Chapter Text
Глава 3: Копия черных звезд...
Утро выдалось серым. Тяжелые тучи нависли над Токио, не пропуская в квартиру ни единого луча солнца, словно сама природа сочувствовала мрачной атмосфере, царившей внутри.
Аква сидел за кухонным столом, погруженный в вязкую тишину. Единственным источником света был экран его смартфона — холодное, мертвенно-бледное сияние резало уставшие от бессонницы глаза. Гудение холодильника казалось невыносимо громким, почти оглушающим, но оно хотя бы заглушало мысли, которые роились в голове.
Он смотрел на мигающий курсор в чате с Мем-чо. Палец замер над клавиатурой. Он понимал: вопрос, который он собирается задать, может разрушить ту хрупкую иллюзию безопасности, что у них осталась.
Аква — «Ты смогла улучшить изображение той фотографии?»
Секунды ожидания тянулись мучительно долго. Три точки, показывающие, что собеседник печатает, то появлялись, то исчезали, заставляя сердце пропускать удары. Наконец, телефон коротко завибрировал в руке.
Мем-чо — «Да... Я прогнала фото несколько раз по нейросетям, поиграла с резкостью... И знаешь, Аква, результат пугает».
Следом пришло изображение. Аква нажал на файл, и картинка развернулась на весь экран. Размытый силуэт, который они видели вчера, теперь обрел четкие черты.
Мем-чо — «Это прям вылитый ты. Серьезно, как будто тебя переодели в ретро-стиль и поставили рядом с Ай. Приезжай ко мне, я распечатала это в высоком разрешении. Если хочешь, бери с собой Руби».
Аква вглядывался в лицо человека на экране. Те же линии челюсти. Тот же холодный, слегка скучающий взгляд. Даже наклон головы был идентичным. Это было словно смотреть в зеркало, которое отражает тебя через призму пятнадцати лет.
Осознание того, что он носит лицо человека, который, возможно, разрушил их жизни, жгло изнутри кислотой.
(Мысли Аквы) Это не случайный прохожий. Сходство слишком... абсолютное.
Он бросил быстрый, тревожный взгляд в сторону темного коридора, где находилась комната сестры. Дверь была плотно закрыта. Оттуда не доносилось ни звука, лишь тяжелая тишина болезни.
Аква — «Она не сможет. Заболела вчера, простудилась, сидя на улице».
Он напечатал это быстро, отсекая любые расспросы. Ему не хотелось объяснять Мем-чо истинную природу этой «болезни» — не только жар тела, но и лихорадку разбитой души, которая заставила Руби вчера бросаться на людей.
Мем-чо — «Бедняжка... Ну ничего, пускай выздоравливает. А то она в последнее время сама не своя, слишком дерганая. Может, отдых пойдет ей на пользу... Жду у себя VwV».
Аква заблокировал экран. Свет погас, и кухня снова утонула в полумраке. Он потер переносицу, пытаясь отогнать пульсирующую боль в висках.
Аква — «И я даже знаю, почему она сама не своя» — пробормотал он про себя хриплым, чужим голосом.
Он медленно встал и подошел к окну, вглядываясь в свое смутное отражение в стекле.
Аква — «Да и я начинаю сомневаться в том, что убийца уже мёртв».
В его правом глазу, где привычно горела холодная синяя звезда — символ его актерского дара и искусной лжи, — что-то дрогнуло. Сияние на мгновение померкло, и по идеальной грани звезды, словно чернильные кляксы, проползли частицы тьмы. Сомнения отравляли его уверенность, превращая её в черную паранойю.
(Мысли Аквы) Если он жив... Если он был рядом с Ай... То вся моя месть была направлена не туда. Я искал призрака, а настоящий монстр все это время наблюдал за нами из первого ряда.
Аква вернулся к столу, откинулся на спинку стула и тяжело, с надрывом вздохнул. Стул жалобно скрипнул под его весом. Сидеть и ждать было невыносимо.
Он резко схватил со стола пустую алюминиевую банку газировки. Пальцы сжались рефлекторно, выпуская накопившуюся агрессию. Металл жалобно хрустнул, сплющиваясь в бесформенный комок.
Он швырнул искореженную банку в мусорку. Резкий звон удара прозвучал в тишине как выстрел.
Аква — «Я выясню, кто ты».
Аква подошёл к Мияко, которая сидела в гостиной с ноутбуком. Её присутствие в их квартире стало привычным, почти семейным, островком спокойной нормальности посреди хаоса, который окружал его и Руби.
Аква — «Мне нужно уйти... Не надолго» — его голос прозвучал ровно, но в нём не было обычной для таких просьб вежливой мягкости. — «Если Руби что-то потребуется... сможешь присмотреть за ней?»
Он не стал объяснять, куда и зачем. Он знал, что Мияко не станет допытываться. В её глазах промелькнуло понимание и лёгкая тень беспокойства, но она лишь кивнула.
Мияко — «Конечно. Не беспокойся. Я тут» — её ответ был таким же простым и твёрдым, как и его просьба.
Аква коротко кивнул в ответ, его благодарность была безмолвной, но искренней. Затем он развернулся и вышел, закрыв за собой дверь с тихим, но окончательным щелчком. Он оставлял сестру на попечение самого надёжного человека, которого знал, и это позволяло ему сконцентрироваться на том, что ждало его впереди, — на встрече с призраком из прошлого, запечатлённым на бумаге.
Аква вышел на улицу, где лил холодный, назойливый осенний дождь. Серое небо низко нависло над городом, превращая день в хмурые, промозглые сумерки. Он не стал вызывать такси, предпочтя идти пешком под струями воды, чтобы резкая прохлада и шум дождя помогли ему собраться с мыслями. Слова Мем-Чо — «вылитый ты» — эхом отдавались в его голове, смешиваясь с образом незнакомца, которого видела Руби.
Он шёл быстрым шагом, не обращая внимания на лужи и потоки воды, стекающие с крыш. Внезапно его взгляд упал на витрину магазина электроники, где рядами стояли телевизоры. На одном из экранов мелькнул знакомый образ — кадр из старого интервью с Ай. Его сердце на мгновение замерло. Он остановился и вгляделся сквозь залитое дождём стекло.
Ай улыбалась, но её глаза, такие же сиреневые, как у Руби, смотрели куда-то поверх камеры, в сторону, где, возможно, стоял оператор... или кто-то ещё. Кто-то, кто всегда оставался за кадром.
(Мысли Аквы) Он был там. Всегда был рядом. Почему мы никогда не видели его? Почему она никогда не говорила?
Холодная струйка воды, просочившаяся за воротник, заставила его вздрогнуть. Он выдохнул. Вопросов было больше, чем ответов, но одно он понимал ясно — их прошлое было не могилой, которую можно было забыть, а минным полем, и они только что наступили на первую, хорошо замаскированную мину. Ускорив шаг под барабанную дробь
Аква дошёл до станции метро, уже почти полностью промокший. Вода стекала с его волос по лицу, куртка тяжело обвисла, а брюки прилипли к ногам. обращая внимания на сочувствующие или осуждающие взгляды прохожих, встряхивая головой, чтобы капли не застилали взгляд.
Спустившись в тёплое, влажное и шумное нутро метро, он почувствовал резкий контраст. Запах сырости, пота и металла. прислонившись к холодной стене у эскалатора, закрыв глаза на секунду, пытаясь заглушить гул голосов и грохот приближающегося поезда.
(Мысли Аквы) Фото... Если это действительно он... если этот человек так тесно связан с матерью... Тогда его внезапное появление не случайность. И пожар... Это не скрытие следов. Это намёк. Или вызов.
Поезд, оглушительно грохоча, ворвался на станцию. Двери раскрылись, выпустив поток людей. Аква протиснулся внутрь вагона, чувствуя, как его мокрая одежда касается других пассажиров, вызывая их недовольство. Он ухватился за поручень и снова уставился в пространство, но уже не видел толпу. Перед его внутренним взором снова возникло улучшенное фото и лицо незнакомца, которое, по словам Мем-Чо, было его точной копией.
(Мысли Аквы) Нужно успокоиться и послушать музыку.
Он достал наушники из внутреннего кармана куртки, который, к счастью, остался сухим, и вставил их в уши. Включив плейлист с тихой, инструментальной музыкой, он попытался заглушить грохот метро и навязчивый гул собственных мыслей.
Закрыв глаза, он сосредоточился на плавных, текучих мелодиях. Звуки фортепиано и струнных создавали барьер между ним и внешним миром, а также между ним и бурей подозрений, бушующей внутри. Он делал глубокие, медленные вдохи, пытаясь синхронизировать дыхание с ритмом музыки.
Тактическая перегруппировка. Ему нужно было встретиться с Мем-Чо с холодной головой. Музыка помогала ему отодвинуть эмоции на второй план, позволяя разуму работать с чёткостью и расчётом, которые были ему так необходимы в этот момент.
Поезд продолжал свой путь, а Аква погрузился в звуковой кокон. Мелодия медленно, но верно делала своё дело — напряжённые мышцы плеч немного расслабились, а учащённое сердцебиение вернулось к нормальному ритму. Он открыл глаза, и его взгляд, теперь более сфокусированный, скользнул по рекламным плакатам, мелькающим за окном.
(Мысли Аквы) Независимо от того, кто он, у него есть мотивы. Он появляется сейчас не просто так. Значит, что-то изменилось. Или... должно измениться.
Он перебрал в уме все недавние события: Руби пришла к активной мести, её странное поведение, собственные попытки отстраниться от прошлого, пожар... Всё это были не разрозненные инциденты, а звенья одной цепи. И появление этого двойника могло быть ключевым звеном, связывающим всё воедино.
Поезд замедлил ход на нужной станции. Аква снял наушники, и мир снова нахлынул на него — шум, толчея, объявления диктора. Но теперь он был готов. Он вышел на платформу, его шаг стал твёрже, а разум — яснее. Музыка сделала своё дело, отсеяв панику и оставив только холодную, аналитическую решимость. Он направился к выходу, уже не просто как человек, идущий на встречу, а как стратег, приближающийся к разгадке многолетней тайны.
Дойдя до квартиры Мем-чо, он постучал в дверь коротко, но настойчиво. Дверь почти сразу же открылась, и на пороге появилась Мем-чо с лёгкой улыбкой, которая мгновенно сменилась удивлением.
Мем-чо — «А чего это ты весь мокрый? Зонтик с собой не берёшь?» — спросила она, сдвинув брови и отступая, чтобы впустить его.
Аква переступил порог, оставив на полу маленькую лужу. Он не стал отвечать на вопрос про зонтик, его взгляд сразу же начал искать в комнате обещанное фото.
Аква — «Мне сейчас не до него. Мне нужно фото» — его голос прозвучал резко, без предисловий.
Мем-чо покачала головой, её выражение стало более серьёзным.
Мем-чо — «Сначала ты согреешься, а потом уже покажу. Снимай-ка давай толстовку, промокла же насквозь».
Она уже тянулась к нему, собираясь помочь снять мокрую куртку. Её тон был мягким, но твёрдым. Она понимала, что он горит нетерпением, но видела и его бледное лицо и дрожь в руках. Её забота в этот момент была не просто вежливостью — это была разумная необходимость.
Аква — «Мем-чо, всё в порядке, правда, я...» — попытался возразить он, но Мем-чо его резко перебила.
Мем-чо — «Я сказала — снимай!» — её голос прозвучал неожиданно громко и твёрдо, почти криком. Для неё, всегда весёлой и легкомысленной, это было непривычно. — «А то ещё заболеешь, как Руби, и будете оба в кровати лежать!»
В её глазах, обычно таких беззаботных, читалась неподдельная тревога и даже досада. Вид его, промокшего до нитки и явно не заботящегося о себе, задел её за живое. Она будто настаивала, как наставник, который видит, что его ученик вот-вот наломает дров.
Аква замолчал, слегка ошарашенный её напором. Затем, медленно, почти механически, он расстегнул и стянул с себя промокшую толстовку. Мем-чо тут же схватила её и повесила на стул у обогревателя.
Мем-чо — «Вот так-то лучше» — пробормотала она, уже более спокойно. — «Сейчас я принесу тебе полотенце и чай. А потом... потом я тебе покажу».
Аква уже начал нервничать, внутреннее напряжение подталкивало его к действию, но он понимал логику в словах Мем-чо. Возражать не стал. Он молча стоял посреди её гостиной, чувствуя, как капли воды с волос стекают за шиворот, но теперь это ощущение было отодвинуто на задний план жгучим нетерпением.
Он лишь резко провёл рукой по лицу, смахивая влагу, и его взгляд, тяжёлый и полный ожидания, устремился в ту часть комнаты, где у Мем-чо стоял принтер и рабочий стол. Каждая секунда ожидания казалась ему вечностью, но он сжал кулаки и заставил себя ждать, понимая, что сейчас его ясность ума важнее скорости.
Мем-чо вернулась с большим мягким полотенцем и кружкой дымящегося чая.
Мем-чо — «Держи. Вытрись хорошенько» — протянула она ему полотенце, её тон уже вернулся к привычной, слегка суетливой заботе. — «Чай выпей, согреешься изнутри. А фото... оно никуда не денется».
Она посмотрела на его напряжённую позу и тихо вздохнула.
Мем-чо — «Я понимаю, что для тебя это важно. Но и ты пойми — с холодной головой всё увидишь яснее».
Аква — «Ты слишком заботливая... как... мама» — слова сорвались с его губ тихо, с трудом, будто каждое из них было острым камнем, который он вынужден был вытаскивать из самого себя. Сравнение далось ему невероятно тяжело, вызвав в груди знакомую, глухую боль.
Мем-чо замерла на мгновение, её глаза округлились. Затем она фыркнула, и на её лице появилась комичная гримаса, призванная разрядить напряжение.
Мем-чо — «Мне всего 25!» — воскликнула она, слегка ударив его сложенным полотенцем по плечу. — «И я не собираюсь быть ничьей мамой, тем более твоей, ты и так слишком взрослый и мрачный!»
Но в её шутливом тоне сквозь легкомыслие пробивалось что-то тёплое и понимающее. Она видела, как ему тяжело, и пыталась отвлечь его от этой боли самым простым способом — вернув их общение в привычное, слегка дурашливое русло. Она протянула ему кружку с чаем, на этот раз с более мягким выражением лица.
Мем-чо — «Так что давай без этих глупостей. Пей чай, сушись, а потом будем смотреть на твоего двойника из прошлого. Договорились?»
Аква молча принял чай, его пальцы сомкнулись вокруг тёплой керамики, и это простое ощущение на мгновение заземлило его. Он кивнул в ответ на её вопрос, не в силах пока что произнести ни слова. Сравнение вырвалось случайно, но оно вскрыло рану, которую он обычно тщательно скрывал.
Он сделал глоток горячего чая, чувствуя, как тепло медленно разливается по застывшему телу. Затем он энергично вытер голову и лицо полотенцем, смахивая не только воду, но и остатки душевной слабости.
Когда он снова поднял взгляд, его глаза снова были ясными, а синяя звезда в одном из них горела холодным, сосредоточенным светом. Он был готов.
Аква — «Договорились» — его голос прозвучал ровно, вернувшись к деловой монотонности. — «Показывай».
Мем-чо наблюдала за его трансформацией и, удовлетворённо кивнув, подошла к столу. Она взяла с него один-единственный лист бумаги и медленно, почти с торжественностью, повернула его к нему.
На качественной фотобумаге было чёткое, улучшенное изображение. Молодая Ай, улыбающаяся чуть смущённо. И рядом с ней — мужчина. И при первом же взгляде на него у Аквы перехватило дыхание.
Это было словно взгляд в кривое зеркало, отражающее его будущее или прошлое. Те же светлые волосы, тот же разрез глаз, тот же острый подбородок.Во взгляде читалась глубина и усталость, которых у Аквы ещё не было. Самое шокирующее — на его лице была та же, едва уловимая полуулыбка, что иногда появлялась у самого Аквы, когда он что-то обдумывал. Это сходство было пугающе точным, почти сверхъестественным.
Аква взял фотографию. Его пальцы не дрожали, но были белыми от напряжения. Он молча изучал каждую деталь, каждый пиксель, пытаясь найти изъян, подделку, что-то, что опровергнет очевидное. Но ничего не находил. Перед ним было доказательство связи, о которой он даже не подозревал.
Мем-чо — «И всё же... можно узнать, чего ты так на этом «расследовании» помешался?» — её голос прозвучал осторожно, без обычной легкости. Она наблюдала, как он впивается взглядом в фото, и понимала, что наткнулась на что-то гораздо более глубокое и болезненное, чем просто исторический интерес.
Аква оторвал взгляд от фотографии. Его лицо было непроницаемой маской, но в глазах, где сияла синяя звезда, читалась тяжесть.
Аква — «Ищу старые связи...» — его голос был низким и ровным, словно он отмерял каждое слово. — «Большего сказать не могу».
Он не мог, да и не хотел втягивать её глубже в эту трясину. Эта информация была опасной, и чем меньше Мем-чо знала, тем безопаснее для неё было.
Он снова посмотрел на фото, и его мысли работали с бешеной скоростью. Старые связи... Если этот человек был так близок к Ай, почему о нём нигде нет сведений? Почему его словно стёрли из её истории? И самое главное — как его существование связано с её смертью?
(Мысли Аквы) Думай, Аква... Думай...
Вдруг его взгляд, скользящий по фону фотографии, зацепился за размытую вывеску на здании, из которого, судя по всему, выходили Ай и незнакомец. Он прищурился, пытаясь разобрать буквы. «Караоке театра Авангард».
Аква — «Ты знаешь, что это за вывеска?» — спросил он, не отрывая взгляда от изображения.
Мем-чо наклонилась, чтобы рассмотреть.
Мем-чо — «Я гуглила... Вроде как раньше так назывался... театр «Лалалай»? Да, точно, это его старое название, до ребрендинга».
(Мысли Аквы) Снова театр «Лалалай»... Мне нужно узнать о нём у продюсера Кабураги.
Без лишних слов, он положил фотографию и взял в руки телефон. Его пальцы быстро набрали номер, который он знал наизусть, — прямой номер их бывшего продюсера, Итидзё Кабураги. Он поднёс трубку к уху, его поза выражала полную сосредоточенность. В его глазах синяя звезда горела холодным, решительным светом. Цепочка начинала складываться, и он был полон решимости дойти до её начала.
Аква поднёс трубку к уху. Через секунду в динамике раздался знакомый, слегка усталый, но собранный голос.
Кабураги — «Здравствуй, Аква. Тебе что-то нужно? Я сейчас немного занят». — Немного уставший и чем-то занятой голос
Аква — «Мне нужна личная встреча с вами» — его голос прозвучал ровно, но без возможности отказа.
Он вздохнул, не столько от напряжения, сколько от необходимости снова погружаться в этот мир, из которого он так недавно попытался выйти.
Кабураги на той стороне провода слегка помедлил, оценивая тон и срочность.
Кабураги — «Ладно. Подъезжай через час к театру. Я выйду на перекур, там и поговорим».
Соединение прервалось. Аква опустил телефон. Встреча была назначена. Театр «Лалалай» снова стал центром его внимания, но на этот раз не как место работы, а как возможный ключ к тайне, связанной с его матерью и человеком, который был его живым зеркалом. Он повернулся к Мем-чо.
Аква — «Мне нужно идти» — сказал он, уже снимая с обогревателя почти сухую толстовку. — «Спасибо за... всё».
Мем-чо — «Пока, Аква» — сказала она, кивнув ему с лёгкой, но понимающей улыбкой. В её глазах не было обид или вопросов — лишь тихое принятие того, что он идёт по своему пути, и она не может, да и не должна его останавливать.
Аква коротко кивнул в ответ, его благодарность была безмолвной, но искренней. Затем он натянул куртку и вышел из её квартиры, снова окунувшись в серый, дождливый день.
Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, оставив Мем-чо наедине с тишиной и распечатанной фотографией, лежащей на столе. Она вздохнула, глядя на дверь, затем на странное изображение. Она знала, что прикоснулась к чему-то большому и тёмному, но также понимала, что её роль в этой истории на сегодня была сыграна. Теперь всё было в руках Аквы.
[Квартира Хошино. Спальня Руби.]
Руби долго ворочалась, её разум разрывали обрывки мыслей: лицо незнакомца, боль от простуды, чувство стыда, вспышки чёрной ярости. Но постепенно усталость и жар взяли своё. Её веки медленно сомкнулись, а дыхание выровнялось. Она погрузилась в тяжёлый, беспокойный сон...
Вдруг она открыла глаза.
Она стояла не в своей комнате. Вокруг неё был густой, влажный лес Миядзаки. Воздух был холодным и сырым, пропитанным запахом прелой листвы и хвои. Серое, низкое небо не пропускало солнечного света, погружая всё в полумрак. В её глазах горела лишь одна звезда — и она была не чёрной, а ослепительно белой, сияя холодным, чистым светом, словно капля лунного света, попавшая в её зрачок.
Она смотрела вокруг, чувствуя странное, тянущее ощущение знакомства. Это был не просто сон. Это было воспоминание. Но чьё?
Вороньё каркало над головой, их хриплые крики разрывали тишину леса, словно предвестники чего-то недоброго. Её ноги сами повели её куда-то, будто ведомые невидимой нитью памяти, вплетённой в саму ткань этого места.
Она шла босиком. Холодная, сырая земля, усыпанная хвоей и острыми шишками, впивалась в её ступни, но она почти не чувствовала боли — лишь леденящий холод, поднимающийся по ногам. Каждый шаг отзывался глухим стуком в её затуманенном сознании. Она не останавливалась. Не могла остановиться.
Её белая звезда пульсировала в такт её шагам, освещая путь сквозь туман. Она шла к чему-то. Или от чего-то. В этом сне не было её воли — лишь неумолимое движение к цели, о которой её бодрствующее «я» даже не подозревало.
Она остановилась у самого края. Босые ноги вросли в холодную, сырую землю, на грани крутого обрыва. Внизу, в серой пелене тумана, угадывалась глубина — метров сорок, а может, и больше. Карниз был узким, неустойчивым, осыпались мелкие камешки, с тихим шуршанием падая в бездну.
Ветер на краю был сильнее, он обдувал её тонкую одежду, заставляя цепенеть ещё сильнее. Белая звезда в её глазу отражалась в клубящемся тумане внизу, словно пытаясь осветить то, что было скрыто.
Она стояла неподвижно, глядя в эту пропасть. В её сне не было страха высоты. Было что-то иное — тяжёлое, давящее чувство, исходившее из самой глубины этого оврага. Как будто там, внизу, лежал ответ. Или приговор.
Неизвестно откуда, из чащи леса, послышался голос. Он был знакомым до боли, но в то же время чужим в этом контексте.
Горо — «Сарина...» — он увидел её у края и быстро подошёл, его шаги были бесшумными по мягкой земле. — «Сарина, ты чего тут делаешь? Тебе нельзя тут находиться в такой холод. Ты же болеешь. Как ты вообще дошла сюда в своем состоянии?»
Его голос был полон тревоги и недоумения. Он смотрел на неё — на хрупкую фигуру в тонком платье, стоящую на краю пропасти.
Руби (Сарина) медленно повернула к нему голову. Её глаза, с той одной сияющей белой звездой, были широко раскрыты, полными растерянности и потрясения.
Руби (Сарина) — «Горо... это... ты?» — её голос прозвучал тихо, сломанно, как будто она не верила тому, что видит. Она тянулась к нему, не физически, а всем своим существом, пытаясь понять, призрак ли перед ней или сон внутри сна.
Она медленно, почти неверя, подняла руку и коснулась его щеки. Кожа под её пальцами была настоящей, осязаемой, и — что самое удивительное — тёплой. Это не было призрачное видение. Это была живая, дышащая плоть.
Её пальцы слегка дрогнули от этого открытия. Тепло его кожи было таким резким контрастом на фоне всепроникающего холода леса и ледяной земли под её босыми ногами. Оно было таким... человеческим. Таким реальным.
(Мысли Руби/Сарины) Он... настоящий? Но как? Он же...
В её глазах белая звезда вспыхнула ярче, отражая смесь надежды, боли и полнейшей растерянности. Этот простой тактильный контакт разрушил границы сна, впустив в него мучительную реальность воспоминаний, которые были не её, но в то же время были её как никогда.
Горо — «Сарина, тебе надо обратно, в больницу. Твоё состояние может ухудшиться» — его голос звучал мягко, но настойчиво, полный искренней заботы. Его рука легла поверх её руки, всё ещё прижатой к его щеке, как бы пытаясь и успокоить её, и согреть своими ладонями.
Он смотрел на неё с глубокой тревогой, читая в её глазах не только физическую слабость, но и что-то ещё — потерянность, граничащую с отчаянием. Для него, Горо Амамии, она была Сариной — его пациенткой, умирающей девушкой, которая, судя по всему, в бреду забрела сюда, в это забытое богом место.
Но для Руби, чьё сознание было вплетено в этот сон-воспоминание, эти слова были ударом. «Больница». «Состояние». Они подтверждали худшее — этот момент был из прошлого Сарины, из тех последних дней, когда она была прикована к постели. И Горо был здесь, с ней, живой и настоящий, в то время как её нынешнее «я» знало, что его уже давно нет.
Руби (Сарина) — «Я знаю, что всё это... не по-настоящему. Сарина умерла. Давным-давно» — её голос прозвучал тихо, но с ужасающей, леденящей ясностью. Она смотрела на него, и в её глазах с белой звездой плескалась не боль пациентки, а горечь знания, пришедшего из другого времени, другой жизни.
Она медленно отвела свою руку от его щеки, и тепло его кожи сменилось холодным ветром с пропасти.
Руби (Сарина) — «Ты тоже... мёртв, Горо-сама. И я... я не та, кем кажусь».
Это было признание души, застрявшей между двумя мирами, между двумя смертями. Она видела перед собой призрак своего прошлого, свою самую большую боль и свою самую тщетную надежду, и знала, что это лишь эхо, застрявшее в её памяти.
Он крепко взял её за плечи и мягко, но настойчиво повернул к себе, заставляя встретиться взглядом. Его глаза были полны непоколебимой, почти отчаянной решимости.
Горо — «Что ты такое говоришь, Сарина?» — его голос дрогнул, но в нём не было сомнений. — «Ты обязательно выживешь. Я делаю для этого всё. Всё, что в моих силах. Ты должна верить».
Клятва, выстраданная каждым днём борьбы с её болезнью. Он видел перед собой не призрак, а живую девушку, свою пациентку, которую он отказывался терять. Его тепло, его уверенность — они были такими реальными в этом сновидческом лесе, что Руби/Сарина на мгновение почувствовала, как её собственное, замороженное знание даёт трещину. В его вере была такая сила, что она почти заставила её усомниться в собственной памяти. Почти.
Руби/Сарина опустила взгляд, не в силах больше выдерживать интенсивность его веры. И тогда по её щеке, холодной от лесного воздуха, медленно потекла предательская слеза. Она была горячей, живой, вопреки всему — вопреки знанию о смерти, вопреки призрачной природе этого сна.
Эта слеза была не только болью Сарины, чувствовавшей свою обречённость.боль Руби — боль от осознания, что человек, говорящий эти слова, уже давно погиб, что его обещания оказались тщетными, и что она, носящая в себе память обеих, не смогла ничего изменить ни тогда, ни сейчас.
Слеза упала на холодную землю у их ног, исчезнув без следа, как и сама эта хрупкая, невозможная встреча между живым прошлым и знающим будущее настоящим.
Но когда слеза упала на сырую землю, мир вокруг них затих. Карканье ворон оборвалось на полуслове, словно перекрытое невидимой рукой. Шум ветра в ветвях испарился, оставив после себя гнетущую, абсолютную тишину. Единственным звуком, нарушающим её, оставался голос Горо.
Горо — «Сейчас мы вернёмся в больницу, и я налью тебе горячего чая. И согрею тебя» — его слова прозвучали в этой внезапной тишине особенно чётко и пронзительно, как обет, произнесённый в вакууме.
Затем мир начал терять краски. Зелёные оттенки леса, серое небо, коричневая земля — всё стало выцветать, превращаясь в оттенки чёрного, белого и серого. Блекли, как старая фотография. Единственными островками цвета в этом монохромном забвении оставались они сами — Горо, с его живыми, тёплыми чертами, и она, Руби/Сарина, с её сияющей белой звездой в глазу и единственной слезой на щеке. Всё остальное стало декорацией, фоном для их последнего, застывающего во времени диалога.
Затем, когда она моргнула, появилась тьма. Не просто отсутствие света, а нечто живое, ползучее, начинающееся с краёв её зрения. Она медленно, но неотвратимо, с каждой секундой затягивала в себя чёрно-белый мир, поглощая деревья, небо, землю, превращая их в абсолютную, беззвёздную черноту.
Руби/Сарина — «Что происходит?!» — в панике закричала Руби, её голос сорвался от ужаса. Инстинкт самосохранения, чужой в этом теле воспоминаний, заставил её попытаться вырваться, оттолкнуть Горо и бежать, куда глаза глядят, прочь от наступающей пустоты.
Но Горо держал её за плечи слишком сильно. Его хватка была не жестокой, а неумолимой, как сила самой судьбы.
Горо — «Нет, Сарина. Ты не убежишь» — его голос звучал в наступающей тьме твёрдо и, странным образом, успокаивающе. — «Мы пойдём в больницу. И там я тебя согрею».
Он не видел тьмы. Он видел только её, свою больную пациентку, пытающуюся сбежать в бреду. И он был полон решимости вернуть её к безопасности, к теплу, к жизни — даже если эта «жизнь» была лишь мимолётным воспоминанием в сознании другой девушки. А тьма сгущалась, оставляя в цвете только их двоих, пока они не стали последним островком реальности в исчезающем мире.
Тьма остановилась, буквально в сантиметрах от них, образовав чёткую границу вокруг крошечного цветного островка, где они стояли. И тогда из этой абсолютной черноты, плавно, как тень, отделившаяся от ночи, появилась рука. Она была тонкой, изящной, но движение её было стремительным и безжалостным.
Она вонзила длинный, тонкий нож прямо в спину Горо. Лезвие прошло насквозь, выйдя из его груди с тихим, влажным звуком, который оглушительно прозвучал в мертвой тишине.
Горо вздрогнул, его глаза расширились от шока и боли. Он всё ещё держал её за плечи, но его хватка ослабла. Он медленно посмотрел на Руби/Сарину, и в его взгляде не было обвинения, лишь глубокая, невыносимая печаль и... понимание.
Горо — «Это... всё твоя вина, Руби» — прошептал он, и его голос уже звучал по-другому, словно через него говорила не память, а само проклятие. — «Ты... должна отомстить».
Его тело стало медленно терять цвет, растворяясь в серых тонах, как и мир вокруг, пока не стало полупрозрачным. Нож и рука, державшая его, отступили обратно в тьму, оставив после себя лишь эхо его последних слов, висящих в исчезающем воздухе: «Ты должна отомстить».
Руби — «Горо! Нет!» — её крик разорвался в застывшем воздухе, полный абсолютного, животного ужаса и боли. Она попыталась ухватиться за него, но её пальцы прошли сквозь полупрозрачную, исчезающую форму.
Затем из сгустка тьмы, оставшегося от того места, где была рука с ножом, шагнул вперёс он. Незнакомец. Тот самый, с лицом взрослого Аквы. В его руке всё ещё был окровавленный нож, а его глаза смотрели на неё с ледяным, безжизненным спокойствием.
Незнакомец — «Ты попадёшь в больницу. И там... и умрёшь, Руби... как в первый раз» — его голос был плоским, лишённым эмоций, но каждое слово падало, как приговор.
Прежде чем она успела что-либо сделать, он резко шагнул вперёд и толкнул её в грудь. Сила толчка была невероятной. Она потеряла равновесие, её босые ноги сорвались с края обрыва. Мир перевернулся.
Она падала спиной вниз, в бездонную, поглощающую всё тьму под обрывом. Последнее, что она видела перед тем, как чернота сомкнулась над ней, — это его лицо, склонившееся над краем, смотрящее на неё тем же пустым, оценивающим взглядом, которым он смотрел на неё в ночной улице. Смотрящее, как она падает.
Вдруг Руби вскочила с постели, резко, как от удара током. Её руки судорожно впились в собственные плечи, пальцы вцеплялись в ткань пижамы. Дыхание было быстрым и прерывистым, сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди.
Вокруг была её комната. Обычная комната.За окном уже почти вечер — зеркало, плакаты, разбросанную одежду. Никакого леса, никакого обрыва, никакой тьмы.
Она почувствовала тяжесть во всём теле, скованность в мышцах и ломоту в костях. И только тогда, медленно, через туман адреналина и ужаса, к ней вернулось осознание — она болеет. Простуда. Жар.
Но воспоминания о сне были ярче, реальнее этой комнаты. Она всё ещё чувствовала холод земли под босыми ногами, тепло щеки Горо и леденящее прикосновение тьмы. И слова, эхом отдававшиеся в её сознании: «Это всё твоя вина, Руби. Ты должна отомстить».
[У аквы]
Аква подъехал к театру «Лалалай». Район казался безлюдным в такой серый, дождливый день. Такси припарковалась неподалёку и он направился к знакомому месту — глухому, задымлённому уголку за боковым входом, где обычно собирались на перекуры технические работники и иногда — уставшие актёры.
На асфальте валялось несколько окурков, стояла металлическая урна, переполненная пеплом. Воздух всё ещё пахнал дождём, но здесь к нему примешивался едкий запах старого табака. Аква прислонился к холодной кирпичной стене, скрестив руки на груди. Его синяя звезда в глазу казалась тусклой в этом унылом свете, но взгляд был острым и сосредоточенным. Он ждал.
Спустя несколько минут из боковой двери вышел продюсер Кабураги. Он выглядел усталым, в его обычном безупречном костюме появилась лёгкая помятость. Увидев Акву, он кивнул, поднося к губам сигарету и щёлкая зажигалкой.
Кабураги — «Аква. Всё-таки пришёл. Значит, что-то важное» — произнёс он, выпуская первую струйку дыма. Его взгляд был оценивающим, профессиональным. — «Времени у меня немного, так что давай сразу к делу».
Дым от его сигареты смешивался с испарениями от мокрого асфальта, создавая вокруг них полупрозрачную завесу. Аква понимал, что ему нужно говорить чётко и быстро.
Аква протянул фотографию продюсеру. Бумага была слегка влажной от дождя, но изображение было чётким.
Аква — «Вы знаете этого человека?»
Кабураги взял фото, и его лицо на мгновение озарилось знакомым, почти ностальгическим светом. Он качнул головой, усмехнувшись уголком губ.
Кабураги — «О, ностальгия. Это же Камики Хикару. Наш гениальный мальчик из "Лалалай"» — он провёл пальцем по изображению, как бы стирая пыль времени. — «Талантливый был парень. И Ай... Ай тогда глаз с него не сводила. Все думали, у них роман, или он её вдохновляет. Но он внезапно исчез. Года за два до... ну, ты знаешь. Считали, что уехал за границу, искал новые высоты».
Он поднял взгляд на Акву, и его выражение стало серьёзнее.
Кабураги — «Почему он тебя интересует? Он же канул в лету. Лет пятнадцать, наверное, о нём ни слуху ни духу».
Аква проигнорировал последний вопрос продюсера, его взгляд был твёрдым и неотрывным от лица Кабураги.
Аква — «Расскажите мне больше о нём. Мне нужны детали».
Кабураги затянулся, выпустил дым и задумчиво посмотрел куда-то в сторону, в прошлое.
Кабураги — «Ну... Когда он работал на театр, он показывал огромные успехи. Гениальный стратег, чувствовал сцену, как никто другой. Но у него было одно отличие...» Продюсер сделал паузу, собирая воспоминания. — «Он всегда был очень скрытным. Почти ни с кем не общался, если это не касалось репетиций. И смотрел на всех... снисходительно. Как будто мы все были пешками в какой-то его собственной, большой игре, а он один видел доску целиком».
Он снова посмотрел на фото, и на его лице промелькнула тень чего-то, похожего на старую неприязнь.
Кабураги — «Ай, кажется, была единственной, кого он хоть немного воспринимал всерьёз. Но даже с ней он держал дистанцию. А потом... просто испарился. Без предупреждения. Оставил после себя только роли и слухи».
Аква — «Можете рассказать побольше о его связи с Ай?» — его голос был ровным, но в нём читалась напряжённая сосредоточенность.
Кабураги вздохнул, снова затянулся, размышляя.
Кабураги — «Подробностей я не знаю... Никто толком не знал, что между ними происходит. Но они часто были вместе вне работы. Ходили на прослушивания, вместе посещали караоке...» Он на секунду замолчал, вспоминая. — «Хикару даже пару раз снимался у неё в рекламах. На заднем плане, в массовке, но я его узнавал. Словно он... наблюдал. Или был её тенью. Странная была связь. Больше деловое партнёрство, но с какой-то... личной подоплёкой. Что-то неуловимое».
Кабураги — «Знаешь, Аква, по моей памяти... ты на него очень похож. Прям точная его копия, каким он был когда-то» — продюсер прищурился, внимательнее вглядываясь в черты лица Аквы, словно пытаясь наложить на них образ из прошлого. — «Будто ты его сын» — произнёс он, и в его голосе прозвучала лёгкая, смущённая шутка, как будто он сам был немного ошарашен этим сходством. Он даже тихо, нервно рассмеялся, пытаясь снять напряжение от собственного наблюдения.
Но смешок замер в воздухе, когда он увидел выражение лица Аквы. Это была не улыбка человека, принявшего комплимент или шутку. Это была каменная маска, из-под которой сквозило нечто гораздо более глубокое и тревожное. Шутка продюсера, случайно попавшая в самую точку, повисла между ними тяжёлым, неловким молчанием.
Кабураги — «С тобой всё в порядке? Ты весь бледный, будто смерть увидел» — его шутливый тон мгновенно сменился на беспокойство. Он отложил сигарету и сделал шаг вперёд, внимательно изучая лицо Аквы. Бледность, не характерная для него даже в стрессе, и полное отсутствие реакции на его слова — всё это выглядело тревожно.
Аква не ответил. Он стоял неподвижно, его взгляд был устремлён в пространство, но не видел ни продюсера, ни театра, ни дождя. Слова «будто ты его сын» жгли его изнутри, как раскалённое железо, вороша горы подавленных подозрений и страхов.
Он медленно поднял руку и провёл пальцами по своему лицу, как будто пытаясь нащупать чужеродные черты, те самые, что были на фото. Его собственная плоть внезапно казалась ему маской, за которой скрывалось чьё-то другое, страшное лицо.
Аква — «Это... невозможно» — прошептал он наконец, но это было сказано не Кабураги, а самому себе, в отчаянной попытке отринуть нахлынувшую, ужасающую логику совпадений.
Кабураги — «Ладно, Аква, у меня перерыв закончился» — сказал он, его голос снова приобрёл деловую, отстранённую нотку, словно он пытался вернуть разговор в нормальное русло после этой странной вспышки. Он раздавил окурок об урну. — «Рад был поболтать. Если что-то ещё нужно будет — звони».
Он кивнул, бросив на Акву последний, непрочитаемый взгляд — смесь беспокойства, любопытства и профессиональной сдержанности. Затем развернулся и направился обратно к боковому входу в театр, его фигура быстро растворилась за дверью, оставив Акву одного в дождливом переулке с фотографией в руке и с новой, раскалывающей душу истиной, которая уже не была просто подозрением.
Аква стоял в переулке, не замечая, как дождь снова усиливается, промачивая его толстовку насквозь. Он смотрел на фотографию в руке, но видел уже не просто изображение. Он видел цепь.
(Мысли Аквы) Камики Хикару. Скрытный гений. Связан с Ай. Исчез. И я... я его «точная копия».
Шутка Кабураги висела в воздухе, перестав быть шуткой. Она была гипотезой. Гипотезой, которая объясняла слишком многое. Сходство. Интерес к их семье. Его собственные черты, которые он всегда считал просто чертами.
(Мысли Аквы) Если это правда... Тогда кто я на самом деле? Сын убийцы моей матери?
Ледяная волна прокатилась по его спине. Он резко сжал фотографию, сминая её в кулаке. Это не могло быть правдой. Это не должно было быть правдой.
Но рассудок, холодный и безжалостный, уже выстраивал логику. Если их отец был жив... если он наблюдал всё это время... тогда его внезапное появление, пожар, интерес к Руби — всё обретало новый, чудовищный смысл.
Аква медленно поднял голову. Дождь стекал по его лицу, смешиваясь с чем-то горьким на губах. Синяя звезда в его глазу горела теперь не просто решимостью. Она горела яростью, направленной на призрак из прошлого, который, возможно, был гораздо ближе, чем он когда-либо мог предположить. Он развернулся и пошёл прочь от театра, его шаги были быстрыми и твёрдыми. У него теперь была не просто загадка. У него была цель. И он должен был добраться до неё раньше, чем это сделает Руби, или прежде, чем этот «Камики Хикару» завершит то, что начал много лет назад.
Аква достал телефон и, почти не глядя, набрал номер Аканэ. Он поднёс трубку к уху, и через несколько гудков она ответила.
Аква — «Ты занята?» — его голос прозвучал напряжённо, без предисловий, выдавая внутреннюю бурю.
С другой стороны линии на секунду повисла пауза.
Аканэ — «И тебе привет, Аква» — её голос прозвучал чуть надуто, с лёгким упрёком за отсутствие приветствия, но тут же смягчился. — «Нет, не занята. У меня сегодня выходной».
Она услышала что-то в его тоне — ту же странную, сдавленную ноту, что была в ту ночь на кухне, но теперь смешанную с чем-то более острым, почти опасным. Её собственная игривость мгновенно испарилась, уступив место вниманию.
Аква — «Узнай всё о Хикару Камики... Пожалуйста» — его голос прозвучал не как просьба, а как приказ, плоский, лишённый эмоций, но с неумолимой тяжестью за каждым словом.
Пауза в трубке стала длиннее. Аканэ чувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Имя было незнакомым, но тон Аквы говорил о многом.
Аканэ — «Хикару... Камики?» — она осторожно повторила, чтобы убедиться. — «Аква, что случилось? Кто это?»
Аква — «Человек из прошлого Ай» — его ответ был коротким, но в нём заключалась целая бездна. — «Возможно, связан с её смертью. Узнай всё. Как только сможешь».
В его голосе, обычно таком контролируемом, проскользнула тень чего-то, что могло быть и яростью, и отчаянием. Аканэ поняла — это не было частью их старого, методичного расследования. Это было что-то новое. Что-то срочное. И что-то очень личное.
Аканэ — «Хорошо» — её голос стал таким же ровным и деловым, как у него. Все вопросы она отложила на потом. — «Я в магазине прийду домой сразу начну. Дай мне всё, что у тебя уже есть».
Она уже мысленно составляла список источников: архивы, старые статьи, базы данных, свои собственные контакты в индустрии. Если этот человек существовал и был связан с Ай, она найдёт его след.
[Квартира Каны]
Кана лежала на кровати, обнимая подушку, в которую, казалось, вложила всю свою досаду и грусть. Телефон в её руке снова и снова выдавал короткие гудки, переходящие в голосовую почту. Она смотрела на экран, где горело имя «Аква Хошино», и её лицо, обычно такое яркое и выразительное, сейчас было искажено обидой и недоумением.
(Мысли Каны) Почему он такой? Не может даже ответить на звонок? Я каждый день пытаюсь дозвониться, но он не отвечает. Даже на сообщения...
Она отбросила телефон на одеяло и уткнулась лицом в подушку.
(Мысли Каны) Я знаю, что он теперь встречается с Аканэ. По-настоящему. Я видела, как он смотрит на неё... Но почему он избегает меня? Как будто я... как будто я стала чумой. Последний раз, когда я с ним говорила... это было, когда я позвала его на концерт. По просьбе Руби.
Воспоминание о том разговоре, о её собственном срыве, о том, как она прошептала «И я тоже», заставило её сжаться. Она открыла себя, показала уязвимость, а в ответ получила лишь ледяную вежливость и последующее молчание.
На её глазах, вопреки её воле, наворачивались слёзы. Она сжала подушку крепче, пытаясь подавить это чувство. Она не хотела быть навязчивой, не хотела выглядеть жалкой. Но боль от того, что её просто вычеркнули из жизни человека, который когда-то был ей так важен, была слишком острой. Она лежала в тишине своей комнаты, чувствуя себя покинутой и ненужной, пока тихие слёзы медленно впитывались в ткань наволочки.
(Мысли Каны) Конечно, Аканэ намного лучше меня. И популярнее, и умнее, и спокойнее... Она идеальная девушка для него. Всегда знает, что сказать, всегда понимает его с полуслова. Рядом с ней он... другой. Не такой закрытый.
Она сжала подушку так, что пальцы побелели.
(Мысли Каны) Но неужели он не видит? Неужели он не замечает, как мне плохо? С каждым днём всё хуже и хуже. Я должна улыбаться на сцене, светиться на камеру, как будто всё прекрасно, а внутри...
Горькая ирония разрывала её на части. Она была айдолом, символом света и радости для тысяч людей. Но за этой улыбкой скрывалась простая девушка, чьё сердце разбивалось от молчания одного-единственного человека. И самое страшное было в том, что её боль, её слёзы стали частью её же сценического образа — они делали её «искренней», «уязвимой», что только прибавляло ей популярности. Её реальное страдание превращалось в товар, и она была вынуждена продавать его с улыбкой на лице.
Наконец, она не смогла сдержаться. Тихий, сдавленный всхлип вырвался из её горла, а за ним хлынули слёзы, которые она так долго пыталась удержать. Она зарылась лицом в подушку, чтобы заглушить звуки своих рыданий.
Её тело содрогалось от беззвучных, но отчаянных спазмов. Вся накопившаяся боль, ревность, чувство одиночества и усталость от постоянного притворства выплеснулись наружу. Она плакала о потерянной дружбе, о неразделённых чувствах, о невыносимой тяжести быть «Каной Аримой» — сияющей идол, у которой внутри была лишь трещина, становящаяся всё больше с каждым днём.
Подушка быстро стала влажной от слёз и соплей, но она не обращала на это внимания. В этот момент не было фанатов, не было камер, не было ожиданий. Была только она — простая, несчастная девушка, плачущая в одиночестве в своей комнате, пока за окном медленно спускались сумерки, окрашивая её мир в такие же серые и безнадёжные тона, как и её настроение.
(Мысли Каны) Какой же он всё-таки идиот...
Эта мысль, горькая и почти нежная, пронеслась сквозь пелену слёз. Она не сказала это со злостью. Скорее, с усталой, болезненной нежностью. Идиот, который не видел, что творилось у неё прямо перед носом. Идиот, который носил в себе столько тьмы, что не замечал чужой боли. Идиот, который выбрал путь, где для неё не было места, даже не удосужившись объяснить почему.
Она вытерла лицо краем подушки, оставляя на ткани размазанные следы туши. Глубокий, прерывистый вдох. Идиот. Да. Но она всё равно... В этом и была вся её беда. Даже сейчас, даже сквозь слёзы и обиду, она не могла просто вычеркнуть его.
(Мысли Каны) Я бы всё отдала... чтобы ещё хотя бы раз сходить с ним на свидание.
Эта мысль пронеслась в её сознании с такой ясностью и отчаянием, что заставила её снова сжаться. Не на показное шоу-свидание для промоушена. Не на встречу с кучей людей вокруг. А просто. Прогуляться. Выпить кофе. Услышать его голос, пусть даже сухой и немногословный. Увидеть, как уголок его губ дрогнет в почти что улыбке.
Она отдала бы свою популярность, свои сияющие выступления, даже часть своего таланта — всё, что делало её «Каной Аримой», — за один обычный, ничем не примечательный вечер с ним. За возможность снова почувствовать то странное, хрупкое соединение, что было между ними раньше, до того как всё пошло наперекосяк, до того как в его жизни появилась Аканэ и его одержимость мрачным прошлым.
Но это была бесплодная мечта. И от осознания этого новая волна горьких слёз накатила на неё, ещё более бессильных и одиноких, чем предыдущие. Она хотела невозможного, и знала это.