Archive of Our Own ^beta

Chapter Text

Вечер проходит в тишине. Дети не бегают, не кричат, не ругаются — разогревают на ужин заботливо приготовленное Вилой пюре, затем расходятся. Виндсонг сидит над бумагами, пока не начинают болеть глаза, а за окном не сгущается темнота, проходит по комнатам и желает каждому спокойной ночи. Вместе с Вилой квартира словно теряет душу — чувствовала ли она то же самое после смерти родителей? Виндсонг не хочет думать об этом, но думает.

— Нам просто нужно привыкнуть, — говорит она в пустоту, выходя в коридор. — Со временем все наладится.

На мгновение задерживается возле одной из дверей. Касается мимолетно ручки — и проходит мимо.

Сон не идет. Когда она выбирается из кладовки, доходит третий час ночи. Квартира погружена в сонную тишину — но вскоре до нее доносится какой-то тихий звук. Сначала ей кажется, что он идет из сынарника, но чуть позже она замечает, что дверь в комнату Вилы слегка приоткрыта.

— Эй? — шепчет она, заглядывая внутрь. — Кто тут?

Звук затихает. Что-то шебуршит в темноте, еле слышно скрипит кровать. Виндсонг продвигается вперед, ориентируясь лишь на силуэты предметов в льющемся из окна тусклом лунном свете. Аккуратно заправленная постель Вилы растрепана — сдвинут плед, под одеялом — маленькая горка.

Тихое хныканье, доносящееся изнутри этой горки, полностью укрепляет ее уверенность.

— Август? — бормочет она, огибая кровать и присаживаясь рядом. — Что такое, дружочек? Почему ты не спишь?

Горка дрожит под рукой. Она осторожно берется за край одеяла, но Август держит крепко.

— Тебе приснился кошмар? — пробует она еще раз.

В комнате повисает молчание — но спустя несколько бесконечно долгих мгновений ей все же отвечают:

— Я… я скучаю по Виле…

— Ох…

Я тоже, думает Виндсонг. Я тоже.

— Она всегда была тут, когда я приходил, и ч…читала мне сказку, и обнимала… А сейчас ее здесь больше нет…

Он снова начинает хныкать — тихо и жалобно, едва слышно, но у Виндсонг от этих звуков всегда радостного ребенка сердце болит так, словно туда вогнали раскаленную спицу.

— Она вернется, маленький… Она совсем скоро вернется.

Одеяло шуршит — Август прячется еще глубже. Его голос теперь, приглушенный, становится еще сложнее разобрать:

— Мама тоже сказала, что вернется, но она теперь далеко на небе, а мы лишь с камушком поговорить можем. Я не хочу… чтобы Вила тоже… стала камушком…

— Она не станет… Август, послушай, мне жаль, что так вышло с твоей мамой, но у Вилы все иначе. Она обязательно вернется, ладно? Ты мне веришь?

А вдруг нет, мелькает вдруг леденящая мысль. Вдруг нет — вдруг Август прав, и Вила тоже никогда не вернется, оставив после себя лишь холодный памятник? И никогда больше ее голос не прозвучит в этих сразу же опустевших стенах, никто не будет с улыбкой слушать детей за завтраком, черкая в своей тетрадке, никто не будет по вечерам напевать на кухне за готовкой, никто не включит заботливо в машине обогреватель и не зайдет в каждую комнату вечером, чтобы пожелать всем спокойной ночи…

Теплые пальцы, касающиеся ладони Виндсонг, быстрые нежные взгляды, скользящая по губам задумчивая улыбка — как это все может просто враз и навсегда исчезнуть?

Как Вила может исчезнуть после того, как поцеловала ее?

В горле Виндсонг встает болезненный ком, и, как ни старается, она не может его проглотить.

— Август, — почти шепчет она сипло, — дружочек, это не так. Мы позвоним ей завтра утром. Мы будем звонить ей и утром, и вечером, ладно?

Она не знает, кого успокаивает этими словами — Августа или же себя саму.

Горка вновь шевелится. Медленно, постепенно встрепанная светловолосая голова появляется из-под одеяла — его глаза влажно блестят на свету, и Виндсонг преисполняется щемящей мягкой нежностью.

— Правда? Мы сможем поговорить с Вилой?

— Конечно. А пока… Хочешь, я расскажу тебе сказку вместо нее? Ты не один, я здесь. Я никуда не денусь.

Август кивает. Виндсонг осторожно ложится рядом с ним — он прижимается ближе, утыкаясь головой ей в плечо, и затихает. Я вновь в постели Вилы, осознает она вдруг. Она спала здесь совсем недавно — прямо на этих подушках, на этой простыни. В своей чертовой комбинации. Вместе со мной.

— Виндсонг?..

Она откашливается, чувствуя, как горит лицо и дрожат пальцы. Сказка, напоминает себе, чтобы отвлечься от странных мыслей хоть немного. Сказка.

Она, на самом-то деле, не помнит ни одной сказки.

— Эээ… А что тебе Вила до этого рассказывала?

— Про козлят и их маму. И про Змея Горыныча. А еще про остров, где живут волшебные цифры.

Это звучит абсолютно бессмысленно.

— У меня будут… немного другие сказки, ладно?

— Угу, — бормочет Август полусонно. Виндсонг надеется, что он уснет раньше, чем она дойдет до настоящих бредней. — Спокойной ночи, Вила… ой, Виндсонг.

— Спокойной ночи, дружочек. Итак… однажды жила на свете одна девочка. Эта девочка рано покинула родительский дом, чтобы…

Она рассказывает про себя, переплетая правду и вымысел, добавляя фантастических деталей и убирая всю грязь. В истории героиня смело преодолевает беды и помогает людям, а не только себе одной. Август засыпает, уткнувшись лбом в ее руку, и грустное выражение наконец-то пропадает с его лица. Несколько минут она, замолчав, слушает, как он ровно дышит, затем осторожно убирает руку, целует его в лоб и закрывает глаза. Эта постель слишком приятная, чтобы вставать и по холоду возвращаться в кладовку.

На мгновение она позволяет себе представить, что с другой стороны спит Вила.

Свет из не задернутых штор деликатным кошачьим ходом скользит по груди Виндсонг, мелкими брызгами плещет прямо на закрытые веки. Она со страдальческим стоном переворачивается на бок и застывает, наткнувшись на что-то теплое. Вила, думает она волнительно, но потом вспоминает — нет, она уехала, она не может здесь быть. Открывает глаза — под боком мирно сопит, завернувшись в одеяло, Август.

Еще не выветрившийся запах Вилы окутывает со всех сторон, голова медленно наполняется воспоминаниями о вчерашнем вечере. Виндсонг чувствует себя почти осквернительницей. Что, если дети войдут? — стучит в висках навязчивая мысль. Почему-то ей кажется, что им это не понравится, и она сама не может понять, откуда взялась эта уверенность.

Дверь со скрипом распахивается, Виндсонг замирает, как вор на месте преступления. Стоящая в проеме растрепанная Нина зевает, щурясь, делает шаг внутрь. Ее взгляд скользит по Виндсонг, по спящему Августу.

— Ты что, обалдела совсем? Разлеглась тут без меня, — она подбегает к ним и бесцеремонно плюхается рядом. Август сонно ворчит.

— Прости, я не специально, я просто…

— Да прекрати загоняться, а, — в руках Нины мелькает телефон, и Виндсонг с ужасом видит на экране только что отправленное «@everyone ТРИ СЕКУНДЫ НА ПОЯВИТЬСЯ В СПАЛЬНЕ ВИЛЫ КОД КРАСНЫЙ». —

Никто не умрет от того, что ты один раз повалялась в нормальной кровати после нескольких месяцев ночевки на ящиках. Ты даже помидоры не передавила!

Виндсонг в ответ может лишь издать неопределенное бурчание. Возразить ей нечего, но внутренне она все равно не согласна — есть в ее глазах что-то необъяснимо кощунственное в том, чтобы лежать на кровати Вилы.

— Не один, — говорит непонятно когда проснувшийся Август. Нина щиплет его за нос — легко, играючи.

— Чего-чего?

— Не один раз повалялась, — повторяет Август, уворачиваясь от руки. Виндсонг обмирает. Нина заинтересованно поднимает брови. — С Вилой они тоже тут лежали ночью, я их видел. Перед тем, как она уехала. Вы играли?

Взгляды, направленные на нее, становятся почти обжигающими. Виндсонг хочется спрятаться под одеялом, как ребенку, словно это решит все проблемы.

— Вы… Серьезно? Уже? Вы встречаетесь? Почему я не знаю?! — Нина наваливается, хватает за руку. Голос дрожит от эмоций. — Когда? Как? Расскажи, ну расскажи! Но без… без вот этих вот подробностей в кровати, пожалуйста, я не уверена, что хочу знать, чем там с тобой по ночам занимается моя сестра. Иу.

— Нет, я…

— Я так обалдела, когда она тебя там поцеловала, так обрадовалась за вас, а теперь, получается, это уже и не первый поцелуй даже?

— Подожди, мы…

— Как давно вы вместе? Кто первым признался? Боже мой, никогда вас не прощу, тихушницы, даже не рассказали ничего!

— Нина, — мучительно стонет Виндсонг, прикрывая горящее лицо свободной рукой. — Нин, нет! Нет! Все не так!

Внутрь комнаты вваливаются Петя и Даня. Глаза Нины сверкают, он открывает рот — Виндсонг зажимает его ладонью, обхватив ее за шею и наклоняя вниз. Она брыкается, пытаясь вырваться, вопит что-то невнятное.

— Молчи, — шипит Виндсонг, задохнувшись, когда та локтем случайно заезжает ей в солнечное сплетение. — Молчи! Ничего не было! Между нами! С Вилой! Ничего!

— Мммм, — емко отзывается Нина из-под ее руки. — Ммммм!

— Ого, у вас тут весело! — Даня заползает на постель и тыкает сестру в ребра. Та яростно пытается пнуть его, но ногу перехватывает подоспевший Петя. Август, хихикая, присоединяется тоже, пытаясь пощекотать Видсонг, и так они вошкаются кучкой, путая простыни и скинув одеяло на пол, пока не выдыхаются. Аккуратно заправленная ранее кровать Вилы теперь похожа на поле боя, но дети выглядят счастливыми, и Виндсонг позволяет себе тоже отбросить чувство вины и улыбнуться им.

Нина не говорит при всех о ней и Виле, усвоив урок, но многозначительно глядит прямо в глаза, намекая, что тема себя не исчерпала, и Виндсонг лишь вздыхает в ответ. Они разговаривают о мелочах, развалившись — Нина и Август под боком с обеих сторон, Петя на коленях головой, Даня на животе — затем все вместе заправляют постель заново и идут на кухню.

— Каша? — спрашивает Виндсонг.

— Блинчики, — отвечает уверенно Август.

— Может, закажем пиццу? — предлагает Даня с надеждой. Виндсонг щелкает его по лбу.

— Вила убьет меня, когда вернется, если я разбалую вас еще сильнее.

В итоге они останавливаются на блинах. Виндсонг и на треть не так хороша в готовке, как Вила, но искренне старается, и дети съедают все, даже первые подгорелые.

— Кстати, — замечает Петя между делом, — ты же можешь и дальше спать в комнате Вилы. Лично мне прям неловко думать, где именно ты ночевала до этого, блин, ты же не Гарри Поттер.

Август хихикает — в семье главный фанат именно он. Виндсонг вытирает его испачканные в варенье щеки и придвигает табуретку поближе к столу.

— Ну, а чем не волшебница, — поддразнивающе замечает Нина. Она ест блины без всего, словно это может спасти от лишних калорий, но на варенье поглядывает почти с завистью. — Она смогла очаровать Вилу, а это та еще магия.

Виндсонг честно старается не обращать внимания на подначки, но на этот раз не выдерживает — слишком приятно звучит сказанное:

— Почему это магия?

Нина тщательно прожевывает, прежде чем ответить, и теперь ее голос звучит серьезно и немного печально.

— Потому что Вила с того самого дня, когда не стало мамы и папы, так ни разу ни с кем не позволила себе сблизиться. К ней многие подкатывали, подарки дарили, все такое. И парни, и даже девушки. Отцы детей из класса, например, и это ее злило, потому что большая часть из них были женаты. Она вообще ни на кого не смотрела, и я даже боялась, что она до конца так и останется одна. А потом появилась ты — и ее как подменили. Как по щелчку. Ни разу ее такой не видела.

Виндсонг чувствует, как по лицу разливается предательский румянец, и опускает взгляд, вороша вилкой остатки блина. Ей нечего сказать, да и голос, кажется, намертво застревает где-то в груди, сжатый смесью смущения и странной, щемящей надежды. Неужели, думает она, неужели для нее я — действительно что-то особенное? Для Вилы… Эта мысль так волнующа, так хочется верить в нее, выбросив из головы вечные сомнения.

— Ладно, ребята, сменим тему. Кто сегодня по графику моет посуду?

Нина стонет. Петя и Даня делают вид, что не слышат, уткнувшись в тарелку. Август задумчиво шевелит губами.

— Сегодня суббота… моет Вила, — говорит он.

Повисает неловкая тишина. Виндсонг чувствует это кожей — беззвучная вибрация тоски.

— Ладно, сегодня посуду мою я, — твердо говорит она, нарушая тягостное молчание. — Потому что я теперь здесь главная, а главные, как известно, имеют право менять правила. Или вы хотите оспорить мое главенство?

Даня приподнимает голову, с интересом глядя на нее.

— А можно оспорить? — уточняет он. — Например, в честном бою? Или в карты? Ты же сама говорила, что на корабле капитан…

— На корабле капитан — это я, — перебивает его Виндсонг. — И мое слово — закон.

После завтрака Петя и Нина собирают тарелки и убегают к себе следом за Даней, и вскоре из сынарника доносятся звуки компьютерной игры. Август приносит на кухню бумагу и карандаши. Закончив с посудой, Виндсонг подходит к окну: за стеклом серо и ветрено — типичная зимняя суббота.

Она оборачивается и хмурится — вместо рисования Август сидит, уставившись в пустоту и бесцельно водя пальцами по чистой странице.

— Дружочек? — тихо зовет Виндсонг, подходя ближе. — Что-то не так?

Он медленно качает головой, не глядя на нее.

— Не хочется.

— Не хочется рисовать? — уточняет она, садясь рядом на корточки. — А что случилось? Ты же так любишь рисовать.

Он пожимает плечами.

— Без Вилы… не интересно. Она всегда смотрит и говорит, что красиво, а теперь… не хочется.

— Ох… Понимаешь, — начинает она, подбирая слова с осторожностью сапера, — Вила… она сейчас, наверное, тоже скучает по нам, по тебе, и она была бы так рада, если бы ты показал ей много новых рисунков, когда она вернется. Чтобы она увидела, какой ты молодец, как ты старался, даже когда ее не было рядом.

Он молчит, все так же глядя в сторону.

— А давай нарисуем ей письмо? — предлагает Виндсонг, отчаянно пытаясь найти выход. — Нарисуешь, как мы тут живем, и мы отправим его. Ей очень понравится.

Август переводит взгляд на альбом. Пальцы сжимают край листа.

— Правда понравится?

— Конечно. Она будет самым счастливым человеком на свете. А еще ей станет не так одиноко.

Он тянется к коробке с фломастерами, и у Виндсонг отлегает от сердца.

Позже она старательно фотографирует каждый рисунок Августа. Он комментирует их с важностью художника, объясняя, какая фигурка кого изображает и почему у Вилы на рисунке такое длинное-предлинное платье. Затем приходят за йогуртами Петя и Даня и, забыв про утренний спор, вместе придумывают смешные подписи каждому рисунку. Отправляя фотографии на номер Вилы, Виндсонг пишет всего одну фразу: «соскучились».

После обеда она уезжает по делам, оставляя детей одних и надеясь лишь, что вернется в целую квартиру. После возвращения, убедившись, что дети заняты кто чем, она осторожно проходит в комнату Вилы, прикрывая за собой дверь, и находит ту самую книгу — самодельный подарок четвертого класса, который ей не так давно показывали в тишине кухни.

Она присаживается на край кровати, бережно взяв ее в руки, открывает наугад и сразу же видит одну из фотографий, которые Вила так спешно перелистывала. Снимок сделан, судя по всему, во время турпохода — Вила с волосами, забранными в небрежный хвост, сидит на огромном валуне у реки и смотрит куда-то вдаль, на залитый золотым закатным светом горизонт, на ней простая футболка и потертые джинсы. Виндсонг сжимает страницу так, что пальцы белеют, смотрит на эту улыбку, на это лицо и чувствует, как разливается щемящая, горьковатая нежность. Как же хочется ей сейчас залезть внутрь фотографии, сесть рядом, дотронуться до ее руки, спросить, о чем она тогда думала, о чем мечтала…

— Подглядываешь? — раздается тихий голос.

Она подскакивает, едва не уронив книгу, и оборачивается. В дверях, прислонившись к косяку, стоит ухмыляющаяся Нина.

— Я чуть инфаркт не получила!

— Да ладно тебе, — Нина плюхается на кровать рядом и вытаскивает книгу из ее оцепеневших пальцев. — Дай-ка сюда.

Она открывает еще одну фотографию — смеющаяся Вила в окружении детей, — и проводит пальцем по беззаботному лицу сестры.

— Красивая, правда? — тихо говорит она. — Иногда я на нее смотрю и думаю, как же сильно она заслужила спокойную и счастливую жизнь.

Виндсонг молча кивает.

— А вот смотри, — Нина перелистывает несколько страниц. Здесь Вила чуть старше, в строгом платье, стоит у школьной доски, но на лице у нее все еще играет та самая, почти неуловимая улыбка. Кто-то из детей подрисовал ей корону. — Она тогда ночами не спала, все планы уроков писала. Боялась, что не справится.

Она листает дальше, и Виндсонг сдвигается ближе, жадно впитывая каждую деталь, каждое изображение. Вот Вила на школьном спектакле, переодетая каким-то лесным духом с венком на голове, вот она засыпает за столом в учительской, положив голову на стопку тетрадей, вот она кормит с руки бездомного щенка за углом школы — кадр явно снят украдкой из-за дерева.

— Ее все любят, — шепчет Виндсонг, не в силах оторвать взгляд.

— Не все, — поправляет Нина с присущим ей цинизмом, — но многие.

На следующей фотографии Вила в легком сарафане обнимает за плечи двух девочек. Рядом с фото — вклеенный листок в клетку, испещренный неровным детским почерком.

«Вила Николаевна, я вас никогда не забуду. Вы научили меня не бояться говорить вслух. Спасибо вам за всё. Ваша Лена».

Виндсонг представляет эту Лену — робкую, тихую, — и Вилу, разглядевшую в ней что-то, помогающую это откопать. Это так на нее похоже — видеть в каждом угольке скрытый алмаз и терпеливо, слой за слоем, освобождать его на свет.

Разве с ней она не сделала то же самое?

— О, а это вообще шедевр, — Нина останавливается на развороте, где вместо фото детский рисунок — Вила изображена в виде супергероини в плаще, в одной руке у нее указка-меч, попирающая гору крючковатых цифр с зубастыми ртами, а другую она протягивает маленькому человечку, тонущему в черном море. — Это нарисовал мальчик с жуткой дислексией, все над ним смеялись, а она после уроков сидела, буквы с ним как с первоклашкой выводила.

«Спасибо, что спасли меня от чудовищ».

— Да уж, — хрипло отзывается Виндсонг. — С чудовищами она справляется мастерски.

Нина мягко тыкает ее в бок и смеется. Они листают дальше, любуясь каждой фотографией, и вскоре добираются до страниц с коллажами из детских сочинений, вырезок, смешных цитат, которые ученики подписали как «золотые изречения Вилы Николаевны». Виндсонг читает вслух и поначалу смеется, но смех постепенно затихает — умение Вилы во всем найти светлую сторону, подбодрить, не унижая, превратить провал в шутку, а шутку — в повод задуматься, кажется ей почти мистическим.

— Ей очень подходит ее работа, — замечает она. Нина кивает.

— Я бы с ума сошла работать с детьми. Даже одноклассники уже бесят.

Они перелистывают еще несколько страниц, хихикая и комментируя.

— Ого, это стихи? — написанными разными почерками на вырванных из тетради листочках и аккуратно вклеенные, они выглядят немного хаотично, но странно мило.

Когда за душой — тяжелый груз,
И кажется, ты один на один со всей планетой,
Я знаю, куда мне нужно. Я знаю — я нужен там,
Где в кабинете, заваленном бумагами, пахнет чаем и летом.
Саша Д., 4 «Б»

Рисуем мы и краску льём,
И в кабинете №32
Под вашим крылом
Мы становимся счастливей!
Артем М, 4«Б»

Белый лист.
Тишина.
Кисть в руке — неспроста.
Взгляд её — добрый, ясный, простой —
Превращает
Меня
В
Героя.

Подписи нет — только маленький желтый отпечаток пальца.

— Это кто?

Нина пожимает плечами.

— Кто-то оригинальный, судя по всему.

Вы нам не просто дали кисть и краски,
Чтобы малевать домики и сказки.
Вы научили видеть в сером дне
Игру ярких теней на стене.
Маша Ф., 4 «Б»

— Господи, — Виндсонг сжимает переносицу, чувствуя, как предательски щиплет в носу. — Это это безумно мило… и немножко по-дурацки.

— Ага, — улыбается Нина. — На самом деле, вполне неплохо, я раньше в сто раз хуже писала.

— Ты пишешь стихи? — изумилась Виндсонг. Она ни разу не видела ее за подобным занятием.

— Не, сейчас уже нет.

— Почему?

— Ну, просто перенравилось. Уже не интересно.

Они доходят до конца книги — там общая фотография и лист, на котором каждый ученик оставил свою подпись и нарисовал маленький символ: кто-то солнышко, кто-то сердце, кто-то кораблик, — а посередине крупными, старательно выведенными буквами красуется:

«ВИЛА НИКОЛАЕВНА, МЫ ВАС ЛЮБИМ, НЕ ЗАБЫВАЙТЕ НАС!».

— Ох, черт, — бормочет растроганная вконец Виндсонг и торопливо вытирает глаза.

— Эй, — Нина кладет руку ей на спину. — Да ладно тебе. Чего ты?

— Не знаю. Просто… смотрю на все это и понимаю, как мне повезло с ней познакомиться. Они ее так любят, и я… я просто…

Она не может договорить. Слова «я тоже ее люблю» горят на языке. Пальцы Нины слегка сжимают ткань ее футболки.

— Однажды она просила меня не рассказывать при вас про мое прошлое, — вдруг вырывается у Виндсонг совершенно не к месту. — А я вот сижу и листаю ее прошлое без спроса.

— Твое прошлое, если честно, местами стремное, — безжалостно, но беззлобно констатирует Нина. — И сомневаюсь, что она это прям всерьез сказала. А вот это… — она хлопает ладонью по книге, — она и сама тебе показывала. То, что ты сейчас тут ревешь над детскими каракулями, только подтверждает, что она не зря это сделала.

Она закрывает книгу и кладет на тумбочку. Золотые буквы на обложке на мгновение ловят лучик света, пробивающийся сквозь занавеску.

— Ладно, хватит копаться в старых фото, пойдем лучше, вон, чаю попьем.

Ближе к вечеру Петя и Даня с загадочным видом зовут ее в сынарник и суют в руки джойстик. Любопытная Нина заскакивает следом, но ей джойстика не достается.

— Если сможешь меня победить, — говорит Даня самоуверенно, — то я завтра сделаю домашку без гдз.

— Ого, вот это условия, — поднимает брови Виндсонг. — А ничего, что ты и так без гдз делать будешь?

— Да ладно тебе! — ноет он и тут же меняет стратегию, — Тогда так: если я выиграю, то я смогу делать домашку c гдз.

— Это нечестно, я не умею играть.

— Да там ничего сложного! Кнопки понажимать!

— А я посмотрю, — радостно добавила Нина, — Мне всегда нравилось зрелище, когда взрослые адекватные люди превращаются в орущих первоклассников.

Разумом Виндсонг понимает, что совершает какую-то страшную ошибку, но любопытство исследователя и нежелание выглядеть трусихой вырываются изо рта согласием раньше, чем она успевает все как следует обдумать. Петя и Даня хлопают друг друга по ладоням — кажется, тут зрел коварный заговор.

— Так, тебе даю Скарлет. Она у нас нуб-френдли, не имба, но и не низкотирник, комбо несложные.

Она моргает.

— Прости, что?

— Ну, комбинации ударов! Чтобы фаталити сделать, нужно сначала удержать R2 и дважды вперед-круг…

Он говорит на каком-то тайном языке, и Виндсонг чувствует себя так, будто пытается прочитать древние руны без перевода.

— Ладно, — перебивает она его. — Просто скажи, как бить.

— Так я это и делаю! Тут все просто!

«Все просто» оказывается самой большой ложью в мире. Раунд начинается, и персонаж Дани, какой-то лысый колдун с горящими руками, тут же исчезает в облаке дыма.

— Где он?

— Скрытая атака! — орет Даня, его персонаж материализуется у нее за спиной, и Скарлет бессильно бьется в воздухе под атаками, не успевая даже поставить блок. — Вот тебе джаггл!

— Что за чиззинг, Даня, — хохочет Петя.

— Что ты несешь?! — кричит Виндсонг, яростно тыча во все кнопки подряд. Её персонаж случайно совершает какое-то вращение с мечом и отбрасывает колдуна. Она удивляется этому даже сильнее.

— О!

— Ничего, — бормочет Даня, — щас я…

Он опять говорит какие-то незнакомые слова, колдун поднимается, на секунду загорается синим светом и с дикой скоростью несётся на неё.

— Это еще что за хрень? — возмущается Виндсонг, пытаясь увернуться. Разумеется, она не успевает.

— Давай, давай, заканчивай ее!

На экране возникает кровавое «FATALITY». Колдун Дани торжествующе потрошит бедную Скарлет. Виндсонг откидывает геймпад и смотрит на свои пальцы так, будто впервые их видит.

— Я… я ничего не поняла.

Даня сияет и снова разражается целой тирадой незнакомый ей терминов. Виндсонг смотрит на него со священным ужасом. Неужели Вила тоже все это знает?

— Ладно, — она снова берёт геймпад. Это не может быть сложнее лей-линеологии, она взрослая и аспирантка с высшим образованием, в конце концов! — Объясни, как снова сделать то, что я сделала.

— Сделала что, проиграла? — ухмыляется Даня. — Да без проблем.

Виндсонг пихает его в бок, и он картинно кряхтит.

— Она меня избивает!

— Просто покажи мне, как, эээ… дать в бубен.

Даня закатывает глаза.

— Фу, что за бумерские словечки.

Они играют еще около часа — Виндсонг побеждает всего один раз, но искренне этому радуется.

— Я все равно почти всегда выигрывал, — заявляет Даня, — значит, по условию нашего спора, гдз быть. Или ты не держишь свои обещания?

— А кто сказал, что я это обещала? — сладким голоском уточняет Виндсонг. — Ты слышал от меня такое слово?

Даня смотрит на нее так, словно она только что на его глазах разломала его же компьютер.

— Ты… Эй, так нечестно!

— Спорить на победу в игре, в которую я не умею играть, тоже нечестно.

Мальчишки переглядываются. Петя важно кивает, подтверждая слова Виндсонг, будто не он совсем недавно поддерживал брата. Теперь Даня смотрит волком уже на него и открывает рот, но никто так и не узнает, что он хотел сказать, потому что звонит телефон. Радуясь возможности избежать ссоры, Виндсонг хватает его и замирает.

— Кто там? — они замечают ее изменившееся выражение лица и подбираются поближе. Нина, первой увидевшая подпись, ахает.

— Ребята, это…

Виндсонг проводит пальцем по экрану и подносит трубку к уху.

— Алло?

Голос с той стороны слабый, пробивающийся сквозь шелест и помехи, доносится как с другого края света.

— Привет. Это я.

— Вила, — выдыхает она, и дети, сгрудившись вокруг, стараются уловить каждый звук. — Ты где? Как ты? Все в порядке?

— Да, все… нормально. Еду еще. А вы как?

— Я тебе рисунки нарисовал! — выкрикивает Август, прижимаясь к Виндсонг так близко, что она чувствует дрожь его маленького тела. — Ты видела, видела?

— Видела, — Виндсонг может представить, что она улыбается. — Ты молодец, очень красиво.

— А я за контрольную пятерку получил!

— А я Виндсонг в игре победил!

Виндсонг молчит, позволяя им выплеснуть весь поток новостей, даже самых маленьких и глупых. Вила тихо смеется — устало, но тепло.

— Я по вам очень скучаю.

— Мы тоже, — хором отвечают дети.

— Мы все, — тихо добавляет Виндсонг, сжимая телефон так, что костяшки белеют.

— Виндсонг, — зовет Вила после короткой паузы. — Спасибо тебе за то, что заботишься о них.

— Не за что. Ты не волнуйся, у нас все хорошо.

— Мы отъезжаем от станции, связь плохая. Я позвоню попозже, ладно? Берегите себя, я вас люблю!

Они кричат ей в ответ то же самое, перебивая друг друга, и Вила снова тихо смеется, прежде чем связь окончательно прерывается.

Воцаряется тишина. Август первый нарушает ее, дергая Виндсонг за рукав.

— Она позвонила, значит, она не стала камушком.

— Я же говорила, — Виндсонг рассеянно, почти на автомате гладит его по волосам. Рука все еще дрожит. — Она просто далеко, но обязательно вернется.

Нина качает головой, глядя почти растерянно.

— Жесть, я как будто, знаете, вот только сейчас полностью осознала, что она далеко. Что не на работе, не вернется вечером или завтра, а прям, ну… далеко.

День проходит быстро, наступает вечер. Когда раздается звонок в дверь, Виндсонг, перепачканная мукой и с ножом в руке — они с внезапно вписавшейся от скуки Ниной пытались приготовить картофельный пирог как у Вилы, но процесс напоминал скорее битву, а не готовку, — замирает на секунду. Сердце предательски екает: а вдруг это она? Вернулась?

Они с Ниной переглядываются.

— Еще рано.

— Точно, — соглашается она со вздохом и, вытерев руки о полотенце, идет открывать.

В глазке — знакомый хмурый силуэт.

— Мать твою, — беззвучно шепчет Виндсонг и на мгновение закрывает глаза, собираясь с духом, прежде чем щелкнуть замком.

— Я пришел посмотреть, все ли в порядке, — говорит Евгений без предисловий.

— Ага, — бормочет она без энтузиазма и отступает на шаг, пропуская его внутрь и ощущая себя сторожем у ворот чужой крепости.

— Здрасьте, дядь Женя, — выглядывает из кухни Нина. — Мы все живы, нас не съели, если что.

Он тяжело ступает по полу, снимая ботинки с той же обстоятельностью, с какой, вероятно, делает все в жизни. Пальто пахнет холодом и табаком. Он оглядывает прихожую, и Виндсонг ловит себя на том, что взгляд автоматически следует за его взглядом, выискивая разбросанные вещи, которых, к счастью, сегодня нет.

Он заглядывает на кухню, оценивая перепачканный мукой стол и кивая Нине, проходит до сынарника, где мальчишки даже играть перестают при виде его. Возвращается обратно в прихожую.

— И куда это ее вдруг понесло? — спрашивает внезапно с легким недовольством. — С работы сорвалась, детей оставила… На кой черт понадобилось бросать все и уезжать? Какая еще работа могла найтись так внезапно и в таких условиях?

Вила не сказала ему, понимает Виндсонг. Старый вдруг семьи не знает — но зато знает она. Эта мысль — что их связывает незримая нить доверия, — греет душу сладким теплом.

— У каждого бывают свои обстоятельства, Евгений, — она переступает с ноги на ногу, скрещивает руки на груди, стараясь выглядеть увереннее. — Вила взрослый человек, и если она решила, что нужно ехать, значит, на то есть серьезная причина. Она не бросила бы детей просто так, ты же сам это знаешь.

— Серьезная причина, — повторяет он медленно с недоверием. — Внезапная. Ни с того ни с сего. И ты, выходит, в курсе этой серьезной причины?
Виндсонг, не моргая, встречая его взгляд.

— Я в курсе, что Вила принимает только те решения, за которые готова нести ответственность. И что она всегда ставит благополучие детей на первое место. Всегда.

Евгений издает короткий, похожий на покашливание звук. В его глазах нет злобы — усталое, привычное раздражение, смешанное с неким подобием снисходительности.

— Ладно, — говорит он, разворачиваясь к выходу. — Ладно.

Наклоняется, чтобы надеть ботинки, и его движения все так же медлительны. Ну быстрее, думает Виндсонг нетерпеливо, разделяя эту мысль со стоящей на пороге кухни молчаливой Ниной.

Дверь закрывается с тихим щелчком, и с облегченным выдохом Виндсонг прислоняется лбом к стене, закрывая глаза.

— Я как будто какую-то правительственную проверку прошла.

— Есть такое, — соглашается Нина.— Но ты классно держалась. «Вила принимает только те решения, за которые готова нести ответственность» — ух, звучит сильно.

— Ну, это же правда, — пожимает плечами Виндсонг, запирая дверь. — Честно, я не помню в своей жизни людей ответственнее, чем она.

Перед сном она вновь уделяет время работе — устраивается за столом в комнате Вилы, уткнувшись в карты, и кончик карандаша замирает над очередной точкой на листе— аномалией, которая не поддается никакой логике.

В дверь стучат. Она поднимает голову и замечает в проеме мордашку Нины.

— Я ненадолго, — говорит та. — Хотела кое-что спросить.

— Вперед.

Нина проходит, закрывая дверь, и присаживается на постель, подбирая под себя длинные ноги. Она худая и высокая, думает Виндсонг отвлеченно — возможно, будет выше Вилы, когда вырастет.

— Я вдруг подумала, что… — она внезапно мнется, — ну, ты же из Москвы, правильно?

Виндсонг кивает.

— А Раяшки — это вообще не Москва.

— В курсе, дорогая. Сложно не заметить.

— Ну вот, — вздыхает Нина, — получается, тебе тут, наверное, жутко скучно и все такое.

— Ты меня выгоняешь из города или что?

На мгновение она выглядит почти испуганной.

— Наоборот! Я к тому, что, ну… Твоя эта наука и так далее, это все ведь не может долго продолжаться, у нас тут даже изучать нечего. Получается, когда совсем нечего будет делать, ты уедешь? А… как много еще можно изучить в Раяшках?

Стул скрипит, когда Виндсонг разворачивается к ней лицом, укладывая руки на спинку.

— Ты не хочешь, чтобы я уезжала?

— Никто не хочет, — тихо отвечает Нина. — Сейчас, когда Вилы нет, я представила вдруг, что потом она вернется, но уедешь ты, и мне вдруг так тоскливо стало, веришь? Как будто твой отъезд по степени катастрофичности уже стоит наравне с ее. Как будто ты тут вообще всегда была.

Она смотрит на Нину — на эту девочку, пытающуюся казаться взрослой, но сидящую сейчас, сгорбившись, с незащищенным и тоскливым выражением на лице. Откровение как подвиг, ее болезненная искренность колет.

— Мы все пытаемся себя готовить, — признается Нина. — говорим: «ну, она умная, крутая, ей тут делать нечего, она уедет, это нормально», но на самом деле мы хотим, чтобы ты осталась навсегда. Это эгоистично, да?

— Я тоже этого хочу, Нин. Не знаю, как это возможно, не знаю, как все сложится, но я тоже хочу этого.

— Но ты же не останешься, — шепчет та. — Ты не можешь остаться, потому что Раяшки — это тупик для таких, как ты. Здесь нельзя стать знаменитым ученым. Ты же этого хотела?

Вопрос, заданный с такой детской прямотой, бьет точно в цель. Она и сама задает его себе по ночам, глядя в потолок кладовки. Что она оставит после себя?

— Я уже не знаю, куда бежать и за что хвататься, — честно признается она. — Всю жизнь мне казалось, что мое призвание — это лей-линии, что счастье — это открытия, но оказалось, что счастье еще и когда ты идешь по улице, а тебе кричат «привет!» с трех разных сторон, или когда везешь машину, полную орущих детей, и сердишься на них, а на самом деле боишься расплакаться от того, как сильно они тебе дороги, и все это как-то между собой сложно сочетается.

Она замолкает, глядя, как по лицу Нины пробегает дрожь, как она сжимает губы. Эта искренняя привязанность — дар, который Виндсонг не ожидала получить, груз, который она готова нести, и сокровище, которое она внезапно боится потерять.

Она встает со стула. Пружины кровати мягко вздыхают.

— Я не могу пообещать тебе, что просто возьму и останусь навсегда, это было бы неправдой. У меня там… работа, учеба, обязательства… — слова «работа» и «обязательства» звучат так пусто и бессмысленно в сравнении с тихим «никто не хочет», которое только что прозвучало, но она продолжает: — Да, моя работа важна для меня, но вы не менее важны. Я что-нибудь придумаю, ладно?

— Правда?

Напряженные плечи Нины наконец расслабляются. Та откидывается спиной на подушки, и Виндсонг делает то же самое — они лежат рядом, плечом к плечу, глядя в потолок.

— Не делай как Вила, дай нам время подготовиться, когда решишь уехать, окей? И еще… дай нам шанс уговорить тебя остаться.

Виндсонг поворачивает голову и смотрит на ее профиль, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на щеки.

— Хорошо. Я обещаю.

Потом она переворачивается на бок, лицом к Нине, и та, словно дождавшись этого жеста, делает то же самое.

— Спасибо за откровенность, это ценно для меня. А сейчас иди-ка сюда.

Нина на секунду замирает, не решаясь, а потом резко и порывисто прижимается к ней, утыкаясь лицом в плечо. Она уже не маленькая девочка, но в этот момент кажется Виндсонг совсем крошечной.

— Спасибо, что поговорила со мной. Это было очень смело.

Нина лишь тихо вздыхает в ответ, но ее объятия становятся немного крепче.

Этой ночью она читает сказку на ночь им всем.

Утром они завтракают вчерашним пирогом, немного подгоревшим на дне. Виндсонг смотрит на них: Даня и Петя что-то горячо обсуждают, Нина заплетает Августу косички, а он, сморщив нос, терпеливо переносит эту процедуру.

— Что насчет воскресного плана? — спрашивает Петя, прервав спор, и Виндсонг вздыхает. План, конечно. Вила всегда составляет планы на выходные — поход в парк, генеральная уборка, совместный просмотр фильмов.

— План есть. Первый пункт: убраться в сынарнике, я там вчера чуть не сломала ногу об какой-то лего-замок.

Даня стонет.

— Ты злая! Ты хуже Вилы, Вила в воскресенье разрешает валяться до обеда.

— Вилы пока нет, — парирует Виндсонг. — Значит, правила устанавливаю я, и мое правило — нельзя жить в хлеву, особенно если в этом хлеву спят три человека.

Сынарник и впрямь походит на поле боя после особенно кровопролитной битвы: игрушки, книги, детали конструктора, футболки — все это образует многослойные залежи культурного слоя.

— С чего начинаем? — скептически осведомляется Петя, пиная машинку.

— С пола. Все, что на полу — либо на место, либо в корзину для белья, либо в мусор. Ничего сложного, правда?

Они принимаются за работу с видом обреченных, но вскоре ворчание сменяется привычными перепалками.

— Дань, это твои носки? Они под кроватью, кажется, сами эволюционируют и вот-вот обретут сознание.

— А это чья зубная щетка на столе? Она вообще используется по назначению?

— Кто сложил мои карточки в стопку с комиксами? Я их неделю искал, я вас убью!

— Я думал, ты их увидишь!

Она вытирает пыль с подоконника, когда до нее доносится приглушенный спор Пети и Дани.

— …просто говоришь, чтобы выпендриться, — шипит Даня. — Ты вообще ничего в этом не понимаешь.

— Понимаю достаточно, чтобы знать, что твоя тактика дурацкая, — парирует Петя. — Просто бежишь за всеми и удивляешься, когда падаешь с обрыва.

— А ты сидишь в засаде и боишься высунуться! Трус!

Виндсонг вздыхает и оборачивается. Они стоят друг напротив друга, красные от злости.

— В чем проблема?

— Он считает, что я неправильно играю! — возмущенно заявляет Даня.

— Потому что это так! Он не следит за ситуацией вообще, просто долбится лбом как баран!

— Зато я хотя бы что-то делаю, а не прячусь в кустах как какой-то…

— Это называется думать, но ты таких слов не знаешь!

— Мальчики, — голос Виндсонг звучит тише, но как-то так, что они оба замолкают. — Есть множество стратегий, и ни одна не является единственно верной. Тебе нравится думать, тебе — действовать, и этом нет ничего плохого.

Петя хмурится:

— Но он проигрывает!

— А ты выигрываешь? — мягко спрашивает Виндсонг.

Он смущенно замолкает.

— Иногда. Не всегда.

— Вот видишь. Вся разница в том, что ты получаешь удовольствие от процесса обдумывания, а Даня — от процесса действия. Вы просто играете в разные игры на одном экране, тут важно уметь это все правильно комбинировать, работая в команде, но пока вы ругаетесь, у вас вряд ли получится.

Она отходит, оставляя их в легком недоумении, и спор, кажется, иссякает сам собой. Спустя несколько минут она слышит, как Петя негромко говорит:

— Ладно, давай обдумаем новую стратегию. Может, я чего-то не понимаю.

— Ну тогда просто скажи мне, куда бить.

Виндсонг улыбается про себя. Маленькая победа.

Вскоре к ней подходит Август с новым рисунком. На этот раз на ней изображена их машина, а рядом — все они, включая Виндсонг, с улыбками до ушей.

— Смотри, — он торжественно протягивает ей листок. — Это мы едем встречать Вилу.

— Красиво, Август. Она обязательно обрадуется. А почему машина такая большая?

— Это чтобы влезли все мы и подарки.

— Подарки?

— Ну да… У меня в классе ребята рассказывают, что когда их родители куда-то ездят, то привозят подарки. Вила тоже привезет, да? Нас много, подарков, наверное, тоже будет много, вдруг они в маленькую машину не влезут.

Виндсонг открывает рот и закрывает его, не сразу находя, что на это ответить.

— А… какой подарок ты хочешь? — спрашивает она осторожно. Август издает задумчивый звук.

— Хочу конструктор, как у Пети, только большой. Он мне его собрать не дал.

— Ты бы детальки потерял, — отзывается Петя тут же. — Какой тебе большой конструктор, надо с маленького начинать!

— А еще хочу много-много карандашей, — добавляет Август, еще немного подумав. — Так много, чтобы они в пенал не влезали — всяких разных цветов!

Виндсонг невольно улыбается. Такие милые и простые детские желания.

— Я запомню. А теперь давай-ка поможем ребятам с уборкой, ладно?

— Пол чист, — объявляет Петя, с некоторым удивлением оглядывая залысину на ковре, которую никто не видел уже несколько месяцев. Виндсонг молча указывает на заваленный стол. Пока Август с серьезным видом складывает свои рисунки и раскраски, коих хватило бы на целую галерею, Нина, взяв на себя роль судьи, решает судьбу сомнительных предметов:

— Этот одноногий солдатик? Выбросить. Что за блестящая палочка? Выбр… Ой, нет, это моя заколка, отдай!

Петя и Даня показывают Виндсонг ящик со старыми монетами, билетиками из кино и прочими «сокровищами».

— Вила сказала, что это на память. Потом, мол, приятно будет перебирать и вспоминать, когда вырастем.

— Думаю, личные дневники некоторые ведут примерно для того же, — кивает Виндсонг.

— Главное, чтобы он дожил до этого момента, — вздыхает Петя.

— А что будем делать потом? — спрашивает Нина во время обеда, облизывая палец.

— Настолки! — тут же предлагает Петя. — Только не в «Дурака», надоел.

— А давайте в «Дженгу»! — оживляется Даня.

— Ты ее всегда заваливаешь!

— Не всегда!

— Ребята, — говорит Виндсонг, прерывая спор. — А не хотите в «Монополию»?

Она помнит, как Вила как-то вечером рассказывала, что играла в нее с родителями. Дети с интересом смотрят на нее — эту игру Вила доставала редко.

— Ты умеешь? — спрашивают они в ожидании какой-то очередной безумной истории, и она их не разочаровывает:

— В студенчестве мы играли на что угодно, только не на деньги: на последнюю шоколадку, на очередь в душ, на то, кто будет мыть пол в общаге… Однажды я три недели ходила в душ только в пять утра из-за проигрыша.

Август радостно хлопает:

— А можно мы будем играть на мои носки? У меня их много.

— НЕТ! — хором кричат остальные.

Она объясняет правила — как можно проще — и раздает стартовые деньги. Август с первых же ходов начинает скупать все подряд, радостно расставляя маленькие домики.

— Ты должен мне пять! — с крайне важным видом говорит он попавшему на его улицу Пете. Петя насмешливо фыркает, но послушно платит.

Даня бросается в авантюры, то богатея, то оказываясь на грани банкротства.

— Слушай, — шепчет он Виндсонг. — Я тебе отдам вот эту улицу, а ты мне — электрическую компанию. Мы же друзья?

Виндсонг качает головой, пряча улыбку.

— Что мне делать с твоей улицей, она мне никуда не упала.

— Ну блин! — он откидывается на спинку стула, но тут же оживляется, с тройным удовольствием собирая арендную плату с Нины.

Каждый ход Пети занимает минуты две: он внимательно изучает свою кассу, карточки, что-то бесконечно оценивает, и только потом с глубокомысленным видом совершает бросок.

— Так, если я куплю тут дом, а Нина попадет на мое поле с вероятностью 12,5% в следующие два хода…

Нина стонет.

— Мы такими темпами до утра играть будем!

Она не спешит скупать все подряд, а копит деньги, выжидая — когда на аукцион выставляется дорогая улица, она поднимает ставку с таким холодным взглядом, что Даня отступает.

— Ладно, забирай, — ворчит он. — Нечестно, у тебя денег куры не клюют.

— Это называется финансовая стабильность, — парирует Нина. — Надеюсь, вы поскорее на нее попадете!

Виндсонг смотрит на свои скромные сбережения:

— Если попаду я, то точно вылечу.

— На то и расчет.

Петя попадает на «налог на роскошь» и с возмущением отсчитывает деньги.

— Ненавижу эту карточку! Совершенно нелогично — почему я должен платить, если у меня еще даже нет отелей?

Нина сладко улыбается:

— А ты думал, капитализм справедлив?

— Коммунальное хозяйство в моих руках! — торжественно объявляет Даня, купив водопровод, на что Петя лишь закатывает глаза:

—Если кто-то попадет на твой водопровод, ты получишь сумму гораздо меньше, чем если бы у тебя было две коммунальные компании, а электричество у Виндсонг. Так что было бы чему радоваться.

— Знаешь, как говорят: без воды — ни туды и ни сюды. Я всем отключу воду.

— Ты и нам отключишь? — испуганно бормочет Август. Виндсонг успокаивающе похлопывает его по худенькому плечу.

— Не отключит, не волнуйся.

— За взятку подумаю, — кивает Даня. — Например, коробку сока, а?

— Вымогатель, — фыркает Нина. — Я все еще помню, как ты пытался подкупить Вилу печеньем, когда она была банкиром, чтобы получить лишнюю пятисотку.

Виндсонг смеется:

— Что за коррупция?

— У меня все равно не получилось…

Вскоре выбывает Август, но не расстраивается, так как ему отдают кассу, и начинает зачем-то подсказывать Виндсонг — правда, чаще всего абсолютно бестолково.

— Мне кажется, ты мухлюешь, — заявляет Нина возмущенно, когда Виндсонг в очередной раз легко проскальзывает мимо и улиц Пети, и ее дорогого района. — Почему тебе так везет?

— У меня буквально дешевые улицы, какое везение?

Вторым банкротом становится Даня — его авантюрная стратегия привела к тому, что деньги утекли к Нине. Все соглашаются, что это было ожидаемо.

Атмосфера накаляется. Судьба решает наказать за излишнюю уверенность Петю — в следующем ходе он попадает прямиком на квартал Нины, застроенный отелями, и бледнеет, подсчитывая ущерб. Казна, казавшаяся несокрушимой, тает на глазах — он отдает почти все, что у него есть, и через два хода, попав на другую улицу сестры, объявляет о банкротстве. Нина злорадно хохочет.

— Да как так, — возмущается он. — Почему Виндсонг все еще в игре, хотя у нее осталась одна сотка, а я с тремя тысячами вылетел?

— Я хорошо умею выживать на одну сотку, — усмехается Виндсонг.

Когда за окном окончательно темнеет, ей все же приходится объявить о своем банкротстве, и довольная до крайности Нина наконец складывает игру.

Тишину разбивает назойливый вибрирующий звук будильника. Виндсонг выныривает из глубин сна и несколько секунд бессмысленно смотрит в потолок, пока сознание собирается в кучку.

Понедельник.

Проверив время на телефоне — шесть сорок, — она глубоко вздыхает и с трудом отрывает себя от матраса.

Металлический свист и щелчок выключателя чайника становятся первыми звуками, возвещающими начало дня — пока вода закипает, она умывается и расчесывается. После готовки завтрака идет сначала до нинарника, где будит Нину, давая ей чуть больше времени на процедуры, затем заглядывает в сынарник и несколько мгновений смотрит на детей: Петю, развалившегося звездой и сбросившего одеяло, свернувшегося калачиком Даню, Августа, умудрившегося оказаться головой в ногах, а ногами уткнуться в подушку. Они дышат ровно и беззаботно, и Виндсонг на мгновение чувствует себя варваром, готовым разрушить этот идиллический мир.

Но долг есть долг, школа есть школа. Она щелкает выключателем.

— Подъем!

В ответ — невнятное мычание. Даня натягивает одеяло на голову, Петя переворачивается на другой бок, игнорируя ее. Только Август приоткрывает один глаз.

— Виндсонг? — бормочет он сонно. — Уже утро?

— Уже, дружочек. Пора покорять новые горизонты.

Она трясет Петю за свисающую ногу.

— Пять минут, — стонет он.

— У тебя нет пяти минут. У тебя есть три, чтобы добраться до ванной, пока туда не вломился Даня.

Петя садится, с трудом фокусируя взгляд. Даня, услышав это, неохотно выползает из-под одеяла.

— Я первый!

— Да щас!

Начинается привычная утренняя давка. Пока трое мальчишек выясняют, кому первому чистить зубы, она возвращается на кухню и принимается за завтрак. Вскоре к ней присоединяется Нина. Из ванной доносятся возгласы, топот и звук чего-то упавшего.

— Спокойно! — кричит она в коридор.

Шум на мгновение стихает, затем возобновляется с новой силой.

Пока дети едят, одновременно пытаясь проглотить остатки сна, Виндсонг, допивая чай, ведет мысленный контрольный список.

— Сменка?

— В рюкзаке, — отзывается Петя.

— Физра?

— Костюм в пакете, — кивает Даня.

— У всех дневники подписаны? Домашка проверена?

Вновь начинается небольшая суматоха — пробежки за забытыми тетрадями, поиск ручек.

— Все вроде бы, — заключает она наконец, чувствуя, как голова идет кругом. — Теперь одеваемся, и побыстрее. Через десять минут выходим.

Конечно же, прямо перед выходом Август не может найти вторую варежку, Петя вспоминает, что не положил учебник по истории, Даня пытается натянуть ботинок на другую ногу, а Нина, уже одетая, стоит у зеркала в прихожей и с отвращением разглядывает себя.

— Почему я такая стремная, — вздыхает она в третий раз за утро. — Может, отрастить челку? — и Виндсонг в третий раз приходится убеждать ее, что никакая она не стремная, а очень даже красивая девочка.

Они высыпают на лестничную площадку, как стая шумных воробьев, и Виндсонг, запирая дверь, с облегчением вздыхает. Первый этап пройден — они накормлены, одеты и, кажется, собраны, остается только доставить их в школу целыми и невредимыми.

«Вишневое чудовище» встречает их ледяным салоном.

— Я на переднее!

— Вчера ты уже был на переднем! По очереди!

— Тише вы, — ворчит Нина, протискиваясь мимо них и занимая заветное сиденье. — Я старше. Мне положено.

Август, затерявшийся в этой суматохе, беспомощно дергает Виндсонг за полу куртки. Петя и Даня втискиваются на заднее сиденье, толкаясь локтями. Виндсонг помогает Августу пристегнуться, устраивается за
рулем, регулирует кресло под свои длинные ноги и поворачивает ключ зажигания.

— Всем пристегнуться, — бросает она через плечо, ловя в зеркале заднего вида недовольные лица.

Машина медленно выползает со двора, ныряя в утренние сумерки Раяшек. За окном проплывают серые панельные дома, заиндевевшие деревья, редкие прохожие, кутающиеся в куртки. В салоне царит сонная тишина, нарушаемая лишь звуком мотора и скрипом снега под колесами.

— Опять эта дурацкая контрольная по русскому, — бормочет Даня, утыкаясь лбом в стекло. — Ненавижу диктанты, все равно сделаю кучу ошибок.

— Потому что не учишь правила, — безразлично замечает Петя, листая что-то на телефоне.

— А ты учишь? И что, тебе это помогает в жизни? Вот Виндсонг, наверное, все правила забыла, и ничего!

Виндсонг, зевая во весь рот, отзывается не сразу.

— Мне правила грамматики помогают составлять научные отчеты, чтобы меня хотя бы немного воспринимали всерьез, а не считали сумасшедшей, — она ловко объезжает внезапно появившуюся на дороге кошку. — Так что, да, в каком-то смысле помогают.

— Тебе хорошо, сидишь себе дома, никто тебя не гоняет, не заставляет писать эти дурацкие диктанты.

— Во-первых, я не «сижу дома», я на полевых исследованиях — а это, между прочим, та же учеба, только без теплого туалета и столовой в шаговой доступности. А во-вторых, моя «учеба» включает в себя вот это вот все, — она делает широкий жест рукой, — утренние побудки, готовку, вождение этого ведра с гвоздями и выслушивание ваших жалоб. Это самый сложный академический курс в моей жизни.

Нина хихикает.

— Но тебе же не ставят двойки, — не сдается Даня.

— Мне грозят чем-то похуже, — мрачно отвечает Виндсонг. — Например, отчислением или визитом Евгения. Даже не знаю, что более стремно.

— А что ты сейчас изучаешь? — спрашивает Август, наклоняясь вперед, чтобы лучше ее слышать. Петя поправляет ему сползшую шапку:

— Лей-линии, она же говорила.

— А что такое лей-линии?

Виндсонг задумывается, пытаясь перевести свои сложные данные на язык семилетнего ребенка.

— Ну, смотри… Я ищу особые места, где… как бы объяснить… где земля дышит по-другому, потому что в ней есть какой-то секрет. Например, руда. Или места, где люди чувствуют себя иначе и растения растут по-
другому.

— Звучит как магия, — шепчет Август.

— Для многих так и есть. Большинство считает это ерундой.

— А когда ты закончишь учебу, можно остаться и искать эти лей-линии в Раяшках?

Виндсонг не сразу находится с ответом, но, к счастью, здание школы медленно вырастает впереди, и она загоняет машину на свободное парковочное место.

— Все всё забрали?

Дети шумно прощаются с ней, вываливаются из машины, потягиваясь в свете уличных фонарей. Виндсонг наблюдает, как они присоединяются к толпе у входа, как Петя что-то говорит Дане, а тот смеется, как Нина поправляет рюкзак на плече и ускоряет шаг, заметив подруг. Сидит в тишине еще несколько минут, глядя им вслед, затем трогается с места, направляясь обратно в пустующую квартиру, где ждут карты и отчеты.

Первым делом — еще одна кружка кофе, которое ничерта не помогает. Взгляд падает на телефон. Всего один звонок, всего на минуту — просто чтобы убедиться, что все в порядке.
Нажимает на вызов. Долгие гудки, потом щелчок, искаженные помехами звуки, и наконец — голос.

— Виндсонг? Привет!

— Привет, как дорога?

— Сегодня прибываем, — голос пропадает в шипении, потом снова появляется. — …связь ужасная, то есть, то нет, но я рада… слышать тебя.

Сердце Виндсонг сжимается. Она прижимает телефон крепче к уху, словно это может сократить расстояние между ними.

— Отвезла всех в школу, даже не опоздали.

— Сильно устала?

— Да нет, терпимо. Забавно даже.

— Выспалась хоть немного? — спрашивает Вила, и голос внезапно звучит четче, будто она тоже прижала трубку ближе.

— Вроде да, — врет Виндсонг, чувствуя, как веки тяжелеют именно в этот момент. — Сейчас отчеты доделаю…

— Врешь, — мягко прерывает Вила. — У тебя голос сонный, совсем затуманенный, я же слышу. Иди поспи, пока тихо.

— Не хочу, — вырывается почти по-детски, с той самой упрямой ноткой, которую она обычно слышит от Августа. — Давай еще немного поболтаем. Расскажи, что за окном.

— За окном… снег. И лес, очень много леса.

Они разговаривают о мелочах, и голос Вилы становится все тише, все прерывистей, тонет в помехах.

— Виндсонг… мне лучше… я перезвоню, как только… связь…

— Я тебя слушаю! — восклицает она, вцепившись в телефон как в спасательный круг, но слышит лишь нарастающее шипение и щелчки. — Подожди! Вила? Вила, ты слышишь меня?

Последнее, что она успевает разобрать, — обрывок фразы, похожий на «…люблю…», и затем — оглушительная тишина. Линия обрывается.

Виндсонг медленно опускает телефон на стол, с силой трет глаза, пытаясь стереть и усталость, и навязчивую надежду. Пустой взгляд скользит по кухне — по немытой чашке, по крошкам от завтрака на столе. Тишина, которая еще несколько часов назад была желанной передышкой, теперь давит на уши.

Она резко встает, отодвигая стул со скрипом — нужно заняться делом. Наливает в раковину воду, включает кран посильнее, чтобы шум заглушил мысли, моет чашки, вытирает стол, потом идет в комнату и некоторое время — бесконечные мгновения — просто стоит на пороге. Рука сама тянется к телефону. Может, набрать снова? Нет, это бесполезно, одергивает себя — нужно дождаться, пока приедет, — но короткий разговор бередит тоску, и теперь она не может выкинуть Вилу из головы. Раскладывает карты и графики, цифры и линии пляшут перед глазами, бессмысленные и пустые — она пытается заставить себя сосредоточиться, но Вила, Вила, Вила… Будет ли она в порядке? Как изменятся их отношения, когда она вернется?

Как уместить вместе и желание остаться в Раяшках, и желание развивать свою науку?

Холодный ноябрьский ветер хлещет в лицо Виндсонг, пока она стоит на пустынном пригорке на окраине Раяшек, сжимая в окоченевших пальцах распечатанные карты. Бумага яростно хлопает на ветру, пытаясь вырваться, но она прижимает ее к планшету.

— Странно, — бормочет себе под нос. — Глупость какая-то…

Она уже третью неделю скрупулезно наносит данные на карту: геодезические съемки, старые схемы, собственные полевые замеры. Все сходилось, выстраивалось в единую, пусть и причудливую, картину — до недавних пор — и это не дает ей покоя. Все выглядит так, словно под землей, в стороне от всех известных ей и местным шахтерам месторождений, прячется что-то еще, о чем не нашлось упоминаний нигде. Стандартные геологические карты региона, любезно предоставленные местным геологоразведочным управлением, показывают здесь пустоту.

— Мы что-то упускаем, — шепчет она, и слова тут же уносит ветер. Мы — это громко сказано, конечно — может быть, это она что-то упускает, она одна со своими картами, приборами и сомнительной, почти шарлатанской в глазах серьезной публики наукой. Но что если…

Спускаясь с пригорка, она чуть не поскальзывается. Машина Вилы покорно ждет у подножья — садясь за руль, Виндсонг на мгновение закрывает глаза, вдыхая знакомый, уютный запах — кожа сидений, ароматизатор, духи. Отгоняет тоскливую мысль и заводит двигатель.

На проходной завода привычно уже показывает пропуск, который ей оформили как «приглашенному специалисту», минует широкий двор и добирается до длинного двухэтажного здания — кирпич и облупившаяся краска, — где приветствует нескольких знакомых рабочих. — Товарищ Виндсонг! — восклицает Кнут, прервав разговор, когда видит ее на пороге длинной комнаты. — Что-то вы редко забегаете в последние дни… Заняты?

— В каком-то роде, — Виндсонг снимает куртку и вешает на спинку стула, чувствуя, как от тепла по коже бегут мурашки. — Мне нужен ваш совет, товарищи. Я… я, кажется, наткнулась на что-то странное.

— Поможем чем сможем, — уверяют они дружелюбно, пока она разворачивает на столе свои карты, прижимая края папкой и граненым стаканом с остатками холодного уже чая. Шахтеры грудятся вокруг, толкаясь плечами.

— Смотрите, вот основные отработанные пласты, вот зоны обрушения, вот эти месторождения все вы уже давно знаете. Вот данные последней разведки пятилетней давности — ничего перспективного. А вот здесь?

Она обводит область на карте, где разноцветные лей-линии сгущаются, продолжает торопливо, словно кто-то может прервать ее:

— Я проверила все, что нашла, но нигде нет упоминаний о раскопках в этой области. Может, там есть что-то… Что-нибудь полезное, о чем мы не знаем.

Она почти ожидает насмешки, но шахтеры, к удивлению, относятся к ее словам вполне серьезно — притаскивают свои карты и документы, Кнут, хмурясь, берет со стола увеличительное стекло и склоняется над столом, долго изучая отметки. Сердце Виндсонг волнительно колотится.

— Гм… — он откладывает лупу и трет переносицу. — Любопытно. Место не очень удобное, да и…

— Я знаю.

— Допустим, вы правы и там есть что-то. Уголь? Минералы? — один из шахтеров разводит руками. — Чтобы это проверить, нужны новые разведочные работы, бурение, это деньги, время, люди, которых нужно отрывать от других объектов, а главное — нужно убедить руководство, что в этом есть смысл.

Она прекрасно знает, что услышит дальше.

— А чем мы будем убеждать, товарищ, красивыми картинками с линиями, которые видны только вам? Они спросят: «Ты там не обалдел? На каком основании?», и что им ответить, кроме того, что мы вам верим? Руководство… — он горько усмехается, — руководство сейчас считает каждую копейку: шахты пустеют, добыча падает, вряд ли они станут тратить ресурсы на…

Он запнулся, не желая ее обижать.

— На сомнительную науку молодой ученой, — заканчивает за него Виндсонг.

Конечно, этого и стоило ожидать — здесь они хотя бы выслушали. В Москве ее, вероятно, не пустили бы даже на порог.

— Я понимаю, о чем вы, Никита Васильевич, — говорит она разочарованно. — Я понимаю это все. Простите, что отвлекла, я просто…

Она тянется, чтобы собрать бумаги, но рука Кнута ложится поверх ее пальцев.

— Постойте, товарищ Виндсонг, — говорит он тихо. — Это трудно, но никто не сказал, что совсем невозможно.

Надежда вспыхивает внутри, и она выпрямляется, глядя на него. Никита Васильевич вздыхает.

— Ты и правда готов так рискнуть?

— Ради науки рискуют, — ухмыляется Кнут. — А как, ты думаешь, делалось множество с виду безумных открытий? Может, товарищ Виндсонг наше божественное благословение?

Тот со вздохом машет рукой, мол, делай, что хочешь, потягивается и отходит. Самый молодой среди них — почти парнишка, — молча глазеет на Виндсонг с любопытством.

— Но уговорить их… — Кнут чешет затылок, размышляя. — Это будет ой как непросто. Но я попробую.

Некоторое время они раздумывают.

— Может, сказать, что это проверка старой скважины или что-то в этом роде.

— Созвонимся с нашими геологами, — предлагает еще кто-то. — Старые кадры еще не все мозги пропили, как нибудь, под соусом проверки старых выработок на безопасность, может, и удастся что-то инициировать.

Они оживляются, предлагая идею за идеей. Кнут кладет на плечо воспрявшей духом Виндсонг тяжелую ладонь.

— Обещать ничего не могу, но попробую, товарищ. Свяжусь с вами, как что-то решим, ладно?

— Спасибо, — говорит она искренне. — Спасибо вам всем!

Остается лишь надеяться, что лей-линии не подведут их всех, потому что иначе она не знает, как сможет смотреть этим добрым людям в глаза.

Вечером она звонит Виле, и на этот раз помех нет — ее голос чистый и звонкий, и Виндсонг тает, когда она смеется, слушая, как дети рассказывают свои новости. Нина требует включить видеосвязь, и вскоре Вила появляется на экране под громкие визги счастья.

Боже мой, думает Виндсонг в сотый или тысячный раз, какая же она красивая.

— Ребята, это ужасно, тут так шумно и суетливо! Я от квартиры, которую мне выдали, до места встречи сегодня ехала полтора часа, я не шучу! Полтора часа! За полтора часа я все Раяшки от начала до конца раз пять проехать успею!

Она выглядит такой комично-возмущенной, что Виндсонг не сдерживает смех, откровенно ею любуясь. Хмурость на лице Вилы тает, и она тоже улыбается невольно.

Улыбка, по мнению Виндсонг, идёт ей гораздо больше.

— Я знаю, я всю жизнь на метро и автобусах. Иногда так даже быстрее. Ты ещё не видела московские пробки.

— О господи, — качает головой Вила, — я определенно недооценивала объем твоего терпения.

Ребята просят ее съездить во всякие интересные места и отправить им фотки, Петя с Даней тут же гуглят главные достопримечательности Москвы.

— А в Кремль! Там эти… царь-пушка, царь-колокол! Можно посмотреть?

— Дань, там не только царь-пушка, там вообще-то целая крепость, музеи… Вила, сходи в Оружейную палату!

— А Красную площадь ты видела? Там Мавзолей! С Лениным! Практически мумия, это круто!

Виндсонг с трудом сдерживает смех.

— Это не…

— Мумия, — с придыханием повторяет Август. — Она страшная? Как в фильмах?

— Нет-нет-нет, — тут же вклинивается Нина. — Съезди в ГУМ, там мороженое, говорят, просто космос! И каток!

— Мороженое через интернет не передашь, дурында, — фыркает Петя. — А вот забальзамированного тела я еще вживую не видел, это ж история!

— Не уверена, что это того стоит, — замечает Виндсонг. — Лучше в исторический музей, если уж очень хочется древностей, или просто прогуляться по Красной площади вечером, когда подсветка включается. Это бесплатно и очень красиво.

— Я, пожалуй, послушаюсь своего личного московского гида, — смеется Вила, и Виндсонг надеется, что на видео не видно ее смущение.

— А на ВДНХ!

— Огромная территория, толпы туристов, цены заоблачные. Разве что фонтан «Дружба народов» посмотреть, но он все равно зимой не работает, — сухо добавляет Виндсонг, вызывая у Вилы на экране новую волну смеха.

— Боже, да ты просто сгусток здорового цинизма! Ты сейчас все их представления о столице разрушаешь, в курсе?

— Я экономлю твои время и нервы, лучше спасибо скажи. Поверь, полтора часа в пробке до ВДНХ — это еще цветочки, очередь в тот же Мавзолей или в Оружейную палату может отнять полдня. Просто погуляй по центру, по Арбату, например.

— По Арбату? — переспрашивает Вила, и на ее лице появляется заинтересованное выражение. — Это где художники и музыканты?

— Да, типа того. Там сумасшедше, пестро и очень… атмосферно, ты либо возненавидишь это место с первой секунды, либо влюбишься в него навсегда.

До них доносится чей-то окрик, Вила на секунду отворачивается, кивая, а когда возвращается, в глазах у нее мелькает легкая усталая растерянность, быстро сменяющаяся привычной мягкостью.

— Ребята, помедленнее, я вас умоляю. Я пока что видела в основном только дорогу от вокзала до общежития и обратно, а сегодня — бесконечные серые стены какого-то офисного здания. Москва пока что напоминает мне одну очень большую, очень шумную и немного грязную муравьиную кучу.

— Общежитие? — переспрашивает Даня, и в его голосе слышится неподдельный интерес, смешанный с легким скепсисом. — А оно похоже на наше? Вонючее?

— Даня! — строго говорит Вила, но уголки ее губ предательски подрагивают.

— Что? Общага на Советской реально вонючая, у меня там одноклассник живет!

Виндсонг фыркает, поднимая руку, словно на уроке, хотя Вила и так видит ее в углу экрана.

— Если можно, слово эксперта по московским общежитиям, — говорит она, и Вила тут же переводит на нее взгляд, теплый и заинтересованный — этот взгляд всегда заставляет ее чувствовать себя единственным человеком в комнате. — С вероятностью в девяносто девять процентов оно вонючее. Но, возможно, в меньшей степени, чем раяшкинское, столица все-таки.

— А зоопарк? — тоненько вставляет Август, вылезая из-под локтя Дани. — Ты сходишь в зоопарк? К пандам? Они же такие ми-ми-мишки! Панды… — с придыханием повторяет он, прижимая к груди свой потрепанный плюшевый подсолнух.

Лицо Вилы становится таким нежным, что Виндсонг хочется протянуть руку и коснуться изображения ее щеки.

— Постараюсь. Если, конечно, меня не съедят по дороге местные голуби-мутанты, — она понижает голос до конспиративного шепота, — они тут размером чуть ли не с тебя.

Август заливается счастливым смехом, а Нина тут же хватается за новую тему.

— О, да, голуби — ты должна их сфоткать!

— Зачем тебе фотки голубей? — вскидывает брови Виндсонг, но Нина лишь отмахивается.

— Вообще любые фотки, и побольше!

— А люди? — спрашивает Август. — Они какие? Все такие… надутые и злые, как в сериалах про олигархов?

Он произносит это слово почти по слогам, старательно, но неловко, и Нина треплет его по волосам.

— Знаешь, нет. — задумчиво отзывается Вила. — Не то чтобы злые, они просто… другие. Не как в Раяшках, все куда-то очень торопятся, смотрят вперед, в экраны телефонов, будто сквозь меня, и у них такой уставший вид, но когда я спрашивала дорогу, две девушки в метро очень подробно объяснили, куда идти, даже проводили. Бабушку встретила на улице — она мне полчаса рассказывала про то, какой тут раньше был магазин «овощи-фрукты» и как все испортили. Милейшая женщина! А потом еще одна обругала мое пальто — мол, слишком легкое для такой погоды, простудишься… Дурочкой назвала…

Ее голос стихает. Виндсонг хочет сказать, что у нее просто такой типаж человека, на которого и злиться-то невозможно, бабушки таких любят, но молчит, лишь кивает.

— Она права насчет пальто.

— Я знаю, — вздыхает Вила. — Но тут теплее, чем в Раяшках, не переживай за меня.

— А небоскребы? — не унимается Петя. — Это правда так круто выглядит? Как в Америке?

— О, съезди на Воробьевы горы, — вспоминает Виндсонг вдруг. — Вид на город оттуда красивый, заставляет почувствовать себя букашкой, но в хорошем смысле.

— Звучит депрессивно, — тут же заключает Нина.

— Наоборот, вообще-то!

— А кормят там хорошо? — с практичным видом осведомляется Даня. — Что ты ела? Суши? Роллы? Какую-нибудь экзотику?

Вила морщит нос.

— В столовой где я обедаю, дают котлеты и пюре, почти как дома. Но тут много кафе и ресторанов, почти на каждом шагу. Может, однажды и туда схожу.

— Ты привезешь нам чего-нибудь? — бормочет Август. — Хочу конфетку из Москвы попробовать.

— Конфетку он просит, — с придыханием говорит Нина, закатывая глаза. — Весь мир у ног, а он — конфетку!

— А что? Хорошая идея, — поддерживает Даня. — Что-нибудь эдакое, чтобы было понятно, что аж изМосквы. Ну, типа, люди вон в интернете всякие заграничные вкусняхи заказывают, что такого?

— Я поищу, — честно обещает Вила, ее глаза бегло скользят по экрану, будто она мысленно составляет список.

— Или машинку! Такую, как в том фильме! — тянет Август, вскарабкавшись на колени к Виндсонг и упираясь подбородком в стол, чтобы быть ближе к экрану.

— Какую именно, зайчик? Машинок тут миллион, — мягко уточняет Вила, и Виндсонг снова ловит себя на мысли, как невероятно терпелива эта женщина.

— Ну, красную! Красивую!

— Поняла, красную и красивую. Нина?

Нина слегка оживляется, но тут же делает равнодушное лицо. Виндсонг видит, как нервно комкают ткань домашних штанов ее пальцы.

— Там все дорогое, наверное… И вообще, у меня и так все есть. Ну… если увидишь какие-нибудь крутые сережки, каких в Раяшках нет… но не обязательно! Смотри сама.

— А мне футболку с каким-нибудь прикольным принтом! — перебивает Даня, не дав Виле и рта открыть. — С надписью на английском, чтобы никто не понял!

— Лишь бы не с «I ♥ Moscow», это полный кринж, — хохочет Петя, и Даня почти сталкивает его со стула. — А мне… — он задумывается на секунду. — Мне… можно книгу какую-нибудь, не знаю, фантастику или типа
того.

Виндсонг улыбается про себя.

— Август, отодвинься, — щепчет она, — ты весь обзор загородил.

— А что еще ты видела интересного? — спрашивает Нина, возвращаясь к первоначальной теме. — Кроме пробок, народа и этих каких-то там стен.

Вила листает галерею на своем телефоне, и экран на мгновение заполняется смазанными снимками из окна машины, видом на вечерние огни, какими-то красивыми зданиями. Виндсонг захватывает прилив странной ностальгии по этим знакомым с детства местам, которые сейчас кажутся далекими и чужими. Как славно было бы прогуляться там вместе…

— А метро? — вновь вцепляются в нее ребята. — Ты в метро спускалась?

— Спускалась, — вздыхает Вила. — Это что-то с чем-то, я думала, меня унесет ветром из туннеля. И эскалаторы — бесконечные, едешь, едешь, а конца не видно. Красиво, конечно, мозаики, люстры… но народу — в час пик меня чуть не расплющили о турникет! Теперь страшновато туда идти вновь.

Дети хохочут.

— Скучаешь по нам? — неожиданно и прямо, как всегда, спрашивает Август, утыкаясь пальчиком в экран прямо в область Вилиного носа. Вила щурится.

— Конечно скучаю, зайчик. Очень. Я скучаю по вам каждый день. Даже по тому, как вы ссоритесь из-за кетчупа.

— Мы и тут ссоримся, — с важным видом сообщает Даня. — Вчера из-за пульта чуть не подрались.

— А Виндсонг нас останавливала, — подхватывает Петя. — Прямо как ты, только у нее пока не так грозно получается.

Виндсонг чувствует, как кровь бросается ей в лицо. Вила мягко улыбается.

— Будьте к ней помягче, ребята, она и без того многое для нас делает.

Дети хором убеждают ее, что никого не обижают, Август даже обнимает ее, а Даня требует подтвердить, на что Виндсонг насмешливо замечает, что это уже шантаж и вымогательство. Разговор длится еще добрых полчаса, они выдают все новости разом — и про школу, и про кружки, и даже зачем-то про соседского кота; говорят громко, перебивая друг друга, смеются, спорят, и Вила слушает, не прерывая, лишь изредка задавая уточняющие вопросы или мягко одергивая слишком разошедшихся мальчишек, впитывая каждое их слово, каждую мелочь, словно это может компенсировать разлуку.

Когда наступает короткая пауза, она зевает, и Август с Виндсонг тут же зевают следом.

— Ладно, вам пора спать, ребята, а то завтра в школу не проснетесь.

Начинаются ритуальные возражения, стоны и обещания «еще пять минуточек», но Вила непреклонна.

— Не пять минут, а сейчас. Зубки почистили? Уроки на завтра сделаны?

Получая в ответ бормотание и кивки, она смягчается.

— Тогда всем спокойной ночи. Я вас очень люблю.

Хор детских «Я тебя люблю!» и «Спокойной ночи, Вила!» почти оглушает. Виндсонг поднимает руку в немом прощании, и Вила, уже собираясь положить трубку, задерживает на ней взгляд.

Почему-то она сразу понимает, что это значит.

Вила звонит ей позже, после полуночи — только ей.

— Ты спишь?

— Нет, — Виндсонг садится на кровати, сгоняя сонливость усилием воли. Та отступает без боя, побежденная одним только звуком. — Нет, все в порядке. Что-то случилось?

— Ничего. Хотела поболтать с тобой, ну, наедине.

Виндсонг с трудом сдерживается, чтобы не закричать в подушку, как какая-то клишированная влюбленная девочка из подростковых сериалов.

— Я только за, — она откашливается. — Как ты? Только честно.

— Не могу отделаться от чувства, что за мной следят. Может, это паранойя, не знаю, просто… мне не по себе. Я не могу этого показать детям, не хочу, чтобы они волновались. Им и так тяжело.

— Я знаю, — тихо говорит Виндсонг. — Я понимаю.

— Они сегодня такие были счастливые, а я смотрела на них и думала: «господи, как же я хочу домой».

Ее голос срывается, и Виндсонг сжимает телефон так, что пальцы белеют.

— Тебе не нравится Москва? — осторожно спрашивает она, уже зная ответ.

— Это же твой город, я уже люблю его хотя бы за это. Иногда думаю «а была ли тут Виндсонг? Делала ли она тут что-либо? Стояла ли на этом самом перекрестке?» — и место сразу становится интереснее.

— Я… я ждала много светофоров, — глупо бормочет она, не в силах найти более достойных слов. — И стояла на многих перекрестках.

Вила хихикает на выдохе.

— Знаешь, я сегодня проходила мимо какого-то старого университетского здания и представила, как ты, вся такая серьезная и сосредоточенная, с кипой бумаг выбегаешь оттуда, запыхавшаяся, на ходу закусывая булкой. Смешно, правда?

Виндсонг смущенно ерзает:

— Ну… Примерно так оно и было, да. А ты бы точно была какой-нибудь организованной старостой, которая всегда все знает.

— Я бы сказала тебе не есть на ходу, — подхватывает Вила. — И, может, мы бы пошли в какое-нибудь кафе, чтобы ты нормально поела.

Виндсонг не говорит благоразумно о том, что если бы Вила позвала ее в кафе, она бы закончилась прямо на месте, воображая это как свидание.

— Ну, что сказать… Я была молодой и глупой.

— А сейчас ты старая и мудрая? —дразняще спрашивает Вила.

— Сейчас я… я просто другая. Особенно рядом с тобой.

Слова вылетают сами, прежде чем она успевает их обдумать. С той стороны сдавленно вздыхают.

— Мне тоже хорошо рядом с тобой, — шепчут ей, и Виндсонг задыхается, потому что внутри что-то невозможное. Глупо мычит в ответ, переворачиваясь на спину и уставившись в потолок, изъеденный тенями. — Ничего, если я спрошу? В каком смысле «другая»?

— Я… Я не знаю. Просто… я чувствую себя… более настоящей? Или менее ненастоящей, черт, я не умею это объяснять.

— Но мне нравится слушать тебя. Мне нравится твой голос. Ты когда-нибудь представляла, как все могло бы быть, если бы мы встретились раньше и в других условиях? Вот так вот, в Москве?

— Иногда. Но я бы тебе, наверное, не понравилась.

— Почему?

— Потому что я была бы совсем другой. Более… дурацкой.

— Ах… — фыркает Вила, — эти твои истории.

— Да, я… Мне пришлось пройти через некоторое дерьмо, чтобы стать хоть немного адекватнее. А сейчас чувствую себя растерянной собакой, которую впервые в жизни приласкали, и она не понимает, что происходит, но виляет хвостом и надеется, что это никогда не кончится.

— Боже мой, Виндсонг, — выдыхает Вила, — Это самое милое и самое дурацкое сравнение, которое я когда-либо слышала.

— Спасибо, я старалась, — бормочет Виндсонг.

— И что же эта… собака… хочет?

Она переворачивается на живот, утыкается лицом в подушку, и глухо, почти неразборчиво произносит:

— Чтобы ее продолжали гладить.

Наступает пауза, и Виндсонг успевает мысленно проклясть себя за эту несусветную глупость, пока Вила не отвечает:

— Хорошо, — с такой нежностью, что по спине бегут мурашки.

Виндсонг слушает, как она дышит на том конце — в голове пусто и тихо.

— А ты?

Она не уточняет — знает, что ее поймут.

— Я думаю о том, как мы с тобой гуляем, ну… например, по тому самому Арбату, ты мне показываешь все свои любимые места, ворчишь на туристов, а я просто держу тебя за руку и слушаю, и мне кажется, что это самый прекрасный город на земле, потому что я в нем с тобой.

Виндсонг издает звук, средний между стоном и смешком, и зарывается в подушку глубже. Вспоминает тот поцелуй, ощущение ее губ, тепло прижавшегося тела. Дыхание перехватывает.

— Виндсонг?

— Я здесь, — с трудом выдавливает она. — Я… я тоже об этом думаю. Все время.

Она слышит, как Вила медленно выдыхает.

— Это неразумно, да? У меня столько обязанностей, а я тут лежу и думаю о твоей родинке, о том, как ты морщишь нос, когда сосредоточена, как закалываешь волосы, чтобы не мешались. У тебя красивые волосы.

Виндсонг сжимает подушку крепче, переворачивается обратно на спину.

— Ничуть, — шепчет она. — Это… нормально. Я тоже думаю о тебе, ты знаешь, ты потираешь запястье, когда растеряна, и твоя привычка открывать окна на кухне очень милая, и… то, как твоя рука лежала в моей в тот день, когда…

Она не решается сказать «когда мы целовались» — слова застревают в горле.

— В тот день, — тихо повторяет Вила, понимая ее, ловя на лету ее мысли. — Я ведь даже не извинилась. Я не планировала этого, честно, просто увидела твое лицо и… как короткое замыкание.

— Приятное короткое замыкание? — с дурацкой, отчаянной надеждой спрашивает Виндсонг.

Вила смущенно смеется:

— Очень.

Они некоторое время вновь уютно молчат, хотя Виндсонг, на самом деле, разрывает от слов.

— Что ты сейчас делаешь? — спрашивает Вила, ее голос звучит немного сонно, очень расслабленно — красиво звучит, по мнению Виндсонг.

— Лежу, смотрю в потолок. У тебя на потолке есть такое пятно, которое при правильном освещении очень напоминает профиль недовольного кота. Я с ним иногда советуюсь.

— И что же кот говорит?

— Что мне стоит быть более открытой. Как-то так.

— Мудрый кот, мне бы такого советчика. Здесь смотреть не на что… ну, разве что на мысли.

— Могу поделиться своим, — предлагает Виндсонг, и тут же кусает язык. — Котом, я имею в виду. Мыслями… ну, ты поняла.

С той стороны слышится тихий, сдавленный смешок.

— Ты сегодня особенно очаровательна в своей неловкости. Знаешь, это… радует после дня, полного людей, которые не говорят мне ни одного лишнего слова.

— О, значит, я — лишнее слово? Что-то типа опечатки в серьезном документе?

— Ты — постскриптум, который переворачивает смысл всего написанного, — парирует Вила, без особого труда вновь лишая ее дара речи. — Вот бы сейчас на кухне с чаем, да?

Виндсонг кивает, потом, опомнившись, откашливается:

— Ага. Помнишь тот вечер, когда я чуть не расплакалась из-за отчета?

— Помню, конечно. Вся съежилась на стуле, и я думала… думала, как же хочется обнять тебя и сказать, что все это ерунда. Так и не решилась.

— А сейчас? Сейчас решилась бы?

— Сейчас, — Вила делает паузу. — Сейчас я бы не ограничилась объятиями.

Виндсонг беспомощно открывает и закрывает рот, пытаясь найти хоть какой-то ответ, но все, что она может издать — это сдавленный, беспомощный вздох.

— Вила… — это звучит как мольба.

— Прости! Прости, я, наверное, перегнула палку. Это было слишком, да?

— Нет! — вырывается гораздо громче и резче, чем планировалось. Она сползает ниже, чувствуя, как горит все тело. — То есть… да. То есть нет, это… это нормально. Мне… нравится. Когда ты меня смущаешь. Точнее… Черт!

Она стонет и закрывает лицо руками, роняя телефон на грудь.

— Мне было немного страшно, — внезапно признается Вила, — что все изменится, когда я вернусь, но, на самом деле, все уже изменилось, не так ли? Просто… мы еще не знаем, как именно, и в этом есть своя прелесть. Как в твоих лей-линиях: ты не знаешь, что найдешь, но ищешь, потому что чувствуешь, что там есть что-то важное.

Виндсонг улыбается в ладони.

— Вот так я чувствовала себя до встречи с тобой. Очень милое сравнение, спасибо.

— Пожалуйста.

— Я надеюсь, мы обе найдем то, что ищем.

— Разве уже не нашли?

Они говорят еще немного — на этот раз об отвлеченных вещах, давая друг другу передышку.

— Тебе нужно ложиться спать, — замечает Виндсонг наконец, заставляя себя быть практичной, потому что иначе начнет нести какую-нибудь чушь, и этот разговор никогда не закончится. — Ты выглядишь уставшей.
Звучишь уставшей.

— Ага, — вздыхает Вила, — Ты сейчас прямо как я. Угу, Вила, ложись спать, Вила, ты устала. Знакомые нотки в голосе. Уже перенимаешь мои привычки?

— Кто-то же должен о тебе заботиться, раз ты сама этого не делаешь.

— Заботишься? Мило. Очень мило, спасибо.

Обе замолкают — никто не хочет класть трубку.

— Я могу… я могу остаться на линии, пока не уснешь.

— Не надо, — мягко отказывается Вила, — Тебе тоже нужен сон. Могу я вот так же позвонить завтра?

— Да, — немедленно соглашается Виндсонг, и сердце поет торжествующий гимн. — Пожалуйста.

— Хорошо. Значит, договорились. Спасибо, что выслушала.

— Всегда.

— Спокойной ночи, Виндсонг.

— Спокойной ночи, Вила. Спи… и не думай ни о чем плохом.

— Постараюсь. Особенно если буду думать о тебе.

И снова эта дразнящая, смущающая до дрожи нотка — Виндсонг закусывает губу, чтобы не издать какой-нибудь дурацкий звук.

— Засыпай уже, — бормочет она, делая вид, что сердится.

— Засыпаю, засыпаю… Сладких снов.

Связь обрывается.

Виндсонг еще несколько минут сидит в темноте, прижав горячий телефон к груди — а за окном, над спящими Раяшками, медленно плывет по небу бледная, улыбающаяся луна.

Дни летят быстро — суета дома не стихает, и постепенно Виндсонг привыкает быть ее центром. Кнут не звонит, время от времени, всегда невовремя, заглядывает Евгений, а по ночам они с Вилой болтают о глупостях, и с каждым днем тоска все крепнет, становясь почти нестерпимой.

К полудню звонит Кнут, и Виндсонг хватает телефон так быстро, что чуть не роняет.

— Алло?

— Товарищ ученый, здравствуйте, — раздается в трубке его веселый голос. — Ну, я там, как и обещал, походил, поговорил…

— И что?

— Уговорили, — по его тону она понимает, что за этим словом наверняка стоят часы споров и препирательств. — Скрепя сердце, но дали добро.

Волной накатывает облегчение, острое и сладкое. Она закрывает глаза.

— Спасибо. Огромное спасибо. Когда?

— Вот тут, понимаешь, загвоздка… Добро дали, а вот насчет сроков… Не раньше чем через недели две-три. Может, и к концу месяца.

Ее восторг тут же наталкивается на суровую реальность.

— Почему так долго?

— Бумажная волокита, — на том конце слышися тяжелый вздох. — Заявку оформить, смету утвердить, людей выделить, оборудование подготовить… Это не лопатой махать, все упирается в бюрократию и графики. Терпения тебе, товарищ Виндсонг, терпения.

Она знает, что он прав — сама прошла через все круги академического ада с отчетами и согласованиями, но знать — одно, а принять — совсем другое.

— Я понимаю, — говорит она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Спасибо, что вообще добились этого. Это уже больше, чем я ожидала.

— Ничего, подождем, — ободряюще говорит Кнут. — Главное — начало положено. Я тебе позвоню, как только что-то прояснится.

На следующий день ее ожидает новое испытание.

Она заваривает кофе, и звук льющейся воды кажется неестественно громким, когда на пороге появляется Петя — бледный, с какими-то слишком серьезными глазами.

— Виндсонг, — говорит он тихо. — С Данькой что-то не то.

Сердце у нее проваливается в пятки.

Даня лежит, зарывшись в одеяло с головой, и она осторожно оттягивает его, разглядывая румяное — слишком румяное — лицо.

— Дань? — кожа на лбу горит сухим, нездоровым жаром. — Вот черт!

— Заболел? Он еще вчера вечером жаловался, что горло болит.

— А мне почему не сказали?

Она почти паникует. Во взрослой, одинокой жизни болезнь была делом сугубо личным: градусник, пара таблеток, обильное питье и терпеливое ожидание, пока все само не пройдет, но ребенок… Ребенок — это другое. Что делать? Куда звонить? Скорая? А вдруг это что-то серьезное? Какие таблетки вообще можно детям? А если все станет хуже? Что она скажет Виле?

В этот момент ей как никогда хочется, чтобы Вила была рядом.

Август, прижимая к груди плюшевый подсолнух, испуганно смотрит на Даню, и этот взгляд становится для Виндсонг холодным душем. Нельзя раскисать, в конце концов, на кого им еще положиться, как ни на нее.

— Все в порядке, — голос, к удивлению, звучит почти уверенно. — Все будет хорошо. Петь, принеси, пожалуйста, аптечку и найди какое-нибудь полотенце, которое на лоб положить можно. А, и миску с холодной водой еще.

Он уносится выполнять указания. Вскоре в комнату прошмыгивает Нина.

— Что, заболел? — спрашивает она, хмурясь. — Нужно позвать врача, чтобы больничный выписали для школы.

Мокрое холодное полотенце оказывается вскоре у Дани на лбу, пока Виндсонг читает инструкцию к жаропонижающему и высчитывает дозировку. Август, не в силах помочь никак иначе, торжественно укладывает свой подсолнух рядом с братом.

— Дань, открой ротик, — уговаривает она, и он послушно выполняет просьбу. Следом она запихивает в него противовирусное и сироп от кашля, стоит ему только кашлянуть, выгоняет детей в другую комнату и приоткрывает форточку.

— Есть у кого номер поликлиники? К какой вы вообще прикреплены? — кричит она в коридор.

— У нас она всего одна, это тебе не Москва, — отзывается Нина и диктует цифры. Уже набрав номер, Виндсонг вспоминает, что, наверное, понадобится полис, или свидетельство о рождении, или какие-то еще документы, и сбрасывает, пытаясь вспомнить, что Вила говорила про их местонахождение. Перерыв ящики стола, находит их во втором, звонит в поликлинику снова и нервно диктует данные, на мгновение даже забыв адрес.

— Женщина, успокойтесь, — советует голос на том конце. Виндсонг медленно выдыхает. — У вас сын уже большой, не в первый же раз болеет.

В нервном ожидании проходит около двух часов. Она то и дело прикладывается щекой ко лбу Дани, замирая в ожидании — не спал ли жар? Вскоре он правда отступает, и Даня выглядит уже гораздо лучше.

— А где мы будем сегодня спать? — спрашивает Петя, услышав, что в сынарник пока лучше не заходить, чтобы не заболеть тоже.

— В комнате Вилы, получается, — пожимает плечами она. — Я пока в кладовку вернусь.

Петя смотрит на нее с сомнением, почти виновато, и она гладит его по голове, уверяя, что все в порядке.

Приходит педиатр, женщина в возрасте, деловито измеряет температуру, заставляет Даню открыть рот, смотрит горло. Потом допрашивает Виндсонг — как, когда, чем лечили, и та отвечает, чувствуя себя ученицей на уроке строгой учительницы. Женщина одобрительно кивает, оставляет рецепт и уходит, обещая открыть больничный на неделю.

Нина осторожно трогает Виндсонг за локоть.

— Ты можешь не рассказывать Виле? Пока что?

— Но она же…

— Она будет дико волноваться, надумает там еще чего… Мы же справились, да? Мы справимся сами. Не будем ее тревожить зря.

Петя молча кивает в знак согласия. Виндсонг устало вздыхает.

— Хорошо. Пока не будем. Но если станет хуже…

— Конечно, — быстро соглашается Нина.

К вечеру Даня чувствует себя повеселее и даже выходит на кухню поесть. В этот момент звонит по видеосвязи Вила, и Нина отвечает, делая Виндсонг отчаянные знаки руками: молчи!

— Привет! — натянуто-бодро щебечет она. — Да все хорошо! Ужинали… Смотрим кино…

Впрочем, Виле хватает одного взгляда на Даню, чтобы понять, в чем дело.

— Дань, — зовет она, и сердце Виндсонг тревожно замирает. Нина хмурится. — Что с тобой? Ты заболел?

Он слабо кивает — бледный, с надутыми от еды щеками, — и быстро все проглатывает, прихлебывая чаем.

— Я не специально, честно. Я пытался не болеть.

— Я знаю, милый, — ласково говорит Вила. — Болезни не спрашивают, хочешь ты их или нет. Обещаешь мне, что будешь пить лекарства, много спать и слушаться Виндсонг?

Виндсонг молча показывает на горку лекарств на кухонной тумбе. Нина на мгновение переводит камеру туда.

— Обещаю, — бормочет Даня. — Я очень соскучился и поскорее поправлюсь, честно, чтобы ты не грустила.

Нина беззвучно говорит что-то вроде «утютю», Виндсонг с трудом скрывает улыбку.

— Вот и молодец. Еще одно обещание возьмешь с меня: я скоро вернусь, и мы все обязательно сходим… — слова Вилы текут плавным, умиротворяющим потоком, и Даня невольно зевает. — А теперь спи. Я позвоню утром.

— Ну? — голос Вилы звучит приглушенно, когда на экране остается только она, отодвинувшая телефон так, что виден лишь угол белой стены и часть ее плеча в растянутой домашней футболке. — Рассказывай, насколько все плохо.

Виндсонг, прислонившись к косяку кухонной двери, вздыхает, чувствуя себя так, будто только что пробежала марафон.

— Температура была под тридцать девять, но мы сбили, сейчас тридцать семь и шесть. Врач сказала, что просто вирус, нечего паниковать, больничный открыла. Строгая она у вас.

— Добрая женщина, очень умная. Ты сама как? Сильно испугалась?

— Была в панике, — честно отвечает Виндсонг и рассказывает про все свои злоключения, заставляя Вилу рассмеяться.

— Понимаю, когда Петя впервые слег после… ну, после случившегося с мамой и папой, я была в такой же растерянности, думала, с ума сойду. Накрутила себя до такой степени, мол, вот сейчас он тоже умрет, что просто сидела и рыдала на кухне на полу, а Нина меня успокаивала. До сих пор стыдно, хоть она, наверное, уже и не помнит ничего.

— Ты просто перенервничала, — утешающе бормочет Виндсонг. — На тебя многое свалилось, ничего странного, что нервы не выдержали. Обещаю, сейчас все хорошо, все под контролем. Он даже шутил, пока я ему температуру мерила — глупо, правда: спросил, не пора ли ему завещать кому-нибудь свою коллекцию.

— Глупая шутка, ты права, — вздыхает Вила. — Ладно, это хороший знак, если он шутит — значит, не умирает. А другие? Нина? Петя? Август?

— Совершенно здоровы.

— А ты? Голова не кружится? Горло не першит? Ты ведь с ним постоянно контактировала…

Виндсонг фыркает, наливая из-под крана воду. Ее редко брали болезни даже в самые голодные и холодные времена — железный иммунитет был одним из немногих бонусов полубродячей жизни.

— Я, кажется, могу лизать перила в метро и не заболеть, не переживай.

— Не шути так! Я не хочу, чтобы ты болела. Особенно одна. Особенно там, где я не могу… ну, ты знаешь.

— Принести чай в постель и почитать сказку?

На том конце провода на секунду воцаряется тишина.

— И это в том числе, да. Просто… просто будь осторожна, ладно? Мне не нужно, чтобы вы все там свалились один за другим.

— Эй, — говорит она тихо, почти нежно. — Слушай меня — все в порядке, Даня поправляется, остальные здоровы, я здорова. Ничего плохого не случится, мы справимся.

— Я знаю, — Вила тяжело вздыхает. — Черт, прости, это… это просто ужасно — быть так далеко и не иметь возможности что-либо сделать, как-то помочь…

— Ты делаешь самое главное — существуешь. Ты для них как якорь.

— Якорь, который уплыл за горизонт.

— Но якорная цепь-то никуда не делась.

— Ты сегодня какая-то необыкновенно очаровательная. Это болезнь Дани так на тебя повлияла? Может, и мне стоит заболеть?

— Не смей даже думать! Одного больного с температурой под сорок мне хватит на всю оставшуюся жизнь, спасибо.

Вила смеется, и Виндсонг тоже не сдерживает улыбки.

— Они все сегодня такие тихие были, испугались, что ли… Помогали чем могли, Август свой подсолнух ему в кровать положил, как оберег.

— Они любят его, — просто констатирует Вила. И после паузы добавляет: — И тебе доверяют.

Виндсонг прижимает ладонь к горячей щеке.

— Я просто пыталась делать то, что сделала бы ты.

— Спасибо.

— Ладно, боюсь, мне пора, — неохотно говорит Вила. — Отдыхай, береги себя и проследи, чтобы Даня пил больше жидкости.

— Буду заливать в него воду через воронку, если понадобится, — уверенно заявляет она. Вила хмыкает и отключается, не прощаясь — знает, что вечером они снова поговорят.

Уже через несколько дней Даня возвращается в сынарник и переходит в стадию выздоровления, которая характеризуется зверским аппетитом и попытками сачковать от повторения пропущенных школьных тем, прикрываясь остаточной слабостью. Виндсонг, наученная горьким опытом, стоит насмерть: лекарства — да, дополнительная порция котлет — да, пропуск упражнений по русскому — ни в коем случае. Квартира понемногу возвращается к своему привычному, шумному ритму, а на телефон приходит долгожданное сообщение от банка — стипендия. Сумма, на самом деле, почти смехотворная, но для человека, привыкшего обходиться малым, кажется целым состоянием, и сразу же составляется список всего, что нужно купить: бумага для чертежей, канцелярия, резинки для волос, шампунь, новые теплые носки, перчатки взамен потерянных. Для детей все это время она использовала деньги, оставленные Вилой, но на себя — кроме, конечно, продуктов — не тратила из них ни копейки.

Забежав в канцелярский магазин, она замирает с упаковкой бумаги в обнимку перед витриной — там, в огромной картонной коробке, лежит набор цветных карандашей, и сразу же вспоминаются слова Августа, сказанные не так давно — их двести штук, и стоят они… Ладно, смиренно думает она, представляя его восторг, может быть, пока обойдусь и без перчаток.

Прежде чем успевает опомниться, она уже протягивает продавцу карту.

Будет нечестно, осознает уже на выходе — не по-семейному как-то, если подарок достанется только одному. Но что же купить остальным? Идущая позади пара вздрагивает, когда она резко останавливается, обходят ее, поглядывая с тревогой — но она не обращает на них внимания, погруженная в размышления. Что же купить, что же купить… Кажется, у Нины на днях кончилась любимая тушь, у Пети сломались наушники, а Даня наверняка обрадуется пополнению своей коллекции.

В итоге домой она возвращается на два часа позже, чем планировалось, но с чистой совестью, и вечером, когда все собираются за ужином, достает пакет с коробками.

— Это что? — подозрительно хмурится Петя.

— Просто так, — пожимает она плечами, стараясь, чтобы голос звучал максимально непринужденно. — У меня стипендия пришла.

Нина разворачивает свой сверток первая и замирает, увидев тушь.

— Ты заметила, что моя кончилась? — шепчет она изумленно. — Я… Спасибо! Ты ведь не должна была…

— Все в порядке, — перебивает Виндсонг. — Ты же моя главная помощница.

Петя издает странный, сдавленный звук, его уши краснеют.

— Спасибо, — бормочет он, крутя в руках наушники. — Не думал, что ты запомнила…

— Ты ныл об этом несколько дней, тут любой бы запомнил, — хихикает Даня и сует нос в свой пакет. — Оооо! Блин, какой крутой, я его прям посередине на полку поставлю! Ты супер! — он вскакивает и неловко обнимает Виндсонг, а затем, забыв про еду, уносится, топоча и даже забыв поблагодарить. Виндсонг с улыбкой качает головой.

Август с любопытством провожает его взглядом, пока Виндсонг не протягивает ему самую увесистую коробку, едва не уронив ее прямо на тарелки. Когда он понимает, что держит, его лицо озаряется таким чистым, безудержным восторгом, что у Виндсонг перехватывает дыхание.

— Так много карандашей! — он почти налетает на нее с объятиями, и ей приходится опереться о стол, чтобы удержать равновесие. — Спасибо, Виндсонг! Я тебя люблю!

— Я тебя тоже люблю, дружочек, — бормочет тронутая до глубины души этими словами Виндсонг.

Она оставляет в пакете только один маленький подарок — для Вилы.

Виндсонг привычно уже откидывает в угол валяющуюся посреди коридора игрушку. Зевает, едва не вывихнув челюсть.
Звонок вновь оживает.

— Евгений, мать твою, — шипит она, глядя в глазок, и распахивает дверь, мстительно надеясь попасть визитеру по носу.

Увы, рефлексы у Евгения хороши.

— Утро субботы! Какого черта?

Он оглядывает ее с каменным выражением лица, совершенно не впечатленный. Виндсонг машинально приглаживает топорщящиеся кудряшки.

— Я хочу проверить детей.

Я тоже много чего хочу, думает она.

— Ты делал это позавчера. Куда они могли деться, по-твоему?

Он пытается пройти мимо, игнорируя ее недовольство — она упирается рукой в косяк двери, преграждая путь. Евгений вздыхает. Это не первое их подобное столкновение — даже не третье.

— Если не пустишь, я уйду…

— Супер.

— … и вернусь с участковым.

— Супер, — сухо повторяет Виндсонг. — А я объясню, что ты пытаешься без разрешения ворваться в чужую квартиру.

— Для тебя она тоже чужая, но это не мешает тебе тут жить.

— Я живу тут с разрешения хозяйки, — чеканит Виндсонг, полная негодования. Она устала от этих постоянных подозрений — Евгений приходит раз за разом, и если сначала она пускала его, чувствуя неловкость, то затем это начало ей надоедать. А еще она страшно хочет спать. — В чем ты вечно пытаешься меня уличить? Я не сделала ничего плохого ни тебе, ни тем более детям!

Евгений снова пытается пройти — и она вновь не дает ему это сделать.

— Я не ругаться сюда пришел. Просто дай мне убедиться, что все нормально, — говорит он, смягчившись. — И тогда я просто уйду.

— Навсегда? — делает она попытку. Он хмурится и качает головой, видя, что она не двигается с места.

— Я не утверждаю, что ты можешь причинить им вред, но ты все же чужой человек. Я знаком с Вилой много лет, я знал и ее родителей, и даже ее бабушку, и я также в курсе, насколько у нее доброе сердце, но люди часто пытаются этим воспользоваться. Я пообещал ее родителям, что буду приглядывать за ней и ребятами в случае чего, и не хочу нарушать это обещание.

Они сталкиваются взглядами — молча и напряженно. Затем Виндсонг вздыхает — и убирает руку, отодвигаясь. В конце концов, это жизнь Вилы, квартира Вилы и правила ее же. Вряд ли ей бы понравились эти вечные споры.

— Они еще спят. Не шуми.

— Понял.

Он снимает ботинки, сдвигая их в сторону, проверяет комнаты, заглянув в каждую. Виндсонг мельком смотрит на себя в зеркало — бледная, растрепанная, с отпечатком подушки на щеке. Вид почти болезненный, даже неловко — что тут вообще могло красавице Виле понравиться? Впрочем, она никогда не придавала своей внешности много значения.

Напоследок Евгений открывает дверь в комнату Вилы — зачем-то; словно ожидает, что она мистическим образом окажется там.

— Кто спит в постели?

— М? — Виндсонг давит зевок, заглядывая мимо него. — В смысле?

— Ты спишь в ее постели? — медленно повторяет он, глядя через плечо. Виндсонг под этим взглядом вновь чувствует себя преступницей.

— Да.

Она ожидает недовольства, возражений, отповеди — может, даже ругани, — но он лишь оглядывает комнату в последний раз и молча разворачивается обратно к прихожей.

— Вам что-то нужно? — спрашивает он, обуваясь, и смотрит на нее теперь как-то странно — почти задумчиво. Виндсонг качает головой, привалившись к стене. Больше всего ей в этот самый миг нужно доспать свои законные восемь часов. В идеале даже десять, но завтрак сам себя не приготовит.

— Ну, тогда до встречи.

— Ага, пока, — бормочет она, запирает замки и облегченно выдыхает.

Из-за угла выглядывает макушка Дани — она видит ее в зеркале на двери.

— Это Евгений был? Чего хотел? Опять проверять пришел?

— Ну а ты как думаешь?

Виндсонг ерошит его волосы, проходя мимо — это движение выходит машинальным и естественным.

— Чего встал? Иди спи дальше.

— Да звонок разбудил… Сейчас лягу. Просто, ну… притворился, чтобы Евгений не подумал, что я вообще всю ночь не спал, и тебя за это не отчитывал.

— А ты спал? — щурится Виндсонг. Иногда, проснувшись посреди ночи, она делает внезапные проверки детских комнат, и чаще всего ловит именно Даню.

Он отвечает ей кристально честным взглядом.

— Конечно.

Время идет своим чередом. Дети отмечают дни на календаре крестиками как заключенные в камере, отсчитывающие срок — скорее, по словам Нины, словно ждущие солдатского дембеля, — и вечерние звонки Вилы — момент, которого Виндсонг ожидает весь день.

Она не может не заметить, как Вила медленно меняется.

— Объясни мне, — просит Виндсонг, когда дети расходятся по комнатам, оставив ее на кухне наедине с телефоном, — что случилось? Ты выглядишь… — она не решается сказать «ужасно», подбирая слова, — ты выглядишь так, будто не спала вечность.

Вила слабо улыбается — вечный стоик. Будто кто-то взял солнечную акварель и медленно, методично размывал водой.

— Ты преувеличиваешь. Все в порядке.

— Перестань, — резче, чем планировалось, обрывает Виндсонг. — Все видят, что что-то не так. Скажи мне, Вила, я же не отстану. Со мной можно быть откровенной, ладно?

Та отводит взгляд — долгая пауза, наполненная шипением связи и напряженным молчанием.

— Просто… все это так неприятно. Мне не нравится все, что вокруг, не нравятся люди, не нравится работа, не нравится отношение. Бегаю, как белка в колесе, по его поручениям, и все вокруг относятся так, словно я сделала что-то плохое. Все здесь такие грубые, даже поговорить не с кем… И я очень скучаю по вам. Я словно в жерновах, и они не остановятся, пока не перемелют меня в порошок.

— Ох, — бормочет Виндсонг. Сердце сжимается — хочется протянуть руку сквозь экран, коснуться ее щеки, уложить в постель и стоять на страже у двери, пока та не выспится. — Рассказывай мне все, что хочешь, я тебя слушаю!

И Вила рассказывает — торопливо вываливает целую реку слов, и Виндсонг хочет ненавидеть всех, кто как-либо заставлял ее расстраиваться.

А больше всего — этого неведомого работодателя.

— Неприятный человек, — отвечает Вила на вопрос. — Говорит мало, каждое слово — приказ, привык, что его слушаются беспрекословно, только о себе и думает. Вроде бы бывший военный или типа того.

— Как Евгений?

— Ох, Бертольд гораздо хуже Евгения, поверь мне.

Виндсонг замирает, выцепив знакомое имя. Но много ли в Москве Бертольдов?

— Вила, как его полное имя? Бертольд, а дальше?

Вила, смотря на нее с недоумением, выговаривает длинное отчество, почти выплевывает короткую, рубленую фамилию, и Виндсонг хочется одновременно хохотать и кричать, потому что она знает это отчество, и фамилию эту тоже знает. В голове с грохотом срабатывает затвор, выстраивая разрозненные факты в цельную картину.

— Ого, — выдыхает она, — вот это да.

Вила озадаченно моргает.

— Что такое? Ты аж в лице переменилась. Слышала о нем?

— Лучше, — криво улыбается Виндсонг. — Я его даже видела. Мы с ним… скажем так, давние знакомые.

Знакомые они не в лучшем смысле этого слова, но Виле это знать необязательно. Она лихорадочно думает — ей определенно есть, что ему сказать, но как же разыграть эти карты правильно?

— Вила… Дай-ка мне его номер.

— Я не собираюсь тебя во все это впутывать.

— Ты ни во что меня не впутываешь, я же сказала, что мы знакомы.

Будь ее воля, она точно не хотела бы снова слышать этого человека — их давний уговор за ее молчание — но ради Вилы можно сделать и не такое.

— Но…

— Вила, пожалуйста, просто поверь мне!

Она колеблется, но номер все же диктует.

— Прошу тебя, Виндсонг, — она выглядит искренне встревоженной, — не добавляй себе проблем и ни на что не соглашайся, ладно? Береги себя.

Ярость, клокочущая под ребрами, стихает — Виндсонг кивает и ласково улыбается.

— Хорошо. Все будет хорошо, я обещаю. А теперь иди поспи. Созвонимся завтра, ладно?

— Да, — почти шепчет Вила. — Конечно.

Когда она отключается, Виндсонг тут же начинает тосковать по ней — но на повестке не менее важное, но куда менее приятное дело, чем разговор с Вилой. Она набирает номер, невзирая на позднее время, ведомая лишь желанием сделать для этой семьи, для этой женщины что-то действительно полезное.

— Думаешь, что имеешь дело с должницей, у которой нет выбора? Нет, дружок, теперь ты имеешь дело со мной.

Бертольд берет трубку не сразу — Виндсонг слушает долгие гудки, ожидая услышать голосовую почту, как вдруг на том конце раздается щелчок, и низкий голос, пропитанный сонным раздражением, бросает в пространство:

— Алло. Кто это и по какому поводу в такое время?

— Бертольд, — говорит Виндсонг ровно. — Это Виндсонг. Помнишь меня?

На той стороне воцаряется тишина.

— Виндсонг, — наконец повторяет он настороженно. — Какими судьбами? Я думал, мы договорились не беспокоить друг друга.

— Обстоятельства изменились. У меня к тебе деловой вопрос.

— Слушаю.

На том конце что-то скрипит и шебуршит — видимо, он вылезает из постели. Я привлекла его внимание, думает Виндсонг, теперь нужно быть осторожнее и внимательнее в словах.

— У тебя сейчас работает женщина, Вила Николаевна из Раяшек.

— И что?

— Мне нужно, чтобы ты ее отпустил. И аннулировал долг, разумеется — официально, со всеми бумагами.

На том конце раздается короткий, сухой смешок.

— Неожиданно. Долги, дорогая, так просто не прощаются, это дурной тон. И кроме того, какое тебе до нее дело?

— Тебя это не касается, дорогой, — копирует она его тон. — У нас с тобой, Бертольд, есть старая, незакрытая история, если ты помнишь. А еще за тобой должок — если бы не моя помощь, ты бы до сих пор куковал на нарах, а не гонял людей за долги.

Он ненавидит, когда на него оказывают давление — но, каким бы неприятным человеком он ни был, он все же не глуп и слово свое обычно держит. По крайней мере, так было ранее — но прошло не слишком много времени для каких-то глобальных изменений.

— Шантаж, — констатирует он. — Не думал, что ты опустишься до такого, Виндсонг. Ты всегда казалась более… принципиальной.

— Что поделать, годы идут. Я почти забыла о тебе, говоря откровенно, но сейчас ты вторгся в круг моих интересов, и я прошу это исправить.

— Просишь? Звучит довольно настойчиво для просьбы.

— Хорошо, — вздыхает Виндсонг. — Давай назовем это взаимным прощением долгов. Виле не место в твоем мире, Бертольд, и ты это прекрасно понимаешь. Отпусти ее и считай, что мы квиты, окончательно и бесповоротно.

Слышится долгий, тяжелый вздох. Она понимает, что победила.

— Ладно, черт с тобой. Ты, как всегда, умеешь добиваться своего. Документы я оформлю, пускай доработает эту неделю — и едет куда хочет.

До конца недели остается два дня — и это, она знает, будут самые долгие два дня в ее жизни.

— Спасибо. Я надеюсь на твою совесть, Бертольд, давай без хитростей и подводных камней. Я проверю договор с юристами.

— Проворачивать подобное ради того, что осталось от ее долга? — сухо хмыкает он. — Это того не стоит. К слову, коль уж ты сама позвонила… знаешь, я никогда против тебя ничего не имел. Ты… необычная. Жаль, что не согласилась тогда работать со мной.

Виндсонг кривится.

— Слава богу, что не согласилась. Наши сферы деятельности слишком разные.

— Видимо, — соглашается он. — Надеюсь, на этом все? Я бы хотел доспать свои законные восемь часов, если не возражаешь.

Она с облегчением кивает, хотя он этого, разумеется, не видит.

— Спокойной ночи, Бертольд.

— Прощай, Виндсонг.

Он кладет трубку первым.

Весь следующий день она чувствует себя на грани между восторгом и тревогой: выполнит ли Бертольд условия, не навредит ли Виле, будет ли она рада ее вмешательству. Между обычными делами — проверкой домашних заданий, поездкой в магазин, попытками сосредоточиться на работе — ее накрывает волна гложущего сожаления: она перебирает в памяти все их разговоры, все те дни, когда Вила звучала все более измотанной, и если бы она только догадалась спросить раньше, если бы решилась надавить, может, тогда Виле не пришлось бы проводить в дискомфорте те лишние дни, которые окончательно истощили ее.
Эта мысль давит на сердце тупой и неприятной тяжестью.

Она как раз заканчивает мыть посуду после ужина, пока Нина под ухом рассказывает сюжет какого-то фильма, на который ходила с классом, когда телефон на кухонной стойке вибрирует.

— Это Вила! — восклицает Нина. — Я как раз сама хотела позвонить, прямо мысли прочитала, ведьма.

Последние фразы она говорит в трубку, переключив на громкую связь.

— Вы не представляете, что произошло, — голос Вилы дрожит от эмоций, и Виндсонг сначала пугается, но потом с облегчением понимает, что она звучит весело, а не грустно или испуганно. — Я подумала, что это какая-то шутка, но, судя по всему, не шутка.

В коридоре слышится топот — даже из сынарника мальчишки умудряются услышать голос Вилы.

— Ну не томи уже, — ворчит Нина, легонько шлепая пытающуюся выхватить телефон Виндсонг по рукам полотенцем. — Если это не про то, что тебя отпускают домой, то эта новость не такая уж и крутая, говорю сразу.

— Меня… Меня действительно отпускают домой, Нин. В воскресенье, надеюсь, уже буду в Раяшках.

Нина роняет полотенце. Петя и Даня растерянно переглядываются.

— Ты серьезно?

— Абсолютно, — смеется Вила. — У нас все будет хорошо, ребята. Начнется совсем другая жизнь, я обещаю!

Несколько мгновений на кухне стоит тишина — затем она рассыпается, лопается брызгами радостных воплей и восторженных голосов. Петя и Даня обнимаются и скачут, Нина хохочет, и лишь Виндсонг в этой суматохе сохраняет некоторую долю самообладания, выхватывая наконец-то телефон, отключая громкую связь и прижимая к уху. Она обдумывала этот момент всю ночь — и вот он, наконец, наступил.

— Мы тебя ждем, — говорит она, пытаясь звучать спокойно, но голос срывается. — Мы… Мы очень рады, мы…

На том конце кто-то говорит с Вилой на фоне, деловитый мужской голос, и та коротко отвечает «сейчас, минуточку».

— Я прочитала на два раза договор, но мне будет спокойнее, если и ты тоже его глянешь, — говорит она, избегая упоминаний долга на случай, если их подслушают дети. — Я отправлю фотографии, позвони
Евгению, он знает очень хорошего юриста, пускай и он посмотрит. Только самому Евгению фото не показывай, пожалуйста.

— Разумеется. Ты ничего пока не подписывала?

— Нет, я попросила время ознакомиться. Виндсонг, я поверить не могу… Так внезапно… — ее тон вдруг серьезнеет. — Скажи мне честно, это твоих рук дело? Что ты сделала? Что ему пообещала?

Виндсонг, улыбнувшись, смотрит в окно, на зажигающиеся в сумерках огни города.

— Может быть, — говорит она мягко, избегая прямого ответа, — мы со старым знакомым… нашли правильные слова друг для друга. Оказалось, у нас был один незакрытый вопрос, и мы его закрыли. К обоюдному удовлетворению.

— У тебя будут проблемы?

— Ничуть. На самом деле, у меня очень спокойно на душе теперь — я наконец-то чувствую, что сделала что-то действительно правильное. Помимо встречи с вами, конечно же.

Вила сдавленно вздыхает.

— Я даже не знаю, что сказать. Спасибо тебе, огромное, просто… невероятное спасибо. Ты не представляешь… Ты так много для меня сделала!

— Не благодари, — шепчет Виндсонг, надеясь, что Вила не услышит в голосе эту дрожь. — Ведь ты сделала для меня гораздо больше.

В день перед приездом Вилы в квартире царит лихорадочный счастливый хаос — впервые на памяти Виндсонг дети не то что были не против убраться, но и предложили это сами. Даня в пятый раз проносится мимо с тряпкой, протирая каждую поверхность на своем пути, Август таскает за собой пылесос, который почти равен ему по размеру, и с упоением засовывает трубку под каждую тумбочку, в каждый угол — Виндсонг то и дело приходится его перенаправлять, чтобы он не пылесосил одно и то же место по пять раз. Нина тщательно намывает зеркала, пока Петя помогает Виндсонг с готовкой, нарезая картошку так тщательно, словно приехать должна не его сестра, а президент страны как минимум.

— Если я расскажу об этом Виле, она решит, что вас подменили.

— А давайте так и сделаем! — оживляется Даня. — Встретим ее в костюмах и в галстуках, образцово-показательная семья из телевизора.

— Будто хоть у кого-то тут есть костюм с галстуком, — фыркает Нина.

Виндсонг, закатав рукава, подхватывает кастрюлю, ощущая приятное волнение. Это похоже на подготовку к очень важному празднику — веселую и совместную — и ей это нравится.

— Виндсонг, а мы шарики купить не забыли? — доносится из прихожей голос Августа.

— Шарики, гирлянды и даже немного серпантина, — отвечает она, вытирая руки.

— А можно я их надую?

— Дыхалки-то хватит, мелочь? — дразняще хихикает Даня.

— Виндсонг, а Вила правда приедет сегодня?

Этот вопрос она слышит уже раз в шестой за сегодня.

— Правда, и если мы не успеем навести порядок, она, может, передумает.

— Не передумает! — хором отвечают ей.

Она заглядывает в духовку, где запекается с картошкой курица — вроде бы выглядит неплохо.

— Пахнет съедобно, — констатирует Петя. — Я удивлен.

— Я тоже, — честно признается Виндсонг. — Боюсь, это пик моего кулинарного мастерства.

— Ну, будет еще салат. И торт, если его не сожрет никто на букву Д. А, и еще фрукты. Блин, — он хмурится, — мы купили фрукты?

— Купили, купили.

— Скатерть бы не помешала, — задумчиво говорит подошедшая Нина, окидывая взглядом стол. — Чтобы прям цивильно.

— А где она?

— Нету, конечно. Откуда у нас скатерть?

— Так, — Виндсонг снимает фартук. Полы блестят, пыль повержена, на кухне вкусно пахнет едой. — Вроде бы все. Достанем курицу, передохнем немного и поедем.

Август радостно кружится, прижав ладошки к груди.

— Вила, Вила! Скоро увидим Вилу!

— А теперь, — Даня потирает руки, — важный вопрос — кто первый ее обнимет?

— Я! — тут же заявляет Август.

— А вот фигушки! Я!

— Мы все вместе! — не соглашается Петя. — Кто первый, пф, как ты себе это представляешь? В очередь выстраиваться что ли?

— Можно устроить засаду, спрятаться и выпрыгнуть с криком «С возвращением!».

— Ага, чтобы ее инфаркт хватил.

— Лучше просто встанем красиво, как почетный караул, — предлагает Нина, скрестив руки на груди и принимая торжественную, слегка напыщенную позу. — Скажем хором: «Здравствуйте, Вила Николаевна, мы заждались». И поклонимся.

Даня тут же подхватывает игру, вытягиваясь по струнке и изображая на лице каменную серьезность.

— С возвращением в наши скромные пенаты, о сестра наша! Хлеб-соль тебе да картошка с курицей, кои мы, не щадя сил и животов своих, приготовили!

— Я все-таки считаю, что первый должен быть я, — упрямо заявляет он после приступа хорового хохота, упирая руки в бока. — Я же болел! Мне положены привилегии!

— Никаких привилегий, — отрезает Нина насмешливо — для нее это скорее игра, и все знают, что она все равно уступит им возможность, но активно подыгрывают. — Я старше, значит, первой буду я.

— По старшинству, да? — вкрадчиво спрашивает Петя. Нина уверенно кивает. — Тогда первой будет она.

Все взгляды обращаются к Виндсонг, в этот момент как раз проверяющей курицу в духовке. По кухне разливается волна аппетитного аромата.

— А ты чего вся красная? Уже представляешь, как она тебя тут, на пороге, расцелует?

— Не неси ерунды, просто жарко. И вообще, прекратите меня дразнить.

— О, выглядит почти как у Вилы! — восклицает Август, заглядывая ей под руку.

— Почти — ключевое слово, — усмехается Виндсонг, доставая противень и с удовлетворением отмечая, что ничего не подгорело. — Но пахнет съедобно, и на этом спасибо.

— А Виндсонг, наверное, будет стоять в стороне и смотреть томным взглядом, как в тех дурацких сериалах, — не унимается Даня, подмигивая ей. — Пока мы будем обниматься, она — делать вот так.

Он складывает руки на груди и закатывает глаза с преувеличенным страданием. Нина хохочет.

— Ее личная фанатка номер один!

— Я не фанатка! — протестует Виндсонг.

— Ага, конечно, — кивает Даня, — ты просто смотришь на ее фотографии в телефоне, когда думаешь, что никто не видит. Мы не видим, да.

Виндсонг, розовея, шлепает его полотенцем.

— А я, между прочим, могу и не делиться курицей.

— Нет, нет, прости! — он картинно поднимает руки в знак капитуляции. — Ты будешь… будешь первая после нас! Ну, или вторая. Или… ладно, пусть будет своя отдельная очередь.

— Отдельная очередь для Виндсонг! — подхватывает Август, обхватывая ее за талию и почти повисая на ней. — Потому что она особенная!

Теперь Виндсонг точно готова провалиться сквозь землю. На одно неловкое мгновение даже Даня перестает дурачиться. Она отводит взгляд к курице, откашлявшись, и накрывает ее фольгой.

— Ну что, — говорит поспешно, пытаясь вернуть разговор в безопасное русло. — Курица готова. Давайте быстро приберем за собой тут и поедем.

— Виндсонг! — зовет из прихожей Нина спустя всего десять минут — почти рекорд. — А ты что наденешь?

— Э… а что со мной не так? — она оглядывает свою привычную футболку и поношенные джинсы, пытается сказать это шутливо, но в голосе проскальзывает неуверенность.- На вокзале нужен какой-то дресс-код?

— Ты и так супер, просто… ну, Вила же почти три недели тебя не видела, хоть немного принарядись!

— Мы-то все принарядились! — доносится голос Пети. — Август даже галстук нашел, правда, это мой старый.

Виндсонг выходит в коридор и вскидывает брови. Дети и впрямь выглядят нарядно — Нина в своем лучшем темном сарафане, Петя в чистой школьной рубашке, Даня в нарядном свитере, а Август, важно надув щеки, с длинным, нелепо завязанным галстуком, свисающим почти до колен.

— Ну? Нельзя же встречать Вилу в том, в чем ты полы мыла.

— Под куртками все равно не видно.

— Ну а потом?

Виндсонг смотрит на них, на их сияющие, полные ожидания лица, и понимает, что сопротивляться бесполезно.

— Ладно, — вздыхает. — Дайте мне пять минут.

Она скрывается в кладовке, и через несколько минут возвращается в своей самой хорошей, как ей кажется, одежде — простом, но элегантном темно-синем джемпере и брюках поновее, — пытаясь на ходу привести в порядок непослушные белые кудри.

— О! — одобрительно цокает языком Нина. — Смотри-ка, а ведь неплохо!

Август торжественно протягивает ей смятый, но чистый носовой платок.

— На, — говорит он серьезно. — На всякий случай. Если будешь плакать от счастья.

Пальцы сжимают кожаную оплетку руля так, что костяшки белеют, сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в ушах.

— А она нас сразу увидит? А если она очень устала и захочет сразу спать? А мы ей сразу торт покажем или попозже?

Август задает сто вопросов в минуту, и если раньше это умиляло, то сейчас немного нервирует.

— Попозже, — хором отвечают Петя и Даня. Они тоже заметно нервничают, хоть и выглядят радостными.

— А мы ее точно узнаем?

— Конечно, узнаем.

— А она нас узнает? Я в прошлый раз был маленький, а теперь подрос.

— Она тебя узнает в любом случае, — Нина, обернувшись, легонько треплет его по пухлой щеке. — Она же наша Вила.

— Ничего, — говорит Петя уверенно, — она вернется, и все будет как раньше. Может, даже лучше — кто-то перестанет, наконец, смотреть на дверь как приговоренный к расстрелу.

Виндсонг фыркает, делая вид, будто речь вовсе не о ней. Нина, вновь занявшая переднее сиденье, наблюдает с интересом.

— Ты дыши, а то мы до порта не доедем.

— Я дышу, — сквозь зубы цедит Виндсонг, не отрывая взгляда от дороги.

— Она же влюблена, у них в таких случаях тормоза отказывают, — вступается насмешливо Даня. — В фильмах так всегда.

— Ага, особенно в комедиях. В конце обычно приезжает скорая.

— Ребята, — сладко тянет Нина, — не отвлекайте водителя, она у нас и так вся в предвкушении. Смотри-ка, у нее даже уши горят. Правда, горят?

Они хихикают. Виндсонг молча кусает губу. Да, горят, хочется сказать ей — и не только уши, все внутри пылает. А что, если все изменилось? А что, если тот поцелуй, тот единственный, украденный ветром и гудком парома, был лишь прощальной, минутной слабостью? Может, Вила одумалась? Может, она вернется другой — отстраненной, уставшей, такой, какой видела ее Виндсонг в школе в тот злополучный день?

— Знаешь, а ведь интересный вопрос, — Нина откидывается на спинку кресла. — Будет у вас приветственный поцелуй, как тот прощальный? Как-то хоть заранее предупредите, чтобы мы успели отвернуться.

Машина на секунду виляет в соседний ряд, сзади раздается нервный гудок. Виндсонг поспешно возвращает ее на место, чувствуя, как жар заливает лицо.

— Нина!

— Мы на красный проехали, кстати, — невозмутимо заявляет та, усмехаясь. — А что такое? Мы же все свидетели.

Петя издает короткий, сдавленный звук, похожий на смех.

— Научное наблюдение: уровень содержания романтики в окружающей среде зашкаливает. Иу-иу-иу, возможно, потребуется эвакуация.

— Да заткнитесь вы все, — бормочет Виндсонг. — И вообще, не ваше дело.

— Ставлю на то, что ты слова вымолвить не сможешь, когда ее увидишь.

— Держу пари на неделю мытья посуды, что опять будет поцелуй, — вступает в игру Даня.

— А мне кажется, что она просто покраснеет и спрячется за кого-нибудь из нас, — Петя выдерживает короткую паузу, — А потом будет поцелуй.

Они с Даней хлопают друг друга по ладоням. Нина хихикает.

— Я ни за кого не буду прятаться! — протестует Виндсонг, и в этот момент она так сильно отвлекается на их подначки, что пропускает момент, когда водитель впереди останавливается перед пешеходным переходом. Вцепившись в руль, давит на тормоз — перед глазами все плывет, машина резко дергается и замирает в сантиметре от бампера чужой иномарки. Детей мотает вперед, Петя шипит, ударившись лбом о спинку переднего сиденья.

— Ой, — тихо говорит Август.

— Виндсонг, ты в порядке? — Даня хватает ее за плечо. Не двигаясь, пока светофор отсчитывает секунды, она смотрит на расстояние, отделяющее их от аварии, так и не разжав похолодевшие пальцы.

— Я… Простите. Боже мой, простите меня!

Нина кладет руку ей на запястье — она бледна, но вполне спокойна.

— Ничего, все нормально, тут и наша вина. Честное слово, давайте все заткнемся и будем поосторожнее, а то рискуем встретить Вилу не в порту, а в ближайшем травмпункте.

Виндсонг делает глубокий, дрожащий вдох, медленно выдыхает, стараясь не думать о возможном развитии событий. Машина впереди трогается, и она осторожно следует за ней.

— Ладно, вы правы, я так волнуюсь, что и правда хочу спрятаться за кого-нибудь.

— Мы заметили, — ворчит Петя. — Но, если что, мы все равно за тебя, даже если ты ее вместо «здравствуй» поцелуешь прямо на трапе парома.

Виндсонг нервно хихикает. Август снова начинает болтать, и напряжение в салоне понемногу спадает. Может быть, Нина и не так уж неправа, думает она. Может быть, один маленький, быстрый, ничего не значащий поцелуй…

Она паркуется, заглушает двигатель и несколько секунд просто сидит, пока дети высыпают из машины — неугомонный, шумный рой. Нина стучит в стекло и вопросительно вскидывает брови. Со вздохом Виндсонг шелкает ремнем и выбирается наружу, где еще теплые щеки тут же кусает зима.

Август хватает ее за руку и тащит к зданию вокзала, его ладонь горячая и липкая от волнения.

— Она уже близко? А она нас увидит? Мы помашем ей? А можно я закричу?

— Можно, можно, — рассеянно отвечает Виндсонг.

Нина подходит вплотную, плечом к плечу, и шепчет так, чтобы слышала только она:

— Нервничаешь?

— Кошмар как, — выдыхает Виндсонг.

— Могу понять, наверное. Прошло только две недельки с хвостиком, а я как будто ее год не видела.

Народу в здании, как обычно, совсем немного. Воспоминания накладываются друг на друга: их первая встреча, их первое расставание; Вила в яркой юбке, ее теплые пальцы в рукопожатии, ее теплые пальцы на лице Виндсонг, губы на ее губах. Появляются первые пассажиры, мимо проходят уставшие мужчины с огромными рюкзаками, две женщины с чемоданами на колесиках, парочка, смеющаяся над какими-то своими шутками. Дети замолкают, выглядывая, как и она, в толпе знакомое лицо и золотистые волосы.

И — находят.

Она щурится от света, растрепанная, склонившись чуть набок под весом дорожной сумки, и все, больше ничего не существует — ни шума порта, ни чужих людей, — только Вила, ее улыбка, ее глаза, сияющие таким ярким, беззащитным счастьем, что у Виндсонг перехватывает дыхание. Она застывает, не в силах пошевелиться, просто глядя на нее, пьянея от этого взгляда, но дети не выдерживают и секунды.

— Вила! — Август срывается с места первым. Его крик действует на остальных как спусковой крючок: Даня и Петя несутся за ним, Нина, выпустив локоть Виндсонг, бросается следом. Вила не успевает сделать и шага, как они налетают на нее ураганом, обрушиваясь объятиями со всех сторон — Август обхватывает бедра, зарываясь лицом в куртку на животе, Даня и Петя обнимают за талию и плечи, почти поднимая от земли в своем порыве, Нина обвивает руками шею, быстро и взволнованно шепча на ухо.

Вила обнимает их в ответ, смеясь, что-то говорит, но голоса не слышно в общем гуле.

Виндсонг, так и не сдвинувшись с места, чувствует себя одновременно частью этой картины и посторонним наблюдателем; сердце бьется так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет. Она видит, как Вила, наконец, поднимает голову над детской гурьбой, и взгляд, влажный и сияющий, находит ее через все это расстояние. Она мягко высвобождается из объятий детей, не отпуская их до конца, и делает шаг вперед. Еще один. Ноги Виндсонг, тяжелые и непослушные, двигаются ей навстречу на автомате — и вот они останавливаются друг перед другом, и словно бы весь вокзал замирает на мгновение.

— Привет.

— Привет, — выдыхает Виндсонг.

— Я по вам так скучала, — тихо говорит Вила, не сводя взгляда, и ее голос — самый прекрасный звук на свете.

Она улыбается в ответ, чувствуя, как все размывает от накативших слез.

— Добро пожаловать домой, Вила.

Вила смеется, ее руки скользят по плечам Виндсонг, тянутся к шее, и Виндсонг, уже не думая, не сомневаясь, наклоняется ей навстречу.

Этот поцелуй совсем не такой, как тот — нежный, сладкий и неторопливый, словно теперь у них есть все время мира. Пальцы вплетаются в волосы Виндсонг на затылке, притягивая ближе, и она закрывает глаза, полностью растворяясь в этом ощущении — принадлежности и безоговорочной, наконец-то обретенной любви.

Они разрывают поцелуй, только услышав дружное «Фу-у-у!» и сдавленный смех детей. Щеки Вилы пылают румянцем, но она не отводит взгляда.

— Пойдем, — шепчет она, переплетая их пальцы. — Я наконец-то дома.