Chapter Text
Ловкость рук и (почти) никакого мошенничества. Иша смеется, и это главное — так бы смеялась Паудер в детстве, если бы она ее не убила?
* * *
Она ее не убила.
Паудер смотрит на нее с мурала, здесь ее призраки, ее монстры и совсем еще монстрики — те, кого она убила.
Но не Паудер.
Рядом бы зеркало, но ей хватает и осколков стекла, разбросанных тут и там — неужели малышня не поранится? В них глаза сизо-синие как дым, потухшие и мертвые. В другом — уголок губ, вздернутый в ассиметричной улыбке, и совсем еще детские веснушки — ей четырнадцать, она ломко-смешная и неуклюжая, центр масс смещается, и предательская гравитация тянет ее вниз под обеспокоенный окрик Силко. Джинкс валится прямо ему под ноги впервые с того момента, как научилась летать по всем этим своим жердочкам. Еще один осколок — предплечье, совсем еще голое, совсем еще не в облаках, ведь все призраки прячутся в кошмарах, пепельно-темных, стальных и тяжелых, как Серое небо. Щербинка между еще не доросшими до клыков зубами — в следующем. Ей шесть, и монстриков из бумаги еще почти не существует.
Их придумала мама.
А мамы нет.
Есть Вай.
Осколок за осколком собирается Паудер, а потом и Джинкс, после — безымянное нечто с отросшей рваной копной волос, уже ведь почти до плеч, они с ней больше не разговаривают и не шепчут гадости, а им бы в косы — но повода нет.
Сотни тысяч осколков пуленепробиваемого стекла, но Джинкс не промахивается. И все — она.
Вот, вот та самая Паудер — маленькая глупая сука, которая хотела всех спасти. Джинкс роняет над ней слезы и идет дальше.
Есть еще одна маленькая девочка, которая ищет спасения для других, но не для себя. Такая же почти безымянная, совсем безголосая, без прошлого, без будущего и даже без настоящего, тоже с щербинкой между зубов и синими рваными прядями.
Иша так хотела быть на нее похожей, что убила себя раньше Джинкс.
А Джинкс больше не хочет убивать, это больше не весело и не радует.
Ни других, ни
себя.
Паудер вырисовывается мазок за мазком, ее собственная, по памяти, вся осколочно-фугасная от мелких косичек в челке до истоптанных башмаков и рваных колгот, у нее еще совсем голубые глаза — Пилтоверское небо, и взгляд, которым она молит о прощении.
Потому что настоящая Паудер тогда мечтала сделать что угодно, лишь бы отмотать время вспять.
Поздно ты, Коротышка, со своей игрушкой.
Я, та другая я, тоже в этом поучаствовала, да? В ее создании? А могла бы эта… могла бы?
Джинкс топит кисть в рыжей краске.
Паудер в детстве хотела своих собственных, настоящих друзей, ведь, ну, Бездна, променадовские сиротки — тот еще отстой, и все взрослые и злые, голодные и уставшие, им работать и побираться, а ей бы
монстрикам из бумаги глазки приклеить и клычки. Как мама клеила.
Иша бы села рядом и взяла в руки мелки, ножницы, клей — Иша бы с ней подружилась.
И вот они — в янтаре — на стене, рядом.
У Паудер появилась подруга. Она дула мыльные пузыри и рисовала краской на стенах рожицы.
Вот тут оно — ее прошлое. То, которое хорошее. Без слез и боли, без смерти, без крови и пустых мятых гильз.
Джинкс болтает кистью в растворителе и набирает розовый, тот самый, что пролился на ботинки.
Вот мы и встретились вновь, сестренка.
Потом — Вандер.
Мама.
Папа.
Совсем криво, прямиком из ее кривой памяти, пестрым куцым одеялом, они срастаются в единого многоголового монстра, стекаются в слои смолы между стеклом, что Джинкс потом обязательно закалит, и оно будет совсем прочное, совсем сильное, она будет совсем прочная, совсем сильная.
Маленькая Паудер смотрит на нее, окруженная своей семьей, близкими, и краска жжет исцарапанные пальцы, а слезы жгут веки, она так боялась остаться одна, боялась, что ее бросят, не примут, оставят и забудут, не зная, что они все — все рядом.
Монстриками из бумаги.
Воспоминаниями.
Призраками, спрятавшимися в этих янтарных лампочках гирлянд, развешанных тут и там, если присмотреться, можно увидеть их силуэты.
Маленькая Паудер смотрит на нее — а она, совсем взрослая, совсем одна, валится прямо на зеленую, липкую от солнечного сока траву, пыльную и влажную, запускает в нее пальцы — краску смыть, хотя та въелась, и смотрит на все это прошлое, ее прошлое.
Джинкс думает — ее не бросали, Жанна, ну вот же они, рядом все.
Она совсем взрослая, совсем одна — но не одинокая.
Маленькая Паудер смотрит на нее и — улыбается.
Джинкс криво-ассиметрично улыбается в ответ.
* * *
Ловкость рук и (почти) никакого мошенничества. Иша смеется, и это главное — потому что тогда и внутри Джинкс что-то смеется. Совсем беззвучно, совсем незаметно, и все же она — не мерцание и кровь, она — краски и мыльные пузыри.
Ише нравятся ее фокусы, нравится все, чем бы Джинкс ее не развлекала, и они, голоса, в этот момент будто бы затихают.
Нет, те самые заглохли, когда она изрешетила Силко, но вот этот блядский голос сожаления, он глохнет тоже, стоит Ише быть рядом.
Она ее никак не называет, и Джинкс — безымянная, чистый лист, его можно раскрасить как угодно.
Мама научила ее тому, что делать с чистыми листами.
На них можно нарисовать небо — такое, какого в Зауне никогда не будет.
Или сделать монстрика, одного или двух. Если они бумажные, бояться нечего.
Джинкс клеит монстрика из себя — может, тогда Иша ее не испугается?
«Что ты делаешь?» — криво и вкось поперек листа.
Джинкс ассиметрично улыбается и отвечает — тоже на бумаге, чтобы они — на равных, никаких слов, никаких имен, тишина, т-Иш-ин-а.
«Вырезаю бумажного монстра. Это был лист для клыков»
Иша смотрит на нее вопросительно — можно я тоже? — и Джинкс протягивает ей ножницы, в голове проигрывая примерно полсотни способов ими убить, но — острием к себе, чтобы Ишу не тронуть.
— У тебя получаются просто вау какие клыки, как будто ты их всю жизнь вырезала! Это так круто, мелкая! Вырежешь и мне? А я нарисую им когти!
Когда возвращается Севика, они уже почти заканчивают с первой партией из пяти монстриков, каждому — свое имя, своя история, свой характер, и каждый — хороший, потому что улыбается. Ну и что, что вместо зубов клыки?
— И этим вы занимались весь день?
— Нет, только последние… мм… часа два? — вопросительно тянет Джинкс, откидывая голову назад так, что косы ползут по лопаткам щекотными змеями. — Ты еду хоть принесла или здесь только для того, чтобы корчить недовольные рожи и нудеть?
— А ты случайно не приху-
— Эй, тут дети! — Джинкс возмущенно вскакивает, подгоняемая разгорающимся в крови мерцанием, она кипит — ее кровь, бьется током и искрит, и это единственное, что ей нравится в ее изменившемся сломанном-склеенном теле — почти как электричество, она есть тут и там, она — воздух, дым, сотканный из химической псевдомагии, она повсюду.
Ей всегда хотелось успеть, сделать так, как правильно, так, как нужно.
Теперь Джинкс так может.
— Ага, и главный из них сейчас на меня смотрит, — фыркает Севика, но не зло, скорее устало. Джинкс чувствует к ней какую-то странную приязнь, ведь та всегда была где-то неподалеку, на расстоянии одного выдоха, сначала в «Капле» с Вандером, потом в той же «Капле» с Силко, ворчала и злилась, и Джинкс думала, что она-то ее бросит, не раздумывая.
И вот она — здесь.
— Ты злишься. Что на этот раз?
— На улицах творится Бездна знает что, — Севика валится на скрипучий стул, откидываясь на шаткую спинку. — Химбароны совсем из ума выжили. И нет никого, кто бы…
— Кто бы мог их приструнить, да, — Джинкс вздыхает тяжело, пряча взгляд от Иши, внимательно к ним прислушивающейся. — Мне его тоже не хватает.
Она, растеряв весь свой запал, будто патроны разом все кончились, рушится на пол рядом с ногами Севики в грязных громоздких ботинках, подтягивает коленки к груди, самостоятельно себя обнимая.
Больше некому.
Теперь… некому.
Севика не говорит ей о том, что это ее вина, не знает наверняка, но совсем ни разу не спрашивает, все очевидно, но она не винит и не спрашивает, почему-то из раза в раз возвращаясь в ее убежище, где Джинкс прячется и от химбаронов, и от одиночества, и от себя.
Но себя не выкорчевать, не уничтожить — она пыталась. Но мерцание в венах и глупый детский страх умирать не дают ей попрощаться не только с Паудер, но и с Джинкс.
— Надо что-то с этим делать, — вздыхает Севика.
— Знать бы что, — хмыкает Джинкс, опираясь подбородком на колено. — Силко не вернешь.
— Необходимо делать что-то самим.
— Да… самим, — вторит Джинкс, все же пересекаясь взглядом с Ишей.
Могла ли она тогда подумать, что это станет еще одним самосбывающимся проклятием?
Ловкость рук и (почти) никакого мошенничества. Это больше, чем хекстек или мерцание, больше, чем магия или наука, это — Иша беззвучно смеется, и Джинкс готова сделать что угодно для того, чтобы этот смех никогда не заканчивался.
Иша смотрит на нее в ответ, протягивая уже сделанного монстрика. У него щербинка между клыками и кроличьи ушки. А еще он улыбается. Улыбается — значит добрый.
Это больше, чем хекстек или мерцание, больше, чем магия или наука, это — Джинкс кричит, мечтая вновь стать воздухом, дымом, успеть, быть тут и там, особенно — там, потому что готова сделать что угодно для того, чтобы Иша жила.
Иша тоже улыбается, потому что хочет сделать что-то самой, хочет,
чтобы жила Джинкс.
Это больше, чем хекстек или мерцание.
* * *
А значит, Иша может быть жива. И Джинкс не может не попытаться.
Она же не совсем идиотка, так? Силко дал добро, он будет ее ждать, он будет — для нее, с ней и за нее, Экко сказал, что примет любой ее выбор, и ее выбор — попытаться. Свалил же он как-то из той реальности, верно? Смастерил какую-то штуковину, да не один, обезьянки под стеклянным куполом врезались в память, не один — почти с ней, а значит, она тоже способна на нечто подобное.
К тому же… у нее есть план.
Когда Джинкс поднимается с липкой смятой травы, подбирая разбросанные тут и там банки красок, вымоченные растворителем кисти, осколки — ее осколки, после чего тем же маршрутом бредет назад, то знает наверняка — Паудер в окружении семьи пялится ей вслед.
И улыбается.
Джинкс улыбается ей в ответ, потому что они — одно целое.
Одни и те же осколки, одна и та же кислота, разъедающая все на своем пути, поделенное на двоих мерцание, общая боль, общие потери и травмы.
У нее много отражений.
Потому что стекло — многослойное, но между двумя не хватает смолы.
Джинкс попробует ее вернуть.
* * *
Экко обнаруживается в теплицах, среди еще десятка поджигателей, что ей, очевидно, не рады, но в этот раз ей совсем уж плевать, потому что есть тот, кто рад.
Кто дал ей возможность остаться.
Придется привыкнуть, тупые мошки!
— Что-то с насосом, — сообщает он вместо приветствия, растрепанный, с едва синеющими кругами под глазами, в испачканной мазутом майке, но Джинкс почему-то внутри становится щекотно и тепло, зудят губы, помнящие прикосновение к его щеке, и Джинкс хочется велеть им заткнуться, но она лишь криво улыбается, подходя ближе.
— Проверили подшипники и уплотнения? — включается она, осматривая разобранные железки.
— В первую очередь, — закатывает глаза зеленоволосая, и Джинкс, не удержавшись, показывает ей язык. Та в ответ морщится.
— А мне откуда знать? Если дадите полчаса, то будет у вас почти новый насос.
— Что-то мы за полчаса не справились, — замечает та в ответ.
— Зери, — одергивает ее Экко, и Джинкс наконец узнает имя девчонки, что вечно вьется рядом и ворчит не хуже Севики.
Бездна, да она даже по ней скучает!
— Ну так вы — не я, — парирует Джинкс не в силах заткнуться. Пусть знают, что она безымянная, но больше не безголосая, ей хочется, чтобы они знали, чувствовали — она остается, пусть и убийца для них, пусть ей тут не место.
Джинкс хочет попробовать — свое место найти.
— Ну раз та-а-ак, — издевательски тянет Зери. Ее волосы встрепанные и в свете энергосберегающих тепличных ламп отдают чем-то болотным, больше похожие на сточные заунские воды, чем на траву, по которой она топталась совсем недавно. — У тебя полчаса.
Джинкс предпочитает ее проигнорировать, потому что ни сил, ни желания копаться в чужих эмоциях у нее нет, хотя в прошлую встречу эта девчонка казалась ей куда дружелюбнее. Сейчас ее захлестывают собственные, и ей не терпится поделиться ими с Экко.
Экко, что норовит уйти вместе с остальными, словно намеревающийся ее избегать, хотя еще ночью он никуда не бежал, а она была распята — перед ним и звездами.
— Стой, — Джинкс хватает его за плечо, чувствуя, как в венах знакомо вскипает кровь, подгоняемая мерцанием. — Я… мне… мне нужно с тобой поговорить, Коротышка!
Он замирает беспомощно, теперь распятый и изрешеченный не звездами — ее взглядом, и между ними расстояние длиной в ее протянутую руку, Экко может ее отдернуть в любой момент, и Джинкс даже не удивится, даже не будет разочарована, она всегда действует на опережение, всегда готовая бить первой,
лишь бы не ее.
— О чем? Только не говори, что ты… — он сам осекается, сам себя перебивает, Джинкс замирает тоже, взаимно распятая, и все слова про Ишу, про спасение куда-то разбегаются, где-то теряются. — Жалеешь? — ему не нужно уточнять, и Экко не уточняет.
Джинкс морщится и кривится, смотрит настороженно, бегая взглядом между его глазами — бензиново-карими, и вот он, тот взгляд.
— А ты? — на всякий случай тут же переспрашивает она.
Хотя вот он, тот взгляд.
— Не жалею, — с готовностью, без паузы, не давая усомниться в его словах, отвечает Экко.
И взгляд этот — на ее губы.
Джинкс моргает, и вот уже — не только взгляд, и Экко теплом жжет ее кожу так, что вскипает кровь сильнее, чем от мерцания, она дергается — мгновение меньше вдоха — и уже седлает его бедра, беспомощно прижатые к столу, по которому рассыпались детали сломанного насоса.
В легкие забивается чистый, влажный, прелый тепличный воздух, но ей не нужно дышать, ей нужен Экко, его руки, мягко сжимающие напрягшиеся от усилия мышцы, его губы, скользящие вдоль шеи чуть ниже встрепанных отросших волос.
Кровь в венах кипит, просвечивает фиолетовым, и Джинкс задыхается, это больше, чем хекстек и мерцание, это как прикосновения к оголенным нервам, каждый нечаянно оброненный вдох, каждый потерянный поцелуй.
— Бездна, — хрипит она, растеряв весь свой голос, все свои слова, всю себя, пока под пальцами — его гладкая чуть липкая от влаги кожа, на которой когда-то историей выстраивались ее рисунки, а теперь — ее прикосновения, ее отчаянное желание быть, быть тут и там, легче и быстрее воздуха, химтекового дыма, и вот она — растворяется, без имени, без прошлого, здесь и сейчас, тут и там — случайные касания, от которых искрит кожа.
Джинкс задумчиво изучает свои тонкие бледные пальцы на темной коже, скользящие все ниже и ниже, спотыкается о тихий, едва замеченный ею стон, поднимает взгляд — у Экко он бензиновый,
и Джинкс горит.
* * *
— Ты помнишь ту штуку, при помощи которой вернулся в эту Вселенную? — спрашивает осторожно Джинкс, нависая над разбросанными на столе железками. Получаса ей не хватило. Совсем.
Волосы вьются широкими кольцами, сползая на лицо, она прячет их за уши, чувствуя, как те смешно оттопыриваются. У Иши они так смешно топорщились.
— Помню, конечно, — подтверждает Экко, точно как она нависая рядом. Его взгляд задумчиво мечется от детали к детали, все в идеальном состоянии, ни ржавчины, ни стертых от трения резьб и уплотнений, но все же насос глохнет.
— И сможешь собрать ее снова? — с надеждой — отчаянной и хлипкой, ведь это то единственное, на чем держится ее план.
— Смогу, — Экко поднимает на нее взгляд. — И могу даже не спрашивать, зачем. Но работать она не будет.
— П-почему?
— Нужно то же, чего, судя по всему, не хватает насосу, — Джинкс вновь опускает взгляд на железки, уже догадывающаяся, о чем речь.
— Насос глохнет из-за недостатка энергии.
— Твои фильтры потребляют, видимо, слишком много, — кивает Экко, но совсем не с упреком, даже больше с восхищением. Ее фильтры.
Она что-то делает для этого места. Для этого ее возможного дома.
И Экко это видит.
— Я поговорю с… — с готовностью начинает она, но Коротышка снова ее перебивает.
— Не нужно. Я свяжусь с Советом, все же там теперь хватает заинтересованных лиц, — и вдруг ассиметричная улыбка — как у нее.
— Севика, — выдыхает Джинкс, вспоминая. — Когда-то она предлагала делать что-то самим и… кажется, справилась.
— Очень хорошо справилась, — подтверждает Экко. — Видела бы ты!..
— Не могу, — с отчаянием перебивает уже Джинкс, мотая головой. Отросшие рваные пряди бьют по щекам пощечинами. — Не сейчас. Рано. Лучше давай вернемся к той штуке. Нужна энергия? Хекстек?
Экко лишь молча кивает, выискивая в ее выражении лица что-то — ответ на вопрос, который пообещал не задавать?
Или на другой, о котором они даже не говорили?
— А что если… если у меня есть кристалл? — оставшийся где-то в сгоревшей «Капле», усеянный пеплом и прахом, но все же кристалл, наверняка еще работающий, еще способный на одно небольшое волшебство. — Ты мне поможешь?
Экко вновь не сомневается ни секунды, и в этот момент Джинкс понимает, это больше, чем хекстек и мерцание, это больше любой настоящей и искусственной магии, это статическое электричество прикосновениями на коле, это янтарная смола между слоями стекла, это что-то трепетное и нежное внутри, то, ради чего стоит пытаться вновь и вновь.
Клеить и переплавлять.
Это поддержка и опора, это невидимые руки, всегда готовые ее словить, если она начнет падать, это щелочь, нейтрализующая кислоту.
Они — ее щелочь.
Мама и папа.
Вандер и Вай.
Силко и Иша.
И Экко.
Экко смотрит, все еще выискивая на ее лице ответ, и вдруг спотыкается взглядом, замирает, находит и — улыбается, ассиметрично, как ее отражение в сотне осколков.
— Спасибо, — шепчет Джинкс.
Экко протягивает к ней руки, сжимая в объятиях — ни почему, просто так, просто вот они — те самые руки, которые будут готовы ее подхватить, даже если Джинкс в него целится.
Джинкс знает — она никогда не выстрелит.
* * *
Надо же, а тут совсем ничего не изменилось — тот же милый балдахин с рюшами, те же цветочки по углам, тот же пестрый цветастый ковер с причудливыми узорами. История циклична и, как всегда, повторяется — шорох автомобильных шин, окрики голосов с улицы, звон ключей в дверном замке.
Джинкс все также караулит, прилипнув носом к резному витражному стеклу на окне.
Сквозь прозрачные осколки она высматривает черную и розовую макушки.
А вот что-то меняется.
Например, Вай.
У нее совсем уже отросли угольные пряди в волосах, нет теней под глазами, даже чуть позолоченная загаром кожа — она становится совсем как одна из этих пилтошек, совсем чужая.
Совсем счастливая.
У нее тоже появляется своя опора, и вот Вай — больше не неустойчивая металлическая конструкция, есть то невидимое плечо, на которое она всегда сможет опереться, даже если до последнего будет делать вид, что справится сама.
Сизое солнце заливает улицы Верхнего города, Кейтлин все копается с замком, параллельно рассказывая что-то Вай, и та смеется, запрокидывая голову.
У нее морщинки в уголках глаз.
Такие появляются, если часто улыбаться.
Джинкс в последний раз оглядывает комнату Кейтлин взглядом, в очередной раз убеждаясь — не сегодня.
Пока что ей не место в жизни Вай, не сейчас.
Ее сестренке нужно привыкнуть к тому, что никого не нужно спасать, что есть тот, кто готов спасти ее, что плечи можно расправить, а челюсть разжать. Без всяких «но».
Она не врала Экко — пока рано. В ушах звенит смех Вай, когда Джинкс распахивает окно, готовая перемахнуть через оконную раму в любой момент.
Еще на мгновение — может, услышать голос. О чем Вай будет говорить теперь? О своих пилтошках? О Совете? О любви?
Джинкс хочется, чтобы о любви, потому что та больше, чем хекстек или мерцание, больше всякой магии.
Чтобы Вай точно знала, что она ее достойна без всяких подвигов.
И Джинкс… Джинкс тоже постарается поверить. В янтарную смолу, в стекло, которое можно переплавить, в прощение — себя и других.
И потом, однажды — они смогут встретиться. На равных.
А пока что… Джинкс еще хочет попробовать кое-кого спасти. Одного бумажного монстрика с щербинкой между клыками и кроличьими ушками.
Джинкс больше их не боится — своих монстриков из бумаги. Мама была права, они совсем не страшные.
— Хотят прийти в Совет, что-то срочное, — все же удается ей уловить нечаянный обломок фразы.
Она улыбается, перепрыгивая через окно и повисая руками на карнизе. Джинкс подтягивается, чувствуя ломоту в мышцах, взбирается на пологую крышу, на металлической кровле которой отражаются лучи заходящего солнца.
Она присаживается на край осторожно, вплетая в пальцы солнечные нити. Где-то вдалеке виднеется белой точкой дирижабль, на котором ей все-таки удалось полетать.
История циклична, да.
Но Джинкс прервала цикл.