Chapter Text
На улицах Москвы нынче неспокойно. Холодные ветры гонят людей и листву по улицам, гремят в водостоках и воют среди нескончаемых арок и щелей. Красные знамёна повсюду волнуются так, словно передают на соседние дома-корабли предвестие чего-то конечного.
Апокалипсис случится сегодня, — думает Мастер и плотнее кутается в свой лапсердак.
Уже холодно, ночью лужи покрываются ледяной корочкой, а в его квартире — не на земле, но и не под землёй, а где-то между — в своеобразном чистилище — стыло и зябко, но денег на дрова нет, и всё, что может греть его по ночам — страстная (он не знает, куда на самом деле ставит ударение) работа над очередной книгой.
На излёте октября его решает посетить Марго.
Они не виделись уже почти два месяца, ведь Мастера признали неблагонадёжным (его покровительствующий друг попал под чистки, куда только чудом не попал и сам Мастер) и выгнали из университета, а Марго, чертёнок, знающий по обыкновению всё и вся, за долгое лето так и не спросил адреса своего (уже бывшего) преподавателя и поклонника.
А теперь, получается, Марго нашёл его сам. Припугнув, скорее всего, пару бюрократических крыс титулом своего папочки-военного инженера. Хозяйка дворца в нём ревёт и беснуется, когда у неё нестерпимо-неотвратимо отнимают своё, и ему приходится вновь вжиться в свой статус золотого ребёнка, чтобы найти потерянное.
Даже раздолбаи-приятели замечают, как в ранее безрассудном Диме Марганцеве что-то ломается и тухнет, превращая его из забавного шалопая в настоящую бестию. Как в ясных глазах электрической свечой загорается злоба.
По ночной Москве ползут тени и бегут черти, отзываясь на потребность своей хозяйки.
Папочка-военный инженер невзначай замечает, что сын повзрослел. Тоска в чужих глазах кого угодно сделает старше.
На излёте октября Марго его находит.
У них обоих из губ тянутся нитки горячего пара. Они оба молчат. А потом Мастер отступает и делает приглашающий жест — пропускает его внутрь.
В квартирке, которая давит на Марго своей теснотой и отчаяньем, пыльно и холодно так, что сводит зубы. Мастер бесшумно, словно призрак, идёт к печке, чтобы поставить чайник, и только чирканье спичек выдёргивает Марго из оцепенения.
Не успевает пламя как следует расцвести на бумаге в недрах печи, как он впивается, вплетается, врывается к Мастеру под пиджак, как хотел сделать ещё весной, прижимаясь горячим телом и обвивая руками, притягивая к себе. «Нашёл», — хочется крикнуть ему, тому единственному человеку, без которого рыжая с золотом осень впервые окрасилась серым и мрачным. Чтобы понял, как без него было плохо, как тянуло и болело внутри без взглядов украдкой, свиданий по выходным и занятий раз в неделю в четыре часа по полудни.
Марго молчит, но притискивается так близко, что между ними заканчиваются молекулы.
Мастер неловко и угловато — он весь угловатый, холодеет внутри у Марго, снова голодный, худой и болезный, словно и не было их лета на старой дворянской даче — кладёт руку замершему Марго на спину. Рука холодная.
И только от печки, хрустя и подрагивая, разливается тепло.
У Мастера нет ни сахара, который так любит Марго, ни чая, ни даже какой-то толковой еды, чтобы угостить нежданно-желанного гостя, но он оставляет эту мысль и просто подхватывает мальчишку, так же, как делал это летом (но только сейчас это даётся ему в разы сложнее), на руки и несёт на узкий скрипучий диван, чтобы усадить себе на колени.
Марго возвышается над ним всего на мгновение, а потом вновь прижимается, падая на плечо, и стискивая обеими руками под пиджаком. Горячий красивый нос тыкается Мастеру куда-то под щетинную щёку.
— Я так соскучился, — просто говорит ему Марго, и в этих словах так много кроется, что ни одной науки не хватит, чтобы истолковать каждый из вложенных смыслов. Их слишком много и при этом их всего один. — Искал вас каждый день, а вы…
— Тс-с-с, — тихо шелестит ему в ответ Мастер и льнёт щекой к доверчиво подставленной макушке. Шоколадные кудри щекочут лицо и щёки. — Я тоже соскучился, малыш.
Марго мстительно прикусывает его за шею, несильно, так же, как и когда играл, забавляясь, душными августовскими вечерами, отказываясь отлипать даже на пару минут — отец тогда долго был дома, и им пришлось отложить визиты почти на три недели. Марго не нравится быть «малышом», но Мастеру он это прощает.
— Почему вы не пришли ко мне? Я мог бы помочь, — только и шепчет он, за эти два месяца успев тридцать три раза всё обдумать, понять и простить, но всё-таки желая знать ответ.
— Потому что ты бы ничего не исправил. Всё стало бы ещё хуже, если бы они узнали, что я был связан не только с ним, но и с тобой. Твой отец бы узнал.
— Так пусть узнает. Пусть все узнают, будь они неладны, только бы не заставляли вас уходить.
— Это не нам решать, Марго, не нам и не сейчас.
— Но вы можете хотя бы пообещать, — Марго поднимает голову и смотрит глаза в глаза, — пообещать, что никуда от меня не уйдёте? Хотя бы не предупредив. Я же с ума сойду.
— По тёмной Москве уже месяц-другой рыщут черти, — нараспев тянет Мастер вместо ответа, — бродят и ищут кого-то, не знаю кого…
— Вы же не хотите, чтобы весь город погряз во тьме?
— Не хочу, — коротко целует его Мастер. — Поэтому я обещаю больше не пропадать. По крайней мере, по собственному желанию.
Марго снова кусает его, кажется, теперь уже до крови, и это та клятва, что вяжет их крепче слов.
Первоутренним петухом вопит на буржуйке чайник.
Они оба не знают ещё, что всё это — только до следующей душной предлетней весны.