Chapter Text
Тем вечером Арно показался Валентину немного апатичным, словно собственные мысли занимали его больше, чем происходящее вокруг. Валентин смотрел, как он рассеянно перебирает струны, и не видел той легкой, окрыленной рассеянности, что отличает грезы от переживаний, но и уныния тоже не замечал. Арно будто пытался что-то вспомнить, сам не ведая, что позабыл. Так и не нащупав ни мелодии, ни нити беседы, он рано ушел в свои комнаты. Валентин не последовал за ним, решив не мешать размышлениям, а вместо этого обратился к сестре:
— Если будничные хлопоты и заботы гостеприимной хозяйки не утомили вас, я просил бы уделить мне время.
Ирэна плавным движением вытянула нить, завершая стежок, подняла взгляд от вышивки:
— Вы хотите что-то рассказать? Или расспросить меня?
— Рассказать и попросить совета.
Ирэна вколола иглу в полотно, убрала наперсток в шкатулку для рукоделия и чинно сложила руки на коленях.
— Я хочу рассказать вам историю Арно, — начал Валентин. — Я заручился его согласием и надеюсь, что вы сохраните услышанное в тайне.
— Если в том возникнет надобность, я промолчу и на исповеди.
— История удивительная, деликатная и затрагивает материи, в которые трудно поверить, пока с ними не столкнешься.
Он стал рассказывать о чернокнижнике-недоучке и его невесте, оказавшейся гораздо одареннее жениха. Отдельные моменты Валентин мог передать слово в слово — казалось, стоит закрыть глаза, и он услышит голос Арно.
Возможно, сам Арно нашел бы другие выражения, чтобы описать свои злоключения, был бы более ироничен, оберегая чувства недавно овдовевшей женщины. Но Валентин справедливо полагал, что сама история от этого не изменится, и Джисел — единственный раз он назвал ее по имени — не превратится из одержимой любовью пособницы в несчастную жертву совращения. Ирэна не прерывала его. Валентин знал, что сестра слушает очень внимательно, откладывая в памяти вопросы. Когда он закончил, Ирэна, помолчав, проронила:
— Все мои знания о травах могут оказаться бесполезными, когда им противостоит колдовство.
— Признаться, я и не надеялся на чудодейственный отвар. Если бы Арно был отравлен, травы могли бы помочь. Но признаков отравления — по крайней мере, известных мне — нет.
— Но что, если сцена с зеркальцем — только умело разыгранный спектакль, а в действительности девушка влила в рот полубесчувственному Арно какой-то отвар? Комнату должны были обыскать, но фиал с ядом скрыть нетрудно, а уничтожить — еще проще.
— Я думал об этом, — согласился Валентин, довольный совпадением их мыслей. — Но даже растоптанный в пыль фиал оставит следы, как и сам яд, — к примеру, придаст дыханию зловоние или сладость. При малейшем признаке отравления Арно дали бы противоядие или рвотное. Но прежде всего встает вопрос, как вышло, что минутное помрачение зрения обернулось беспамятством и слепотой? Такое не списать на ошибку лекаря.
— Вы прозорливее меня. И смелее. Покуда я ищу приземленное объяснение, вы не боитесь признать, что многие знания утрачены. То, что из поверий перекочевало в сказки, стерлось из повседневности и стало тем опаснее, чем реже напоминает о себе.
— Увы, — покачал головой Валентин, — сказки учат нас, что со смертью ведьмы развеивается и наложенное ею заклятье.
— Если бы я услышала историю от иного рассказчика, заподозрила бы искусную мистификацию. Слишком неправдоподобно, чтобы оказаться истиной, настолько безрассудно, что начинаешь стыдиться собственного скепсиса.
— Сожалею, если не сумел вас убедить, — холодно ответил Валентин.
— У меня не было намерения упрекнуть вас в легковерности. Если вы поделились со мной тайной друга — значит, верите ему.
— Так и есть.
Брошенные в камин ароматные травы давно истаяли сладко-терпким дымком. Ветер в который уже раз бросился грудью на замковые стены, глухие к его заунывному пению. Пламя чихнуло, с громким треском рассыпав искры. Валентин, поправив поленья кочергой, против воли засмотрелся на уничтожающий любую тайну огонь.
— Если недруги нашего отца захотят добраться до него через наследника, какую приманку они вам приготовят? — тихо спросила Ирэна. — Вы уязвимы перед тем, кто предложит вам искреннюю дружбу.
— В этом случае охотник сам угодит в свои силки.
— Если бы вы знали, сколько фрейлин уверяли меня в своем расположении, — слабо улыбнулась Ирэна, — и сколько дам изъявляли желание быть моими наставницами при дворе!
— Я верю Арно, — твердо ответил Валентин и с облегчением выдохнул, услышав в ответ:
— Я тоже. Когда вы написали с дороги, что прибудете в обществе Арно Савиньяка, чье путешествие инкогнито омрачено недугом, я восприняла это как призыв удвоить бдительность. Такова наша жизнь, что недоверчивость мы впитали с молоком кормилицы, а интриги сопровождают нас с того мига, как повитуха обрезала пуповину. Единственное мое оправдание — тревога за ваше благополучие. Мне показалось, что у вас возникли сомнения не в подлинности личности виконта Сэ, а в случайности вашей встречи. Я подумала, что искусный притворщик сумеет достоверно разыграть слепоту, намеренно не замечая препятствий и глядя мимо собеседника.
— Но вы переменили мнение.
— В первый же вечер. Арно Савиньяка невозможно заподозрить в подлости, в тонком и низменном притворстве, которые должны сопровождать подобный обман. Он, словно пламя, сияет ярко и светло. Душевная скверна его не коснулась — ей нечем питаться, она обратится в пепел задолго до того, как сумеет укорениться в сердце. Он пострадал от темного искусства, но даже это не бросило тень на его внутренний огонь.
— Спасибо вам, сестра.
— За искренность? Не стоит. Меня нельзя назвать чувствительной, я никогда не считала слезы тем волшебным средством, которое поможет вымолить у судьбы желаемое или подарит утешение. Но когда я вижу помертвелый взгляд Арно, мне чудится, что моя душа корчится в рыданиях, бесполезных и унизительных, какой только и может быть жалость по отношению к сильному человеку. Вы верно поступили, когда привезли его в Озерный замок. Вдруг скопившееся на дне пруда золото и серебро переплавится в настоящее чудо?
— Я хотел попросить вас поискать в библиотеке, возможно, упоминание схожего заклятья или описание исцеления от необъяснимой слепоты.
— Я приложу все силы. У меня тоже есть просьба.
— Слушаю, — склонил голову Валентин.
— Когда вы войдете в лабиринт… когда будете стоять у озера желаний, не оглядывайтесь назад.
— Вы просите забыть о…
Ирэна покачала головой.
— Я заклинаю вас не вмешиваться в мою судьбу. Все, что могло, со мной уже случилось. Моя доля не была ужасной и волей отца не станет таковой впредь. Я прошу вас, — она подалась вперед, переплетая пальцы Валентина со своими, — придя к пруду, подумайте о настоящем.
— Обещаю, — прижался Валентин губами к мягкой руке сестры. И почувствовал, как она осторожно сжала его ладонь:
— Я виновата перед виконтом Сэ. Я ожидала увидеть юношу, который вольно или невольно стал участником чужих недобрых замыслов, а он подарил мне волшебство, и утешение, и надежду. Если Создателю окажутся угодны мольбы обманывавшей мужа женщины, я буду просить для Арно исцеления.
— Ваш голос присоединится к моему, — тихо признался Валентин.
Наутро он едва не отказался от прогулки по нижнему парку. Вчерашняя рассеянность сползала с Арно, обнажая несвойственную ему подавленность. Под глазами залегли синие тени, указывая на то, что за ночь он почти не отдохнул. Валентину было хорошо знакомо чувство мучительного восстановления душевного равновесия, когда медленно и неохотно разжимается хватка путаного сна, просочившегося в явь. Нижний парк, безусловно, подождал бы, не сильно переменившись даже с первыми заморозками, но больше всех его красот Валентина манил пруд, лежащий в сердце лабиринта. Собственное нетерпение сыграло с ним дурную шутку, прорвавшись вопросом, и Арно тут же вскипел жаждой деятельности, словно это не он мгновение назад жевал вкуснейшую булочку с таким отсутствующим видом, что кухарка при виде него зарыдала бы от обиды.
Беспечной прогулки не получилось. Валентин описывал особенности парка, радующего глаз уже третьего поколения Альт-Вельдеров, а в висках потревоженной птицей билась мысль, что Арно, отважный, смешливый, порывистый, но вовсе не легкомысленный, не проникнется легендой про волшебный пруд. Фыркнет, как олень с его герба, рассмеется, станет выспрашивать, будет ли желание исполняться по капле, или нахлынет разом. Гордец и упрямец, он не попросит за себя. Когда Арно огрызнулся, что мечту не получишь за суан, Валентин украдкой погладил застежку плаща. Он все решил для себя еще до того, как вчера заговорил с Ирэной, прежде, чем копыта Соберано застучали по плитам внутреннего двора, раньше, чем услышал историю о Джисел и ее колдовстве. Не иначе как промыслом Создателя он, уезжая из Васспарда, вытащил из шкатулки мешочек, в котором лежала фибула — морской змей, кусающий собственный хвост.
Удивительно, однако Арно без возражений подошел к пруду. Валентин отвел взгляд, чтобы по движению его губ ненароком не прочитать секрет. Закрыв глаза, он медленно отцепил пряжку от плаща. Стиснул так, что крошечные чешуйки змея отпечатались на ладони. Опустил руку — пусть подарок уйдет в воду бесшумно, без брызг.
— Я хочу, чтобы к Арно Савиньяку, виконту Сэ, сыну Арно Савиньяка и Арлетты, урожденной Рафиано, брату Лионеля, графа Савиньяка, и Эмиля, графа Лэкдеми, вернулось зрение.
Единственным его желанием до встречи с Арно было не становиться графом Васспардом еще десятка два лет. Но не было той платы, что вернула бы к жизни Юстиниана. Валентин мог по капле сцедить всю свою кровь — Юстиниан не вернулся бы к нему. В милосердии своем Создатель не заставил его выбирать между мертвым братом и живым другом.
Не открывая глаз, он вслушивался в отклик пруда: всплеск, с которым воды приняли чеканное серебро, давно стих, но что-то чуждое, нечеловеческое ворочалось, пробуждаясь, невидимое глазу, неосязаемое, непознаваемое в своей отрешенности. Валентин не смог бы сказать, благосклонно ли принято его подношение, услышана ли его просьба. Он замер, пытаясь уловить хоть слабый отблеск удовлетворения.
— Пройдем лабиринт до конца? — предложил Арно, выводя его из оцепенения. Валентин всмотрелся в его лицо, зло прикусил губу. На что он надеялся? На мгновенное чудо? Что солнце победно засияет из-за туч, и пруд, как темное зеркало, сожжет пленившую Арно тьму?
Когда они возвращались от озера желаний, Валентин не сразу заметил, что лабиринт едва уловимо изменился. Ускользая от взгляда, отличия затрагивали чувства: схлынуло напряжение, растаяла смутная тревога. Должно быть, то же ощутил и Арно: он явно повеселел. Валентин бегло осмотрел его, но не похоже было, что эорий Савиньяк обошелся малой кровью. Арно не пытался соорудить повязку из платка, значит, не было и пореза.
Уже за лабиринтом Арно споткнулся, зашатался, взмахнул рукой, задел бросившегося на помощь Валентина и едва не сорвал с него плащ. Ему, конечно, неоткуда было узнать, почему ослабла застежка. А Валентин промолчал о том, что на дне пруда, среди монет, аляповатых бус, серег и браслетов покоится теперь серебряная пряжка, сделанная по эскизу Юстиниана. Годы назад, когда Валентин увлекся легендами о морском змее, брат нарисовал для него свившегося в кольцо подводного дракона, и он же нашел ювелира, который изготовил пряжку. Получив подарок, Валентин зачарованно обводил пальцем зернышки чешуек, обрисовывал плавники и напоминающий корону гребень. Со счастливой улыбкой он приколол пряжку на плащ, дорожил ею, боясь повредить или потерять, приберегал для особых случаев. Два года назад змей поселился в малахитовой шкатулке как единственное памятное сокровище, а сегодня воссоединился с водной стихией.
Дни пустились вскачь. Солнечные и пасмурные, дождливые, ветреные, выстуженные дыханием приближающейся зимы и упрямо не сдающиеся холодам — ни один из них не был пустым и скучным. Арно все же втянул его в авантюру. Началась она невинно — с просьбы проводить на кухню.
— Зачем? — не понял Валентин.
— Тебя, может быть, и простят, а я не могу явиться к даме, не попытавшись задобрить ее после разлуки и добиться ее расположения впредь.
— Не стану спрашивать, почему неведомый некто извинит меня, но решительно не понимаю, как замковая кухня поможет тебе снискать благосклонность капризной дамы.
Арно тяжело вздохнул и покачал головой.
— У тебя все пальцы на месте?
— Конечно, — Валентин был сбит с толку.
— Значит, тебе попадались исключительно покладистые лошади. А надо бы покусать тебя, чтобы являлся не с пустыми руками.
— Ты хочешь навестить Илгу!
— Что значит навестить? — возмутился Арно. — Мы с девочкой вызываем вас на скачку. Выберем место попрямее, поровнее, подальше от деревьев — и в галоп.
— Не желаешь промять мориска Августа-Корнелия? — осторожно спросил Валентин.
— Не желаю! — вздернул подбородок Арно. — Мы отлично справимся вдвоем, ты только не вздумай поддаваться.
Опасное безумие, твердил себе Валентин, разбирая поводья и до рези в глазах всматриваясь в ровный, как столешница, луг. А если Илга угодит копытом в кротовью норку? Или с земли вспорхнет птица, испугает кобылу, та шарахнется в сторону, вскинется на дыбы… "Хмуриться заранее — приманить беду", — будто прошептал на ухо знакомый голос, и Валентин успокоился, перестал воображать ловушки. Под Юстинианом коня убили на полном скаку, а пострадала лишь его гордость. Нужно верить в умения Савиньяка и надеяться на их общее везение.
— Готов? — задорно улыбнулся Арно. Валентин невольно рассмеялся: вот ведь искуситель, куда там Повелителю кошек!
— Если ты не передумал.
— И не надейся!
Арно отсчитал вслух, и Валентин поднял Соберано в галоп.
Безумие, повторял он, отдавшись скачке, наслаждаясь бьющим в лицо ветром и единением с конем. Мориск летел над землей, повинуясь, казалось, не узде и шенкелю, а охватившему всадника азарту. Соберано был хорош, Илга и вовсе словно отрастила крылья, настолько легким и стремительным был ее шаг. Первоначальный замысел Валентина придержать коня растаял в охватившем обоих кураже. В этом состязании были только победители.
Позже, когда запасливый Арно поделился прихваченными с кухни сухарями и сахаром, Валентин, скармливая Соберано угощение, задумчиво проронил:
— Сегодня мне открылся секрет твоей семьи.
— Какой же?
— Все Савиньяки появляются на свет с морковью в одной руке и яблоком — в другой, — убийственно серьезным тоном поведал Валентин.
— Спасибо, что не с сахаром за щекой! — расхохотался Арно.
Они еще не раз выбирались в луга просто проехаться, провожая все дальше уходящую осень.
***
Когда они втроем встречались за завтраком или собирались в малой гостиной, чтобы провести вечер за музыкой и беседой, в ответ на немой вопрос Валентина Ирэна отрицательно качала головой. Старинные книги не могли подсказать, как победить рожденный безумной страстью мрак. Дождавшись полнолуния, они попробовали смыть жгучее золото солнца, поймав зеркалом серебряный свет луны. Арно согласился на процедуру, но не сумел скрыть свой скепсис и оказался прав. В другой раз, после спетой Арно любовной баллады, Ирэна отложила вышивку с йернскими шарами:
— Эта печальная история любви напомнила мне бытие Аристида Доброго. Его с королевой Бри разлучила ранняя смерть. Но в летописях есть упоминание о том, что король отказался от шанса на исцеление.
— Его недуг был смертельным, — озадаченно напомнил сестре Валентин. — Он поступил мудро, отказавшись от помощи шарлатана.
— Вы помните, каким было предложенное лечение?
— К стыду своему, нет, — признался Арно. Валентин помнил, и то, что Ирэна заговорила на столь щекотливую тему, свидетельствовало об упорной, отчаянной вовлеченности.
— В те давние дни бытовало поверье, что исцеление даже от смертельного недуга может подарить дева. Валентин, — опустила Ирэна ресницы, и он поспешил на помощь:
— Королю обещали исцеление, если он проведет ночь с невинной девушкой.
— Как я понимаю, Аристид, чтобы не нарушить супружескую верность, отказался от целебного… э-э-э… отвара, — пробормотал Арно, слегка краснея.
— В наши просвещенные времена это кажется дремучим суеверием. Но мне подобный сюжет напоминает историю о поцелуе истинной любви, который разрушает любое проклятье. Злу противопоставляют чистоту и бескорыстие. Вам ведь случалось слышать такие сказки? — деликатно уточнила Ирэна, и Арно с явным облегчением принялся наигрывать какую-то незатейливую мелодию.
Когда Ирэна вышла, Валентин приготовился к кавалерийскому наскоку, и Арно его не разочаровал:
— Я правильно понял госпожу виконтессу?! — Кто бы подумал, что шепотом можно так выразительно кричать.
— Абсолютно, — невозмутимо подтвердил Валентин. — В хрониках многократно повторяется, что король отверг предложенную ему деву.
— Да кошки с королем! Мне-то что делать прикажешь?
— Не повторять ошибки Аристида Доброго — тем более, что ты не скован брачным браслетом. Я не раз уже замечал, что молодые служанки украдкой бросают на тебя очень красноречивые взгляды.
— Рябиновые бусы созреют к следующей осени, — криво улыбнулся Арно. — Я не святой, были девушки на постоялых дворах, кого слепота не отпугнула. Эмилю за меня не пришлось бы краснеть. Но не мог же я брякнуть твоей сестре, что покушение на мое целомудрие несколько запоздало!
— Вряд ли ты сумел бы смутить своими признаниями бывшую фрейлину. Просто запомни мои слова: даже я, не самый искушенный зритель, замечаю интерес к твоей персоне. Эти девушки не видят в тебе виконта Сэ, но оттого их чувства не становятся менее искренними.
Увы, если кто-то из служанок Озерного замка и оказался бойчее и смелее своих подружек, иных плодов, кроме обоюдного удовольствия, ее отвага не принесла.
Почти каждый день они гуляли в парке: Арно было не удержать в четырех стенах, даже если это были стены библиотеки или примыкающий к оружейной галерее зал. Ему одинаково хорошо думалось на жесткой скамье или в мягких объятиях кресла, в седле или на ходу. По молчаливому согласию они не спускались к нижней стене. Валентин подозревал, что Арно неуютно среди шуршащих на ветру тростников. Двадцать третий день Осенних Скал выдался необычайно светлым. Солнце, готовясь залечь в зимнюю спячку, заливало все вокруг яростным золотом, дыхание морозным облачком срывалось с губ. Арно, остановившись возле унизанных багровыми ягодами кустов, особенно любимых птицами, покрутил головой, словно что-то искал, и вскинул взгляд прямо на солнце.
— Сегодня ясный день, верно?
На один удар сердца Валентин примерз к дорожке, зачарованный зрелищем. А потом, сдернув перчатку, подскочил к Арно, зажимая тому глаза ладонью. Мгновение застыло каплей янтаря: приоткрытые губы застигнутого врасплох Арно, взмах ресниц, отозвавшийся в ладони нежной щекоткой, тронутая загаром кожа, медовая по сравнению с его бледной рукой... Арно дернулся было, но сразу заулыбался:
— Если у тебя замерзли руки, мог бы просто подышать на них.
— Ты смотрел прямо на солнце! — Валентин смешался, не зная, как описать охвативший его страх.
— И что оно мне сделает? — фыркнул Арно. — В глазах потемнеет?
— Не стоит рисковать напрасно. Нельзя повредить глаза.
— Ладно, уговорил, — Арно, отстранившись, демонстративно повернулся к солнцу затылком.
Случались и скромные триумфы. Валентин мысленно похвалил собственную прозорливость, когда из берегового форта доставили письмо, запечатанное гербом с оленем. Лионель Савиньяк не выпускал из виду блудного брата. "Приличный человек, — описал незнакомца стражник, — слуга не из последних в богатом доме. Нездешний только". Пробежавшись кончиками пальцев по печати, Арно протянул письмо Валентину.
— Прочти, будь добр, — и поторопил, будто увидел колебания Валентина: — Ничего там между строк не найдешь. Не говорящего же ворона Ли посылать, если так трясется над бумажными секретами.
У графа Савиньяка оказался угловатый почерк и сухой содержательный слог. "Граф Васспард, — писал Лионель, — я обращаюсь к вам, не будучи представлен виконтессе Альт-Вельдер должным образом. Надеюсь, это досадное обстоятельство не помешает эрэа принять мою благодарность за оказанное Арно гостеприимство. В равной мере я признателен и вам за помощь в пути и оказанное моему брату своего рода покровительство. В силу известных вам обстоятельств я обращаюсь к Арно, заручившись вашим содействием. Эмиль намерен провести зиму в Савиньяке. Он специально проедет через Южную Марагону, чтобы сопроводить Арно домой. Вояж моего младшего брата слишком затянулся. Если появление графа Лэкдеми в Альт-Вельдере нежелательно, Арно следует ожидать его по адресу, который укажет податель сего письма".
— Это точно Ли, — уверенно сказал Арно, — можешь не прощупывать письмо на предмет потайных заломов и не изучать под лупой каждый вензель. Отдал приказ — а ты скачи галопом.
— Я распорядился, чтобы завтра, когда доверенный человек твоего брата явится за ответом, его проводили в замок.
— Хочешь предъявить ему меня?
— На случай, если ты захочешь передать что-то на словах. Я, разумеется, напишу ответ графу.
— Тебе еще за меня письмо сочинять, — усмехнулся Арно.
— Разумно ли это?
— А какой выбор? Я как-то попробовал написать десяток строк. Ли их изучил и с восхищением признал, что равного мне шифровальщика не отыскать.
— Можно сделать прорези для строк на очень плотной бумаге, — предложил выход Валентин, — чтобы ты пером мог почувствовать границы.
— На какие только ухищрения ты не пойдешь, лишь бы не сочинять в презренной прозе!
Валентин готов был поспорить, что в ответном письме Арно братского почтения было не больше, чем послушания. Он напоминал рассерженного ежа — так и топорщился колючками обиды на старшего брата.
— Ли поступает со мной, как с мальчишкой! — кипятился он, вышагивая по комнате. — Это как подарить мориска и запретить скакать галопом! Сначала отпустил, но сторожей приставил. Они, может, за одним столом со мной сидели и посмеивались, что я гарцую и корды не замечаю. А потом велел возвращаться в клетку, да еще Эмиля втянул!
— Возможно, граф Савиньяк больше не может скрывать твое отсутствие, — осторожно заметил Валентин.
— А мое присутствие сильно всех осчастливит! — огрызнулся Арно. — Ты и сам домой не рвешься! — ткнул он обличительным перстом намного правее Валентина.
Валентин не стал напоминать, что гостит у сестры. На душе стало муторно: его бегство от нежеланного титула и имени неумолимо приближалось к концу. Минуты — серые, черные, багрово-золотые, веселые, печальные, одухотворенные — отсчитывали мгновения до того момента, как отец распорядится "не злоупотреблять гостеприимством сестры, уважая ее обстоятельства".
— Это даже неплохо, что приедет Эмиль, — рассуждал Арно. Помолчал и добавил, как показалось Валентину, с тоской: — Жаль только, что я так и не увидел тебя.
— Нельзя отчаиваться.
Создатель, как фальшиво это прозвучало! Валентин даже передернулся от собственных слов.
— Да не о том речь, — возразил Арно. — У меня чувство, будто я знаю каждый уголок в замке. Знаю, что у кресел в малой гостиной вместо ножек — львиные лапы, портал библиотечного камина повторяет очертаниями беседку возле дуба, серебряный подсвечник на секретере в твоей комнате сделан на мотив мифа о Дафнии, а часы в столовой украшены сценами из Веннена. — Валентин слушал, затаив дыхание. — Скажешь, я все это нащупал? Тогда вот тебе еще: кресла обиты темно-синим бархатом с серебряными листьями, на шпалере в моей спальне выткана сцена о чуде святой Анории, а на неоконченной вышивке госпожи Ирэны даже я узнаю йернские шары.
— Как такое возможно? — прошептал Валентин.
— Рассмотрел постепенно. Сначала все было тусклым, обычное серое марево, потом цвета стали ярче и даже проступили всякие мелочи. Главное, лютню не выпускать из рук.
Это моя вина, загнанно думал Валентин, впиваясь ногтями в заледеневшие ладони. Я ошибся, попросил, чтобы к нему вернулось зрение, и не додумался добавить "навсегда". Теперь он может видеть так чисто и ярко, как прежде, но разве это не новая пытка?
— Вот только лиц по-прежнему не вижу, — продолжил Арно. Помедлил, словно собираясь с духом, и выпалил: — Позволь мне увидеть тебя.
— Что от меня требуется? — без колебаний спросил Валентин.
— Просто постой смирно.
Валентин застыл, следя взглядом, как подходит Арно.
— Левее, — тихо поправил он.
Арно встал напротив, поднял руку:
— Последний шанс спастись от ощупывания.
Валентин мягко взял его руку, поднес к щеке. Пальцы дрогнули, оживая.
— Ты выше меня, — констатировал Арно, — я так и думал.
Левая рука присоединилась к правой, пробежалась по волосам Валентина, чуть взъерошив на висках. Пальцы очертили ухо, вдумчиво, словно запоминая рисунок, провели по завитку, помедлили на мочке. Перебрались на скулу, пробрались выше, отдернулись, наткнувшись на преграду ресниц, взметнулись, обводя брови, и стали плавно спускаться, мимолетно коснувшись губ. У Арно было напряженное лицо, словно он силился рассмотреть черты. Он чуть ссутулился, свел брови, от усердия закусил губу. Валентин закрыл глаза, отдаваясь прикосновениям — невесомым, удивительно мягким, будто Арно водил по его виску, щеке, подбородку лепестком или перышком.
— Не ручаюсь, что сумел бы нарисовать портрет, — задумчиво сказал Арно, — но я тебя вижу. У тебя прямые волосы, худое лицо, и нос обычный.
Об узких губах и остром подбородке он то ли промолчал, то ли счел, что они не портят общую картину.
— У меня серые глаза и каштановые волосы, — сообщил Валентин.
— Ты же не чужд поэзии, — укорил Арно. — Серебро и седоземельские соболя, на крайний случай — крепкий шадди.
— Арно, я прошу об ответном одолжении, — решился Валентин.
— Дерзай.
Валентин закрыл глаза, как только его пальцы утонули в чуть волнистых волосах. Такой светлый оттенок называли льняным, но пряди, в отличие от грубоватых волокон, были мягкими и послушными. Волосы немного отросли с момента их встречи, на лоб теперь падала косая челка, и Валентин осторожно отвел ее в сторону, чтобы прочертить указательными пальцами дуги бровей, а потом двинуться дальше, на горячую, нежную кожу век, ловя чуть заметную дрожь. Провел пальцами по щекам, нащупал маленькую родинку на левой. От носа — к слову, не вздернутого, не острого и вполне себе северного — соскользнул к губам, пробежался самыми кончиками по нежному изгибу.
— Все еще похож на Лионеля? — тихо спросил Арно.
Валентин открыл глаза и тут же снова опустил ресницы:
— Благодарю тебя.
***
Во время одной из редких прогулок втроем — Валентин забыл, в какой из дней от начала Осенних Ветров — Ирэна спросила у Арно, не мешает ли ее общество.
— Если вам хочется уединиться или что-то обсудить с моим братом…
— Нет! — возразил Арно. — Не покидайте нас, эрэа, прошу. И простите мою задумчивость. Мне вновь приснился тот сон. Кошки задери, я же и в первый раз не рассказал! — спохватился он, и Валентин почему-то уверился, что странный сон посетил Арно накануне визита в нижний парк. — Мне приснилась Джисел.
Валентин досадливо поморщился: после всех несчастий, которые причинила ему та девушка, Арно еще и называет ее по имени!
— Вы что-то вспомнили? — спросила Ирэна.
— Напротив. Мне приснилось не то, что было в действительности. Я застал Джисел, когда она полировала зеркальце каким-то лоскутом, что-то напевала про любовь и светилась от счастья. А в моем сне у нее было злое, жестокое лицо, она не пела, а что-то исступленно шептала, и не поглаживала свое зеркало, а так плотно прижала его к груди, словно хотела втиснуть в сердце. Потом она заметила меня, полоснула взглядом и заговорила.
— Что она сказала? — Валентин не сумел скрыть нетерпения. Он не сводил взгляда с Арно, чтобы не пропустить замешательство или сомнение.
— В первом сне — что-то про тьму, которая тянется к другой тьме, и место, где не расцвела любовь. Вчера я расслышал лучше. Она говорила про холод и мрак, притягивающие тьму, про нерожденную любовь и про то, что "ни одна дева не разглядит, не избавит". Какая-то бессмыслица, — пожал плечами Арно. — Я точно помню, что Джисел такого не говорила. И зеркальце не почернело.
— В тот день — может быть, — качнул головой Валентин. — Но ты застал только окончание ритуала. Может статься, девушка нашептала наказы зеркалу, и оно почернело, впитав ее ненависть и жажду мести. А ты при свете дня увидел лишь морок.
— Сны говорят с нами на причудливом языке, — добавила Ирэна. — Искажают истину, оживляют предчувствия — или пробуждают память.
— Косвенное доказательство вашей правоты есть в самом сне, — согласился Валентин.
— Что ты разглядел? — прямо спросил Арно.
— Твое желание двигаться именно на север внушено не только музыкой. Девушка оговорилась, что в крае мрака и холода — а ты ведь не станешь спорить, что северной осени свойственно и то, и другое — лежит надежда избавиться от заклятья.
— Джисел довела месть до конца, — тихо проронила Ирэна. — Обезумевшая от любви, она отказала вам в спасении от возлюбленной.
— Ей бы в законники, а не ведьмы податься, — проворчал Арно.
— Любой законник ухватится за формулировку, — возразил Валентин, — немедленно назвав замужних дам и вдов возможными спасительницами. Прошу простить мне легкость тона, — чуть поклонился он Ирэне.
Та стиснула руки:
— Если бы в моих силах было помочь…
Остаток дня Валентин ловил себя на том, что мысленно проговаривает злорадное обещание Джисел. Засыпая, он в полусне пытался нащупать ускользающее понимание, а утром, открыв глаза, повторил его вслух. Слова не давали покоя, засели в памяти, будто шипы… Вот оно! Валентин в нелепой позе застыл над тазом для умывания, не замечая, как с лица на грудь бегут ручейки воды. Во сне Арно Джисел говорила о повязке на глазах, которую не дано было рассмотреть ни одной девушке, пусть бы и полюбившей слепца всем сердцем. Медленно распрямившись, Валентин привычными движениями вытер лицо — словно надевал маску, чтобы скрыть мимолетное ликование.
— Юстиниан, твоей памятью клянусь не действовать поспешно и не давать напрасной надежды, — прошептал он вслух.
Теперь оставалось только ждать удобного случая.
***
Проходили дни. Где-то вдали от Озерного замка гонец, везший письмо герцога Придда, позевывая, седлал сменную лошадь, Эмиля Савиньяка будили по утрам сладкие поцелуи и ароматы сдобы, а день Валентина складывался из взглядов — в упор, украдкой, сквозь полуопущенные ресницы, искоса, щурясь на солнце, до боли в глазах всматриваясь в тень. Он напоминал себе натянутую до звона струну. Казалось, он выучил об Арно все: как тот смеется, встряхивая головой, задумчиво закусывает губу, морщит нос, склоняет голову набок — десятки движений, сотни проблесков мыслей и оттенков чувств.
Вот и сейчас Арно, устав ждать, завозился, пробежался пальцами по корешкам отложенных Валентином книг.
— Ты так увлекся поисками сонета или под удобным предлогом разглядываешь пикантные гравюры?
— Зачем бы мне в таком случае так быстро перелистывать страницы? — рассеянно откликнулся Валентин. — Он должен быть в одном из томов… Подожди еще минуту.
Он поднял взгляд и умолк. Лицо Арно пересекала повязка.
— Не шевелись, — Валентин не понимал, шепчет он или кричит, но Арно послушно замер.
Валентин подался вперед, боясь многого: и что пальцы пройдут сквозь призрачную лозу, не встретив сопротивления, что фантом развеется прежде, чем он вытащит колючки, что причинит боль неосторожным движением, что под повязкой окажутся пустые глазницы. Ему чудилось, что нутро смерзлось от смеси дикого страха и сумасшедшей надежды, но пальцы не дрожали. Он потянул прочь шип, впившийся в правое веко, и следом тот, что торчал из ранки на щеке, и еще один, царапающий бровь. Скользнул обеими руками на затылок, нащупал тугой узел. Шипы терзали его пальцы, выступившая из глубоких проколов кровь превратила узел в скользкую твердую горошину. Валентин боролся с неподатливым лоскутом наощупь, молча вздрагивая, когда шип вонзался под ноготь, терзал комочек ткани, не замечая, как, не выдержав усилия, трескается ноготь. Он не позволял себе ни малейшего промедления, не мог, обогнув стол, встать за спиной у Арно или дотянуться до писчего пера и просунуть острый конец сквозь полосы ткани — так боялся выпустить из рук проклятый узел. Кромка столешницы болезненно врезалась в живот — он перегнулся далеко вперед, почти касаясь щекой виска Арно, и размеренное дыхание теплом оседало на его волосах. Валентин сломал еще один ноготь, согласен был сломать и палец — но тут узел наконец поддался. Он рывком сдернул перевитую шипастой лозой повязку и отшвырнул ее в сторону.
Арно захлопал ресницами, Валентин торопливо повел ладонью перед его лицом. Тот нахмурился, отодвинулся, уходя от движения. Валентин опустился, почти рухнул в кресло и закрыл глаза. Пальцы жгло огнем. Он услышал шаги, потом на него упала тень. Валентин поднял голову и встретил прямой темный взгляд, живой, осмысленный и ясный.
— Я был прав, — тихо сказал Арно. — У тебя глаза цвета серебра.