Chapter Text
«На заметку: залпом крепкое вино не пить.» — думает Дик, соскребаясь с кровати.
Невесть откуда взявшийся на прикроватном столике горичник ехидно блестит прозрачным боком. Дик тянется и прикладывает холодное стекло ко лбу, стараясь не думать, от кого и что значит этот жест милосердия.
Хотя, с другой стороны, как было не пить? Нет, всякое в жизни бывает… «Разве что, в исключительных случаях.» — договаривается он с собой и переводит туманный взгляд на часы.
Разрубленный Змей, скоро же возвращается Рокэ!
Чуть корректируя движение рядом с дверными косяками, Ричард наскоро одевается и, -умыться-горичник-расчёска— спешит на уличный манеж. Чтобы узнать, что спарринг сегодня отменяется.
— Соберано рекомендовал вам самостоятельно отработать удары. И уделить внимание скорости переводов*. — Хуан, как всегда, безукоризненно вежлив. Только в глубине чёрных глаз скрывается раздражающая снисходительность.
Дик кивает со вздохом и приступает к разминке.
Это и к лучшему. Сейчас он вряд ли выдаст что-то достойное, а выслушивать колкости после вчерашнего настроения нет. Вообще не хочется видеться с этим невозможным человеком. Яд, надо же! Звенящая почти детская обида не даёт покоя. Разве он дал повод?
Невольно возвращаясь время от времени к этой мысли в шумящей голове, Ричард решает что просто попался под горячую руку. Неприятно. Но терпимо.
Тишина цветущего сада помогает проветрить мысли. Домоправитель неслышно удалился почти сразу, так что Дик с лёгким сердцем позволяет себе перерывы на прекрасное, разглядывая как солнце просвечивает сквозь тонкие белые лепестки. Уже скоро Летние Скалы, но по утрам ещё свежо — кое-где на траве до сих пор искрится роса.
Вяло отзанимавшись положенное время, он ещё немного слоняется по саду и особняку, дожидаясь, пока дымка в сознании немного разойдётся. Читает письмо. Морщится.
Желания встретиться с кансилльером со вчерашнего дня не прибавилось, но дальше тянуть просто скверно по отношению к эру Августу. Он ведь в проблемах Дика не виноват. Они работают ради общего дела.
Напомнив об этом яблоне, Дик находит в себе силы и ближе к полудню выдвигается привычной дорогой. Пешком. И вовсе он не тянет время
Кансилльер часто бывает дома после утренних дел во дворце — они несколько раз встречались в этот час.
༄*༄
— Что это?
Перед глазами вьются изящным почерком имена и фамилии.
— Список. Тех, кто в ближайшем будущем будет устранён людьми кардинала.
Голос эра Августа необычайно сух. С каждым его словом Дика охватывает ужас от собственной беспечности. Катари в опасности и счёт на дни. Сердце сжимается. Почему он не пришёл вчера!
Чувство такое, словно всё внутри сворачивается в водоворот, перемалывает весну, новый придуманный утром финт, лёгкость написанных писем. И бьёт наотмашь:
— Ворон должен умереть.
Дик пропускает вдох. Его пробирает озноб. Какой этот список хрупкий — так легко рвётся под судорогой пальцев.
Нет. Быть не может.
Но эр Август не собирается его щадить.
— И это должны сделать вы.
Он пытается справиться с дыханием. Кансилльер даёт ему время и наблюдает молча. Но за его скорбным, удушливым сочувствием ледяным лезвием сверкает кольцо. Тихий стук металла о стол. Всё ещё не веря, Дик опускает глаза на камень.
Рубин гладко переливается в дневном свете. Перекатываются оттенки алого, тёмные будто кровь. Дурная ли, чёрная? Глаз от камня не оторвать и Дик смотрит, не в силах моргнуть. Голос эра Августа льётся рекой, сливается воедино, уходит на второй план. Свет словно меркнет и в засасывающей омутом глухой темноте нарастает тихий рокот.
Злое, полное ненависти предвкушение.
Ты слабый — шепчет не рубин, шерла! Ведьмин камень… — жалкий. Такие Скалам не подходят. Принеси пользу, хоть так… Хорошо, когда кожа рядом с тобой холодеет, перестаёт раздражать теплом. Жизнь хрупкая, проломить её так легко. Вырваться из оправы, в которую заточили смертные мимолётные существа тоже хорошо — и падать, свободно и смертоносно, скоро, скоро…
Сознание соскальзывает, окунаясь в видение. Голову наводняют образы.
Серые, жуткие лица. Глаза на них безумны, с несколькими зрачками. Смерть. Много смерти. Невидяще идут мимо процессии призраков, и среди них снова он — бледный, с разорванной раной на груди. Матушка и сёстры идут тоже, идёт в развевающемся голубыми лохмотьями платье Катари. Всюду кровь.
Дрожащая земля. Она ждёт. А на ней кишат крысы, но и их черёд короток.
Скоро… Скалы явят своё могущество
И в самой глубине, на дне омута кто-то внимательно наблюдает за ним, видя сквозь прошедшие века.
Снежные иглы ужаса впиваются в позвоночник.
В памяти яростным огнём вспыхивают древние слова:
Пусть Четыре Волны унесут проклятия, сколько б их ни было.
Пусть Четыре Ветра разгонят тучи, сколько б их ни было.
Пусть Четыре Молнии падут четырьмя мечами на головы врагов, сколько бы их ни было.
Пусть Четыре Скалы защитят от чужих стрел, сколько б их ни было!
Дик судорожно вдыхает и вырывается из оцепенения. Шёпот не исчезает до конца, лишь становится тише. Но этого достаточно чтобы ухватиться за реальность.
Сердце бешено колотится.
Яд.
Дик ошеломлённо поднимает глаза на Августа — и вздрагивает. Тот кажется и не заметил заминки. Штанцлер на него и не смотрит. Его взгляд прикипел к кольцу. Говорит что-то о своём друге и их голоса с шерлой сливаются в жуткую песню.
Предлагают о т р а в и т ь Рокэ.
Вокруг тяжёлых портьер кружится на свету пыль.
Медленно вертятся в голове слова, которые он слышал с рождения. Они начинают складываться в один огромный карточный домик — и этаж за этажом рушиться. Падают друг на друга в комбинациях, и на самой вершине ложится триада.
Пережитый страх и непонимание трансформируются во что-то иное.
Эр Август сравнивает его с Приддами — конечно, Вальтеру и предлагать не надо — утверждает, что так можно спасти Катари. Кого спасли покушения на Рокэ в прошлые разы?
— Дорак притихнет, уйдёт в оборону.
А отец говорил не так.
Дорак за Рокэ утопит страну в крови.
Ричард вновь смотрит на свернувшийся список.
Его вдруг настигает понимание, что произошло тогда, десять лет назад.
В лёгких густыми чернилами поднимается ярость.
Штанцлер так и сочится виной, упивается ею, сочувственно и безнадёжно грустно глядя на Ричарда. И это выводит из себя больше всего.
— Дикон, я правда не хочу тебя об этом просить…
Не хочешь, так не проси.
Слова льются, как тот яд, что он должен развести. Комната будто пропахла гнилыми яблоками. Хочется проветрить. Эр Август говорит дальше, но Дик не слушает, не слышит, не понимает. В ушах гул собственной крови, упрямый ропот камней — песню подхватывают стены и пол.
Зачем это всё? Зачем?
Ах, Кагета. А почему у Талига теперь нет хлеба, эр Август?
У них ничего не получится — понимает вдруг Ричард. Рокэ уже всё знает. Он-то думал, эр жестоко шутит, а Ворон, выходит, просто извечно на шаг впереди. Сказать об этом — и всё, вопрос отравления больше не встанет. Вот только язык не поворачивается.
Пока Штанцлер не знает, у Рокэ есть преимущество. Пусть минимальное, случайно оказавшееся в руках глупого оруженосца. Но Ричард вдруг ясно осознаёт, что отдавать его не собирается.
Видя, что Дик застыл, кансилльер вкладывает кольцо в его ладонь, мягко, неотвратимо. Настойчиво сжимает пальцы.
Дик вскакивает, отдёргивая руку как от крысиного укуса.
Ножки кресла скрежещут по ёлочке паркета.
Так, значит?
Остервенение захлёстывает волной, как тогда в Лаик — он собирался убить Ворона, что за ирония!
Ведь это же вы. Вы рассказывали мне о Чести, учили… Руки Чести должны быть честными.
Дик смотрит на Штанцлера — тот наконец молчит.
Он чувствует, как его начинает мелко потряхивать и сжимает руки в кулаки чтобы унять дрожь. Пальцы ледяные. Кольцо впивается в ладонь.
Челюсть сжимается и он с трудом разжимает её, чтобы вытолкнуть слова, но они не лезут в глотку.
— А знаете что, эр Август?
Он медленно, неимоверным усилием мышц, словно налившихся свинцом, заносит руку над столом. Хочется швырнуть, растоптать и тереть, тереть кожу пока даже воспоминание не выветрится. Ричард представляет, как кольцо гвоздём пробивает столешницу насквозь — шерла разбивается, крошится, распадается шёпот.
Он кладёт кольцо осторожно. Спокойно. С силой фиксирует на месте.
— Я понял, Ричард, прости. Не стоило так на тебя давить. Прошу, забудь о…
Дик вдруг звонко усмехается:
— Да идите вы к кошкам!
И шагает назад, пятясь к выходу не сводя глаз с кансилльера. Он выглядит совершенно обычно, хрупкий пожилой человек с грустным лицом, ещё бы не слышать шёпот шерлы. Но Дик слышит и это пугает до закатных тварей. Ноги словно деревянные, когда он разворачивается и вылетает вон.
Кресло на пути мешается и всё-таки падает, он даже не оборачивается.
— Ричард! — Догоняет его окрик, но Ричарду плевать.
Вон из этого душного дома. Как же здесь не хватает воздуха.
Коридор смазывается в единое пятно, его тошнит.
Вчера вечером дверью не хлопнул, сдержался — ничего! Сейчас грохот дубовой двери такой оглушительный, что кажется камни под ногами дрожат. Злятся, на него и вместе с ним. От силы удара массивная дверь вновь отскакивает и открывается.
Ричард ускоряет шаг, сбегает по ступеням и неожиданно для себя широко улыбается. Всё кипит от злости. Вот чего от него ждали, значит!
А не дождётесь.
Чувство свободы захлёстывает и вдруг становится весело. Ему легко, словно он дверью только что обрубил цепи. Он их и не замечал, пока не оборвались.
Дик встряхивает головой и глубоко вдыхает яркий запах сирени.
Он начинает понимать, почему Алва так часто смеётся.
* не шарю за фехтование, имелся ввиду переход в связке с одного удара на другой когда они не сильно мэтчатся но сделать надо быстро. намеренно неудобное упражнение для улучшения скорости и маневренности. если разбираетесь и тут ошибка поправьте меня плс, мне правда интересно.