Chapter Text
Сколько Джин-Чоль себя помнил, мир вокруг никогда не смолкал. Разговоры людей, крики птиц, клаксоны автомобилей, гудение линий электропередач. Маленький Джин-Чоль упорно спрашивал у мира, не надоело ли тому шуметь, но, видимо, мир шумел так давно, что просто оглох. И ответом Джин-Чолю была… нет, не тишина — все тот же опостылевший гомон. Вскоре к привычным звукам добавились новые, в разы хуже прежних. Ву Джин-Чоль морщился, стоя у вибрирующих маной врат, кривился, отбивая атаки рычащих существ, но держался — такова его жизнь, и с этим нужно смириться. Шеф Ву глотал таблетки, как конфеты, прятал усталые глаза за темными очками и просто считал уходящие годы — когда-нибудь это закончится.
Шеф Ву никогда так не ошибался.
Не закончится. Никогда.
♰ ♰ ♰
В темноте восхитительно: не гудит уставшая голова, не болят колени, не дрожат ослабевшие пальцы. Но самое главное: в темноте тихо. А он так устал от звуков. От бесконечного гомона в участке, скрипа паркетных досок под тяжелыми шагами Бера и трескотни из телевизора. Даже от моря — устал.
Ему чертовски стыдно, ведь когда-то именно эти фрагменты создавали картину истинного счастья. Но со временем широкие живые мазки на марине тускнеют и выцветают. Остается только шум — давящий, жалящий, выматывающий.
Джин-Чоль, как может, терпит. Если начистоту, жаловаться ему не на что: рядом близкие друзья, забавные коллеги… и то самое море, о котором они с Джин-Ву мечтали на пороге конца. И Джин-Ву тоже — рядом. Все такой же теплый, такой же нежный, такой же… Бессмертный.
Сон Джин-Ву не меняется — вечный монолит. Сон Джин-Ву не изменится — никогда. И это самое страшное. Чернильное пятно, пачкающее чистые воды, растущая дыра, которая однажды пожрет все. За две жизни Джин-Чоль собрал внушительный набор недостатков, но наивностью не страдал никогда, и теперь, запуская отсчет до конца, понимает — все рухнет через пять, четыре, три… И виноват только один человек — старший инспектор Ву Джин-Чоль, дурак, решивший, что ему под силу оседлать бурю.
Джин-Чоль старается, как может: осторожно указывает, подталкивает, учит в меру скромных способностей. И раз за разом проигрывает. Наблюдая за Джин-Ву, — так легко отнимающим жизни, множащим теневую армию, оставляющим за собой только пустоту, — проигрывает.
Последние пять лет все мысли Джин-Чоля — о смерти. И мысли эти странные, неправильные. Он желает смерти… так же сильно, как и боится — ненормально, невозможно. Или нет? Ведь если подумать, то же он в первое время испытывал к Джин-Ву. Шеф Ву восхищался загадочным «S»-рангом, тянулся каждой клеткой, был готов переступать через мораль и принципы ради Сон Джин-Ву — человека, которого откровенно опасался. Видимо, таким Джин-Чоль уродился — разбитым на две противоречивые грани. Неудивительно, что и голова у него все время — раскалывается.
Так что он покорно пьет щедро сдобренный эликсирами кофе и надеется, что протянет подольше — чтобы вырвать у безжалостной судьбы хотя бы подобие шанса все исправить. Ву Джин-Чоль действительно старается: мягко и осторожно поднимает опасную тему, внимательно отслеживает реакции Джин-Ву, напоминает о ценности жизни, усердно сводит с Джон-Ином и Юн-Хо, едва ли не тянет за руку на семейные ужины. Что угодно, лишь бы Джин-Ву увидел: этот мир не пуст и имеет значение. А потом, возвращаясь из Сеула после очередной встречи с друзьями, смотрит в глаза Джин-Ву и видит там только равнодушную пустоту. И снова проигрывает.
В такие моменты Джин-Чолю хочется кричать. Но он только слабо улыбается и соглашается на очередную партию в приставку: видеоигры — одна из немногих вещей, к которым Джин-Ву испытывает хотя бы какие-то эмоции, и Джин-Чоль изо всех сил поддерживает это увлечение. Что ему еще остается?
— Знаешь, когда мы познакомились, мне и в голову не могло прийти, что ты их любишь, — признается однажды Джин-Чоль, откладывая джойстик. — Игры.
— У нас с ними особая история, — усмехается Джин-Ву. — Было время, когда я совершенно ими не интересовался. Но потом… буквально начал жить игрой. И это меня спасло.
На следующий день Джин-Чоль впервые лично покупает какой-то диск из рекламы. Джин-Ву многозначительно закатывает глаза, но игру запускает. Приключение оказывается ужасным, но они стоически проходят весь абсурдный сюжет, а потом до утра костерят бездарных создателей на чем свет стоит.
— Если начистоту, — зевает Джин-Ву, укладывая голову на его плечо. — После той, первой игры, любая система кажется мне глупой и банальной.
— Как она называется? — тут же оживляется Джин-Чоль. — Купим ее. Тебе наверняка будет не так интересно, но я с удовольствием ее пройду.
— Ее больше нет, — вздыхает Джин-Ву то ли с сожалением, то ли с облегчением. — Но знаешь, оно, наверное, и к лучшему. Проходить через это второй раз… Нет уж.
Продолжать тему Джин-Ву явно не хочет, и Джин-Чоль не настаивает, твердо решив, что сделает все, чтобы отыскать достойный аналог. Ведь если он найдет замену этой неизвестной игре… быть может, однажды найдется замена и ему самому.
Не найдется.
Джин-Ву — божество, облаченное в безупречное тело — стоит перед ним на коленях, сглатывает горячие слезы и умоляет не сдаваться. Джин-Ву никогда не опускался на колени — ставил на них весь мир. Джин-Ву никогда не просил — просто брал. Неизменное правило, нерушимое… имеющее только одно исключение. И Джин-Чоль ненавидит свою исключительность.
В ту ночь он почти не спит: разглядывает беспокойно дрожащего во сне Джин-Ву, листает свою записную книжку, делая пометки для себя будущего — теряющего разум и память, — и до боли растирает переносицу. Когда-то давно Ко Гон-Хи восхищенно присвистывал, читая безупречные отчеты и выверенные стратегии Шефа Ву. Председатель ошибался, назначив Джин-Чоля правой рукой — никакой Джин-Чоль не стратег. Джин-Чоль — эгоист, поставивший личное выше общего. Джин-Чоль — глупец, обрекший мир на гибель.
Джин-Чоль на миг прикрывает глаза и пишет на последней странице послание не себе, а Джин-Ву. Он не пишет о ценности жизни — уже проходили. Он не пишет о социальных связях — Джин-Ву их просто не видит. Он не пишет о важности сохранения баланса — Джин-Ву просто не поймет. Он пишет о том, каким видел Джин-Ву на их картине мира: живым, щедрым на тепло и доброту, искренним и справедливым.
Как драгоценные камни, Джин-Чоль перебирает в угасающей памяти лучшие моменты. Вот ловкий и быстрый Джин-Ву случайно роняет на новую футболку растаявшее мороженое и смеется так легко и заразительно, что перехватывает дыхание. Вот расслабленный и сонный Джин-Ву потягивается в шезлонге и прячет космические глаза от яркого хайнаньского солнца — настолько трогательно, что замирает сердце. Вот Джин-Ву, думая, что Джин-Чоль уже спит, бережно укрывает его одеялом и невесомо проводит ладонью по щеке, шепча: «Никто не посмеет нарушить твой сон» — и внутри разливается такое тепло, что впору захлебнуться.
Джин-Чоль вспоминает и пишет, как в последний раз… потому что чутье подсказывает — это действительно его последние слова.
Он ставит точку — в последний раз.
Смаргивает слезу — в последний раз.
Смотрит на спящего Джин-Ву — в последний раз.
— Я ненавижу тебя, — едва слышно выдыхает он. — Но если в тебе осталась хотя бы крупица… души… Если в тебе действительно есть что-то, хотя бы слабо напоминающее благородство и справедливость… Ты позаботишься о нем. Если он откажется, это сделаешь ты — заберешь мою душу и сотворишь еще одну тень. Ты ему должен. И ты его спасешь.
Джин-Чоль знает, дремлющее внутри Джин-Ву чудовище его наверняка слышит, но не уверен, что слушает. Все, что остается — надеяться. Джин-Чоль — слепец: во всем, что касалось Джин-Ву, он бесконечно, фатально наивен. Джин-Ву — исключение из любого правила.
Небо за окном наливается предрассветными красками, и он закрывает глаза, уже уверенный — в последний раз. Где-то на периферии сознания звучит свой собственный, но до странного равнодушный и холодный голос: «Мне жаль».
И Джин-Чоля накрывает темнота: та, о которой он так давно мечтал, та, которой так страшился. И в этой темноте ему наконец-то хорошо, здесь — тихо.
Джин-Чоль не знает, как долго дрейфует в мягких беспросветных облаках: неделю, месяц, десятилетие, но уверен — сколько бы времени ему не дали, окажется недостаточно. Джин-Чоль слишком давно мечтал выспаться по-настоящему. Но стоит быстрой, не до конца оформившейся мысли проскользнуть в спящем сознании, его выдергивают — резко и грубо — на Свет.
Джин-Чоль щурится, прикрывает лицо рукой, но все равно теряет сознание, ослепленный и опешивший. Вокруг — гул, но не города или моря, а самой вселенной. Джин-Чоль не знает, как гудит вселенная, но уверен — если вселенная способна на гул, то только на такой.
Джин-Чоль покорно ждет, когда тело и разум привыкнут, и медленно приоткрывает один глаз — на пробу. И тут же горько жалеет о собственном безрассудстве. Вокруг него самая страшная картина из всех, что можно представить. Очевидно, его эгоизм оказался настолько велик и разрушителен, что его отправили прямиком на худший из всех адских кругов. Джин-Чоль знает, что этот круг худший, потому что без труда узнает в очертаниях стремящихся в бескрайнее небо колонн зал из чужих воспоминаний. Джин-Чоль никогда не забывал мир Эшборна, который ему однажды показал Джин-Ву: с того дня Джин-Чоль регулярно просыпался в холодном поту, пожираемый образами кровавых войн, стонами и воплями. И вот теперь он — по злой иронии или фатальной ошибке — лежит у трона Абсолютного Существа. В одной пижаме. Той самой, на которой не хватает двух верхних пуговиц. Джин-Чоль нервно сглатывает: он не знает, имеет ли право встать на ноги и что-то сказать. Он даже не до конца уверен, что все это — не очередной кошмар, навеянный чужой памятью. В качестве компромисса он аккуратно садится, скрестив ноги: тело все еще болит, но он упрямо держит спину и смотрит перед собой.
— Что ты?
Голос раздается сверху, снизу, сбоку, изнутри. И это не голос — иерихонские трубы, симфония живого и мертвого, первый и последний вздох мира. Джин-Чоля едва не выворачивает наизнанку, но он только глубоко дышит: когда-то он выдерживал атаки «S»-рангов, и сейчас самое время вспомнить о навыках из прошлой жизни.
— Я человек. Разумное живое существо с маленькой мирной планеты, — Джин-Чоль понимает, что название планеты и системы вряд ли что-то скажет Абсолютному Существу. — Я не знаю, как здесь оказался. Полагаю… Это случайность.
— Кто-то разорвал. Пространство и время, — Абсолют то ли ощущает, то ли просто догадывается о силе своего голоса, и неуловимо его меняет: тише, мягче… Снижает силу, как люди делают, когда хотят аккуратно вынести паука из дома или сдуть с указательного пальца божью коровку. — Потратил колоссальную. Силу… Использовал. Артефакт, который создал. Я… Можно ли. Назвать это случайностью… Человек с маленькой. Мирной планеты?
— Нет, — честно отвечает Джин-Чоль, поднимает голову и смотрит прямо на Абсолютное Существо: вряд ли ему будет еще хуже. — Но я не просил об этом.
— Ты... умирал… Ты просил. О Смерти… Но тебе не позволили. Умереть. Ты наказан. Или. Спасен, Человек?
«Определенно наказан», — с горечью думает Джин-Чоль.
— Меня следовало наказать… — Джин-Чолю не нужно долго размышлять: он уже все понял. — Но, кажется, меня решили спасти.
Джин-Чоль сжимает челюсть с такой силой, что вот-вот раскрошатся зубы и прикусывает щеку до крови. Джин-Ву прислушался к его просьбе и не пошел к Эшборну, но отказался создать тень. Джин-Ву, как всегда, все сделал по-своему. Джин-Чоль не без труда подавляет полный бессильной ярости стон и прячет побелевшие костяшки кулаков в рукавах пижамы.
— Достоин ли. Ты спасения или нет… Тебя спасли. Ценой… Моей собственной. Силы…
И тут же Джин-Чоля вжимает с новой мощью: у него не должно остаться ни одной целой кости. Джин-Чоля оглушает гул вселенной: у него должны лопнуть перепонки. Джин-Чоля поглощает Абсолютный Свет: у него должны сгореть глаза. Он выдерживает ровно секунду, а потом срывается — кричит с такой силой, что должен сорвать голос. В какой-то момент боль становится настолько невыносимой, что сознание выбрасывает из тела. Со стороны Джин-Чоль наблюдает за своим изломанным телом и считает алые пятна, проступающие на шелковой ткани.
Абсолютное Существо отворачивается от окровавленных лоскутов под своими ногами и смотрит прямо на зависшего десятком метров выше Джин-Чоля:
— Неудивительно, что ты. Умирал. Человек…
— Почему ты спасаешь меня? — беззвучно спрашивает Джин-Чоль.
— Почему. Нет?.. — на безупречном лице отражается нечто, что можно принять за улыбку, но Джин-Чоль не обманывается. — Я не мог. Даровать свою. Силу просто так… Тот, кого я. Одарил. Счел тебя достойным. Жизни… Значит, ты. Будешь. Жить.
Джин-Чоль надеялся, что хуже уже не станет. Ошибался. И, наконец утвердившись в своей полной беспомощности, убедившись в абсолютной беспросветности будущего, Ву Джин-Чоль позволяет себе отключиться окончательно.
Дни, недели и годы — ничего из этого больше нет. В этом месте такие мерила времени отсутствуют. Джин-Чоль тратит полвека, чтобы принять свое новое, практически неуязвимое тело; еще век, чтобы научиться различать одинаково безликих Правителей; и еще столько же, чтобы наметить план.
Когда сражается, когда посещает Бесконечный Дворец Владыки Сущего, когда гуляет вокруг Древа — Ву Джин-Чоль внимательно осматривается и прислушивается. Этот навык он не утратит никогда, даже под вибрирующими маной доспехами, даже увязнув в крови по пояс. Джин-Чоль ищет его — того, с кого все началось. У него больше нет верной записной книжки, поэтому чертить линии вероятностей приходится в мыслях. Никто не утянет Джин-Ву в темноту. Не будет Двойного Подземелья, не будет десятого «S»-ранга Кореи, не будет зачистки Чеджудо… И будущего тоже — не случится. Его мир просто сгорит.
— Уж лучше так — в войне Правителей и Монархов, чем… — повторяет про себя Джин-Чоль. — Чем от руки Джин-Ву…
Он понимает, сколько сухой расчетливой жестокости в его мыслях, но не может отступиться. Он не знает, как его накажут за убийство Эшборна, но уверен — встретившись с Чудовищем лицом к лицу, не дрогнет. Вот только Чудовище неуловимо: никто не поднимает кубок в его честь, никто не шепчет его имя. Никто не знает Эшборна. За неимением других логичных объяснений Джин-Чоль приходит к выводу, что пока Эшборн просто не появился. Но это его совсем не пугает: Ву Джин-Чоль умеет ждать.
— Мне. Жаль… — задумчиво произносит однажды Абсолютное Существо.
Джин-Чоль отрывается от карты с планом следующей атаки: Абсолют ни о чем не сожалеет. Просто не может.
— Сколько ты. Со мной, Бывший Человек?
Джин-Чоль только вздыхает — сколько раз называл свое настоящее имя, а все бестолку — Абсолют будто не слышал и продолжал называть Человеком. Теперь, правда, к этому добавился титул Бывший.
— Мне кажется, чуть больше пятиста лет…
— Мне. Жаль, что ты. Терпишь уже больше. Пятиста лет…
Джин-Чоль замирает. За пять веков он стал частым гостем в Бесконечном Зале, как один из немногочисленных приближенных к Абсолюту. Для себя он объяснил особое отношение интересом Владыки: Бывший Человек, как и тот, кто послал его, оставался загадкой даже для Абсолютного Существа. Но даже самая сложная дилемма не могла заставить Абсолют… испытывать сожаление. Правители, Монархи — лишь пыль, развеянная в искрящемся воздухе на потеху Создателя.
— Я благодарен, — Джин-Чоль оставляет при себе все лишние мысли и просто склоняет голову. — Вы подарили мне жизнь.
— Но ты. Мечтал о. Покое…
— Я нашел цель, — слабо улыбается Джин-Чоль. — Это не то же самое… Но мое существование больше не бессмысленно.
— Вот как… И к чему. Стремится мой. Бывший Человек?
— К Смерти, — теперь Джин-Чоль улыбается широко, почти счастливо. — К особенной Смерти.
— Кто же. Должен пасть от твоей. Руки?
— Тот, кто достоин.
Зал погружается в молчание: в награду за честность Абсолютное Существо дарит Бывшему Человеку абсолютную тишину. И Джин-Чоль прикрывает глаза, наслаждаясь моментом.
— У твоей цели... Высокая цена… — одним бесконечным вечером говорит Повелитель.
— Я знаю, — кивает Джин-Чоль, переставляя отлитые из света фигуры на карте с планом очередного наступления на вражескую армию.
— Ты знаешь… — Абсолют медленно поднимается со своего трона, пересекает зал и склоняется над картой. — Ты знаешь. Мое будущее…
Это не вопрос — простая констатация факта. Джин-Чоль в последний момент успевает вцепиться в стол, чтобы не рухнуть на резко ослабевших ногах.
— Ты всегда знал… — Абсолют протягивает руку и легонько касается наплечника его доспехов. — А я знал, что ты знаешь…
Джин-Чоль ничего не отвечает: в этом нет необходимости.
— Ты будешь со мной. В последний момент?
— Буду, — не задумываясь, клянется Джин-Чоль: он знает, что в этот момент непременно появится и Чудовище, убийству которого он решил посвятить дарованную жизнь.
Джин-Чоль всегда держит слово: врывается в потемневший дворец, проносится мимо стремящихся в небо колонн, распахивает огромные двери… И впервые за тысячу лет испытывает сожаление. Они провели в этом зале слишком много времени — в тишине, за долгими разговорами о мире будущего, откуда пришел Джин-Чоль, о людях, что его населяли. Абсолют знал, как спрашивать, чтобы Джин-Чоль не мог не ответить. И Джин-Чоль рассказывал: о благородном волшебном Белом Тигре, чьи глаза светятся так же ярко, как глаза Владыки; о бессмертном Фениксе, чье пламя без остатка сжигает любую тьму; о сияющем добрóм Целителе, способном одним взмахом унять даже самую сильную боль… О бесконечно прекрасном создании, под кожей которого дышит сам космос…
Джин-Чоль слишком долго сражался и убивал по Его приказу, слишком долго сходил с ума под Его взглядом, слишком много рассказывал по Его просьбе. И теперь смотрел не по сторонам, выискивая Чудовище, которое совершенно точно должно явить себя из Темноты, а в мертвые глаза Бессмертного.
В памяти всплывает Его короткое «мне жаль», и Джин-Чолю теперь тоже — жаль.
— Ты пришел… — не снаружи, а изнутри: голос вновь заполняет все существо, и Джин-Чоль задыхается. Даже отголосок этой мощи сбивает с ног. — Человек с маленькой мирной планеты… Убивший больше врагов, чем все созданные мной Правители… Слабый Человек с самой сильной волей … Бывший Человек, отдавший свою человечность мне… Знал ли ты, Мой Человек, какую Силу я увидел в тебе тогда?
Джин-Чоль не выдерживает: подлетает к трону и одно за другим вытаскивает копья, зажимает зияющие дыры… и кричит, потому что знает — это не поможет, потому что еще помнит, как работают эти артефакты. Потому что действительно знает — будущее. Потому что не предотвратил это будущее. Потому что не захотел...
— Пусть эту силу. Увидят и остальные…
Джин-Чоль застывает, окутанный последним вздохом Абсолюта. Он ложится на его доспехи, проникает под кожу, разливается по венам, наполняет сердце. И только тогда Джин-Чоль понимает, каким глупцом был все это время. Мир — любой, во все времена — всегда отличался отменным чувством юмора.
— Я не называл тебя Ву Джин-Чолем, потому что Ву Джин-Чоль умер у моего трона… Я называл тебя Человеком, потому что ты считал себя человеком. Я называл тебя Бывшим Человеком, потому что ты перестал считать себя таким… Время… Время дать тебе настоящее имя. Настало. Отныне ты — Эшборн. Отныне ты — Бог. Бог, знающий, что от судьбы не уйдешь. Бог, принимающий и строящий эту судьбу.
И Человек Ву Джин-Чоль погибает — потому что так повелело Абсолютное Существо.
Он скрывается в тени, откуда безразлично наблюдает за бойней — одной, второй, третьей. Он просто смотрит на реки крови и горы трупов. Он наконец принимает свою судьбу — без остатка, без «но» и «если». И Человек Ву Джин-Чоль исчезает окончательно, напоследок бросив взгляд уже на свой собственный труп. И восстает — потому что знает, что должен сделать дальше. Перед ним новая, последняя цель. У цели под кожей дышит космос. У цели самое прекрасное имя на свете. И во имя этой цели он перевернет мир.
Безумный Архитектор потирает костлявые руки, во всех красках расписывая стратегию, но Эшборн отбрасывает его идею:
— Нет. Это будет игра… Наподобие тех, в которые играют… люди.
— Безвкусица, — начинает было шипеть Архитектор, но тут же каменеет под мертвым взглядом. — Я все сделаю, Владыка.
Он восторженно перечисляет имена сильнейших охотников мира, но Владыка вновь отмахивается:
— Нет. Мне нужен этот.
— Слабак! Ничтожество! — едва ли не кричит Архитектор, и тут же распластывается на полу под убийственным ударом маны. — Прости, Владыка… Я все сделаю…
Архитектор так поглощен болью и скулежом, что не слышит, как всегда равнодушный и холодный голос меняется, не различает невозможных нот тоски, грусти и… нежности. Архитектор настолько увлечен настройкой своей гениальной Системы, что не замечает в мертвом взгляде искр — печали, отчаянья и… надежды.
Эшборн смотрит на слабого человека, откликающегося на имя Сон Джин-Ву, и не может оторваться. Это было настолько давно, что он забыл, как выглядит самое прекрасное создание во всех мирах: хрупкие узкие плечи, острые колени, тонкая бледная кожа, спутанные черные волосы и огромные, самые большие на свете глаза.
Эшборн слышит, как его любимый Человек кричит, и впервые за тысячи лет чувствует — боль. Потому что Джин-Ву — больно, страшно, одиноко. Эшборн едва не срывается — залечить, укутать в объятьях, наполнить теплом и силой… И Эшборн едва не кричит сам, вспоминая, что нельзя. Он никогда не сможет обнять своего любимого Человека по-настоящему. Единственный, кто на это способен — тот, другой…
Эшборн разглядывает Шефа Ассоциации Ву Джин-Чоля едва ли не с ненавистью: посмешище, не понимающее своего счастья. Владыка не сразу вспоминает, что это нелепое создание в черном — он сам. И сознание, успевшее столько раз угаснуть, наконец восстает — окончательно. Осколки настоящего, прошлого и будущего складываются в единую картину. И будь Владыка слабее хотя бы на тысячную долю, не выдержал бы и рассыпался. К счастью, Абсолют подарил ему достаточно сил.
Достаточно, чтобы не разорвать мир в клочья, когда Джин-Ву зажимает глубокую рваную рану, оставленную когтями Цербера. Достаточно, чтобы не сжечь планету, когда Джин-Ву морщится от ожогов. Достаточно, чтобы не утопить вселенную, когда по щекам Джин-Ву бегут слезы. Достаточно, чтобы не раздавить сердце Ву Джин-Чоля, когда тот разбивает сердце Джин-Ву своим молчанием.
У Эшборна достаточно сил, чтобы не раскатать Архитектора в каменную крошку, когда избитый Джин-Ву висит недвижной статуей посреди Двойного Подземелья. Достаточно сил, чтобы не сорваться, когда Джин-Ву заглядывает внутрь и улыбается смело и искренне, повторяя: «Я — это ты».
— Ты не понял! — беззвучно кричит Эшборн ему вслед, но Джин-Ву не слышит: у Джин-Ву есть дела поважнее.
У Джин-Ву впереди самый важный бой и самая долгая боль — боль длиною в тридцать лет. По меркам Эшборна это мимолетное мгновенье, пустяк, но каждую секунду, каждый час, каждый день, месяц и год он беззвучно кричит в унисон с Джин-Ву, потому что чувствует его боль, как свою. «Я — это ты».
У Джин-Ву впереди десять спокойных лет, полных любви, и Эшборн любуется своим счастливым Человеком. Вместе с Джин-Ву слушает море, громких чаек, трескотню Бера и ворчание Белого Тигра. Вместе с Джин-Ву зарывается голыми ступнями в теплый песок и щурится на солнце. А потом, когда Джин-Ву — зацелованный и горячий — закрывает глаза, Эшборн снова беззвучно кричит. Пока Джин-Ву видит навеянные его рукой сны, он проникает под кожу себя прежнего: рвет острым металлическим когтем тонкие душевные струны, вливает в жилы темную холодную силу, путает ровные и четкие мысли. Просить прощения у самого себя глупо, поэтому он не извиняется — просто рушит. Он принял судьбу — осталось ее построить.
— Ты его спасешь, — говорит Эшборну он прежний, и больше всего на свете Эшборн жалеет, что не может ответить «да» вслух.
У Эшборна достаточно силы, но даже собрав всю ее в кулак, он едва сдерживается, когда видит другого Джин-Ву: потерянного, разбитого, отчаявшегося. Джин-Ву никогда не стоял не коленях, но стоит перед ним, Владыкой, еще не зная, что просто вновь подтверждает правило, делая одно-единственное исключение. Джин-Ву никогда не просил, но просит… И Эшборн впервые вынужден ему отказать. И тысячелетняя броня идет трещинами — хочется сняться с этого поганого трона, обвить руками, прошептать в ухо заветные слова… Но он остается там — в тени, и бросает так равнодушно, как только может: «нет». И тут же оказывается, что любая боль, испытанная прежде, и рядом не стояла с этой, новой, потому что нет ничего больнее, чем услышать это мерзкое слово из уст Джин-Ву: «Чудовище».
Чудовище оседает на своем чертовом троне, прячет лицо в мертвых руках и впервые за тысячи лет — плачет под безразличной маской Владыки, а затем пусто глядит перед собой: быть может, умереть от копий, пущенных руками Тигра и Феникса, действительно единственный выход? Ведь чудовища не заслуживают жизни. К счастью, ему хватает сил, чтобы вспомнить, кого он потянет за собой, вспомнить, во имя какой цели он ждал сотни лет, вспомнить, что оно того стоит.
Перед самым концом Джин-Ву тоже — плачет под своей собственной маской. Перед самым концом Джин-Ву тоже — пусто и обреченно глядит перед собой, но не видит истинную причину.
Эшборн смотрит на своего Джин-Ву и наконец, спустя столько лет, отвечает:
— Я — это ты.