солнечные зайчики, пробравшись сквозь тонкую занавеску, ловко прыгнули на стену, где размеренно тикали часы, отмерив семнадцать часов от начала дня. На столе, укрытом белой, с засохшими каплями чая скатертью, стояли две тарелки, а между ними возвышалась тонкая ваза, и три бледно-розовых пиона в ней склонили головы, будто принимая вину за искрящееся в воздухе напряжение. Где-то вдалеке было слышно шум бесконечного потока машин, стремящихся куда-то, и если прислушаться, то… Нет, к сожалению, даже если прислушаться, едва ли человеческий слух способен уловить чьи-то поспешные шаги с высоты тринадцати этажей. Тем не менее, за окном, в мире, который казался приветливым и злым в одно и то же время, можно было услышать жизнь: она не пряталась, открыто заявляла о себе и привлекала внимание, как будто от этого зависело само её существование.
В почти осязаемой тишине раздался тяжёлый, продолжительный вздох, осыпаясь на пол осколками волнения. Пальцы, напряжённые и чуть дрожащие, отстукивали на гладкой скатерти незамысловатую мелодию беспокойства, что ярким огнём горела в темноте глаз цвета самого крепкого чая — обязательно без сахара. Эти самые глаза бегали по комнате, не знали, на чём можно остановиться, на что смотреть, когда единственное, что им хотелось видеть, — это человек, который так неприлично опаздывал. И это опоздание пугало тревожный разум: вдруг он передумал? Вдруг он не захочет больше приходить? Вдруг он пожалел?
Череду болезненных предположений прервал дверной звонок. Сорвавшись с места, Вегас бросился в прихожую, но в мгновение остановился прямо перед дверью и замер. Там, снаружи, стоял тот, кого он так отчаянно желал увидеть, и он действительно пришёл — не передумал, не сбежал, даже, может быть, не пожалел. В груди Вегаса какое-то тёплое, мягкое чувство перевернулось с ног на голову, защекотав лёгкие, и губы растянулись в счастливую широкую улыбку. Дрожащие, вспотевшие от волнения руки потянулись к замку: поворот, второй — щелчок. Оставалось лишь немного подтолкнуть тяжёлый металл, но смелости отчего-то не хватало, и Вегас нервно смотрел на дверь в надежде, что она откроется сама, без его помощи.
Дверь открылась, и на Вегаса виновато посмотрела пара тёмных глаз — такой же крепкий чай, только вот сахара на порядок больше, ложек пять или, может быть, даже семь, и немного сладкого мёда для оттенка. Небрежно растрёпанные волосы, капельки пота на висках, сухие губы и учащённое дыхание: Вегас быстро сложил два плюс два и, не тратя время зря, схватился за тёплую руку, потянув за неё к себе, прямо в любовно раскрытые объятия. Чужое тело вписалось в его собственное так, словно было создано специально для него, несмотря на острые углы друг друга, которые то и дело оставляли на коже метафорические порезы. Но что такое несколько порезов для тела, что покрыто шрамами многолетней борьбы и боли?
Ещё один вздох — неизвестно который из сотни за последние пару часов — и пара нежных поцелуев запутались в волосах, что сохранили терпкий запах бергамота с древесным шлейфом в отголосках. Этот аромат Вегас знал лучше всего: он вдыхал его утром и вечером, и каждую секунду близости — он дышал им, как кислородом. Он знал, что резкость аромата станет тише, если он прижмётся носом к шее, где осталась слабая сладость ванили, как знал и то, что на руках, будто неуверенно, но всё равно нежно обнимающих его, можно уловить тонкие нотки кокосового масла — попытки спасти огрубевшую от оружия кожу ладоней. Вегас знал этого человека так хорошо, но в то же время казалось, будто не знал совсем.
Ведомый эмоциями, слишком яркими для привычных ему, он тихо и неоправданно отчаянно прошептал:
— Пит… — и не смог выдавить ни слова больше, лишь крепче обхватив руками тело в объятиях.
— Да, Вегас? — Пит ласково провёл рукой по его голове, пропустив волосы сквозь пальцы, удобно устроившись на его плече.
— Ты… ты опоздал… Что-то случилось?
— Господин Кинн попросил о встрече, чтобы уточнить некоторые детали по очень старому делу, ничего серьёзного. А ты волновался?
— Не то чтобы… — Вегас вздохнул. — Ну, может, немного?
— Я давал повод? — Пит немного отстранился, чтобы заглянуть ему в глаза.
— Нет, дело не в этом, — покачав головой, Вегас отвёл взгляд.
В груди зажглось привычное желание ответить агрессивно, потребовать не лезть в душу, но Вегас поспешил успокоить это пламя — для него больше нет места в их новой жизни. Переведя дух, он вновь посмотрел на Пита, что терпеливо ожидал, когда он соберется с силами, и перебирал волосы на затылке в успокаивающей манере, точно зная, что Вегас находил в этом действии что-то особенно интимное и исцеляющее. И от взгляда Пита, тёплого, понимающего и искреннего, Вегас чувствовал, что совсем не может лгать ему о своих чувствах — не тогда, когда на него смотрят с таким доверием.
— В какой-то момент я начал думать, что ты можешь передумать. Я знаю, ты обещал не уходить, но… На самом деле, если ты уйдёшь, я смогу понять тебя. Чего я не понимаю, так это того, почему ты всё ещё со мной, даже после… всего.
В ответ Пит вздохнул, словно на его плечи водрузили неподъёмный груз. Его тёплая рука нежно провела по щеке, большой палец любовно погладил кожу, и Вегас ясно понимал всё, что было вложено в каждое прикосновение, и впитывал это в себя, запоминал каждое ощущение, словно от этого зависела его жизнь. И когда сочувствие мягкого взгляда вдруг сменилось нахмуренными бровями, а прежде ласковые пальцы схватили ухо, оттягивая его, Вегас мог только опешить:
— Ты чего?!
— Это ты чего! — возмутился Пит, очевидно, не планируя сжалиться, беспристрастно глядя на его скорчившееся лицо. — Разве мы не обсуждали это миллион раз? Мне не сложно повторить в миллион первый, но я собираюсь использовать дополнительные средства на этот раз — улучшим способности твоей памяти.
— Ладно-ладно, я понял! — Вегас протестующе заныл, похлопав его по руке, и жестокая — по меркам самого Вегаса, конечно, — хватка была, наконец, ослаблена. Он вернул ладонь Пита к своей щеке, оставив поцелуй на ладони, прежде чем добавил: — Правда, я понял. Прости, что снова об этом.
— Всё в порядке, — Пит покачал головой и улыбнулся, мягко, легко, с присущим ему одному пониманием. — Ты привык смотреть, как от тебя уходят, и не можешь поверить, что кто-то захочет остаться. Но я здесь, Вегас. Вчера, сегодня и завтра — я здесь, рядом с тобой. И я буду здесь, пока ты не поверишь, что я не уйду, а потом… Я всё ещё буду здесь. И ты тоже. И мы продолжим этот путь вместе.
— Очень романтично, — усмешка, чтобы скрыть настоящее очарование и благодарность за озвученные слова.
Вегас давно перестал верить в «навсегда», но теперь — может быть, в качестве исключения — он готов пересмотреть своё мнение. Потому что с Питом хотелось этой призрачной вечности, разделённой на двоих, и ещё одной в следующей жизни — и во всех последующих тоже. Когда речь шла о Пите, Вегас верил: и в «навсегда», и в то, что это заслуженно, несмотря на то что он не сделал ничего, чтобы быть достойным этой любви и безусловного принятия. Пит давал ему всё, что в нём было, бескорыстно, не требуя ничего взамен, и Вегас хотел отдать ему весь мир и всего себя, и всё равно этого никогда не было бы достаточно для выражения всей палитры его чувств.
Когда Пит только появился в его жизни, Вегас не предполагал, как далеко они зайдут. Пит был для него одним из миллионов забытых лиц, был игрушкой, что он выбросит за ненадобностью. И лишь многим позже Пит стал единственным, кто понимал его сердце и видел душу. Он занял в мыслях Вегаса так много места, что иногда казалось, будто он вот-вот сойдёт с ума, и стал для Вегаса недосягаемой вершиной, мечтой, которой не суждено случиться. Вегас видел в нём своё спасение и свою погибель, но что важнее всего — он видел в нём весь смысл своей бесполезной жизни. Мир будто очнулся после векового сна, когда Пит впервые улыбнулся ему, и мир начал разваливаться на части, когда Пит оставил его. Всё вокруг было о нём и для него, и Вегас беспомощно блуждал по лабиринту своих эмоций, потеряв свой единственный компас.
Теперь всё было в прошлом. Та жизнь, будто совсем чужая, осталась лишь тенью воспоминаний, а прямо здесь и сейчас они строили новую, счастливую и определённо свою. Боль, что была вечной спутницей, никуда не делась, но любовь заботливо клеила пластыри на кровоточащие раны и становилось легче. Оба понимали: исцеление займёт немало времени — но какая разница, если они пройдут это вместе, рука в руке? Пока Пит был рядом, пока Пит хотел этого, Вегас не боялся никаких препятствий, готов был пройти огонь и воду, чтобы изменить себя ради того, кто заслужил достойного партнёра, а не сломленного, погрязшего в своих страхах и неуверенности подлеца, который не мог дать ничего, кроме боли. Чего бы ему это ни стоило, Вегас готов был стерпеть всё, и если ему придётся денно и нощно замаливать грехи, стирая в кровь колени, он сделает это, не задумываясь.
Вот только казалось, будто Пит не нуждался в его молитвах. У Пита в глазах всегда сверкали мириады звёзд, и, когда он смотрел на Вегаса, каждая звёздочка сияла ярче прежнего, горела бескорыстной любовью, но никогда не сгорала. Он принимал Вегаса таким, каким он был, со всеми его страхами, с ложью и болью, которую он годами прятал в себе. Он видел Вегаса не холодным бездушным камнем, как прочие: Пит разглядел в нём человека, живого и ранимого, но всё ещё достаточно сильного, чтобы не сдаваться своим демонам без боя. Внутри Вегаса шла война, сколько он себя помнил, и только Пит сумел добиться такого долгожданного перемирия. И он ни о чём не просил взамен: он просто был здесь, всегда рядом, держал Вегаса за руку и улыбался ему, чтобы Вегас мог выйти на свет сияющей в улыбке привязанности из бесконечного круга своих сомнений.
И даже сейчас Пит улыбался. Он сидел прямо напротив и с самым довольным лицом на свете пробовал ужин, приготовленный Вегасом с усердием, достойным отдельного признания. А Вегас молча смотрел на него — на блики солнца на золотой коже, сощуренные в удовольствии глаза, остатки соуса в уголках губ — и в его сердце становилось так тепло и спокойно, как могло быть только рядом с Питом. Здесь, в небольшой кухне их недавно купленной квартиры, о которой никто, кроме них, не знал, Вегас чувствовал, что он вернулся домой: здесь его не терзали призраки прошлого и не тянули в бездну отчаяния тяжёлые думы о будущем. Он просто был, и в этом бытие его всегда сопровождали свет родной улыбки и тепло самых нежных объятий. А о большем Вегас никогда и не просил.