Chapter Text
Голос Вэй Усяня слышно издалека. Его слова эхом отдаются от стен, повторяясь, сливаясь в неразличимый поток звуков. Он входит в пещеру в ореоле странного света: бледное сияние Бичэня вперемешку с нечестивым свечением его темного пути. Цзинь Гуанъяо при виде их пригибается, горбит плечи, словно бы пытается сжаться и спрятаться, и Сичэнь вспоминает — что случилось в последний раз, когда Цзинь Гуанъяо видел Ванцзи. Для Сичэня после событий в храме Гуаньинь прошло пять долгих, мучительных лет. Для Цзинь Гуанъяо — меньше дня.
— Не бойся, — мягко говорит Сичэнь. Он играет роль заклинателя, который успокаивает человека, попавшего в беду, но в то же время он искренен. Это повод для того, чтобы посмотреть на Цзинь Гуанъяо и улыбнуться. Цзинь Гуанъяо понимает — как всегда понимал — и робко улыбается в ответ.
— Вы знаете их? — спрашивает он, играя свою роль.
— Это мой брат и его спутник. Они здесь, чтобы помочь.
В этой фразе куда больше уверенности, чем Сичэнь чувствует на самом деле. Лицо Вэй Усяня окутано алой дымкой, а его тень шевелится, будто живое существо, пока он пересекает пещеру. Ванцзи за его спиной шагает молча, сжав губы в тонкую линию. В любое другое время, в любом другом месте Сичэнь был бы рад видеть брата, но здесь и сейчас Ванцзи — его враг. Что бы ни случилось, он не должен узнать, что Цзинь Гуанъяо жив.
— Брат, — окликает Сичэнь, и Вэй Усянь устремляется вперед.
— Цзэу-цзюнь! — с энтузиазмом восклицает он и останавливается перед самым алтарем. — Не ожидал увидеть тебя здесь! Как ты себя чувствуешь?
Сичэнь чувствует: нужно отвлечь их, не дать задать слишком много вопросов — и побыстрее. Он импровизирует. Лучшая ложь — это правда, в конце концов.
— Мне стало лучше, — говорит он, нацепив самую вежливую и самую фальшивую из своих улыбок. — Вчера со мной едва не произошло искажение ци в результате некоего таинственного воздействия на золотое ядро, но это неважно. Такая мелочь едва ли стоит упоминания.
Вэй Усянь морщится — самую малость, но Сичэнь не обращает на него особого внимания. Он смотрит на Ванцзи, своего младшего брата, своего всегдашнего товарища, единственного во всем мире, кто должен был бы понимать всю глубину скорби Сичэня. И всё же — Ванцзи не сказал Сичэню ни слова обо всем этом. Он знал, что в Юньмэне что-то происходит, знал, что Сичэнь болен, и не сказал ни слова.
Нет, Ванцзи не одобряет Сичэня и Цзинь Гуанъяо. В этом Сичэнь уверен.
— Ты был болен, — говорит Ванцзи.
Сердце Сичэня гулко стучит в ушах, к лицу приливает кровь, и он смутно понимает вдруг, что он не просто боится. Он в ярости. Он выдержал годы неодобрения, плохих советов, доброжелательных родственников, но чтобы Ванцзи, из всех людей, лгал ему — это невыносимо. Это приводит в ярость. Он преобразует свой гнев в ряд отточенных слов и говорит.
— Как же так выходит — ни один из тех, кого я люблю, не может быть честен со мной? — спрашивает Сичэнь, и Цзинь Гуанъяо рядом с ним на алтаре замирает. — Неужели я выгляжу так, словно вежливая ложь принесла мне хоть сколько-то счастья?
— Я не лгал, — отвечал Ванцзи. Его лицо неподвижно, но Сичэнь надеется, что его задело за живое.
— Если придираться к формальностям, он не лгал тоже.
— Друзья, досточтимые нефриты Гусу, благородные мужи — и вот тот человек за вами, кем бы он ни был, — может, нам стоит продолжить этот спор позднее? К примеру, когда мы выберемся из пещеры, где проводили темные ритуалы. — Глаза Вэй Усяня мрачно отблескивают алым, будто потусторонний огонь горит в его черепе. Сичэнь не доверяет ни ему, ни его темному пути, но он решает пока что не давать волю ярости. Лучше приберечь ее, использовать как отвлекающий маневр позже, если понадобится..
— Сдерживание, защита, призыв, голос, — говорит Вэй Усянь, и знаки, названные им, загораются и затем гаснут. Его взгляд падает на Цзинь Гуанъяо, точно удар, и он улыбается. За его улыбкой прячется смерть. — Кстати, кто ты такой?
Сичэнь хочет вмешаться — невыносимо, так, что вся кожа зудит, — но он держит рот на замке. Если он вдруг начнет говорить за незнакомца, это будет слишком подозрительно, и потому он вынужден изводиться молча, пока Цзинь Гуанъяо выходит в центр сцены.
— Старейшина Илина, господин, я... я мало что знаю, — говорит Цзинь Гуанъяо. В его речи слышен сильный юньмэнский акцент, так далекий от безупречного произношения повелителя Башни Кои. Это прекрасный отвлекающий ход. Никто и не подумает подозревать, что такой акцент принадлежит бывшему Верховному Заклинателю. — Меня зовут Хуа Фанцзы. Я странствующий заклинатель. Я работал поблизости от границ Юньмэна, когда один человек нанял меня, чтобы помочь построить небольшой защитный барьер. Я пришел сюда, думая, что буду работать, а в итоге оказался привязан к этому алтарю...
«Хуа Фанцзы» вздрагивает и поворачивается к Ванцзи и Сичэню.
— Вы ведь из Гусу, верно? Вы против темного пути? — Он умоляюще смотрит на Ванзци, словно бы боится, что Вэй Усянь причинит ему вред. Это восхитительное представление, и это немного успокаивает страх Сичэня. Возможно, они выберутся отсюда живыми.
— Они — да, я — нет, — жизнерадостно отвечает Вэй Усянь. — Но не бойся, я тебя не обижу. Человеческие жертвоприношения — для мерзавцев и недоучек.
— Вэй Ин, — укоряюще произносит Ванцзи.
— Знаю, знаю, — отмахивается Вэй Усянь. Он смотрит куда-то в воздух над алтарем, и энергия обиды закручивается вокруг него медленными струями. Его глаза движутся, прослеживая нечто, невидимое Сичэню, а затем он оборачивается к Ванцзи и улыбается.
— Я нашел, кого здесь можно расспросить, — радостно говорит Вэй Усянь. — Лови меня! — Он пошатывается, и Ванцзи мгновенно оказывается рядом, подхватывая его тело прежде, чем оно рухнет на землю. Вэй Усянь остается недвижен, с закрытыми глазами и бледный как труп, но облако темной энергии клубится вокруг него, точно туман около горной вершины.
«Хуа Фанцзы» недоумевающе смотрит на Ванцзи, но явно не осмеливается спрашивать.
— Сопереживание, — поясняет Сичэнь. Страх возвращается с новой тошнотворной силой. Что знает Вэй Усянь? Что он уже видел, и что видит сейчас? Сичэнь не может сражаться с ним. Сичэнь мог бы направить Ванцзи по ложному следу, будь он один, но против двоих...
— Что ты делаешь здесь, брат? — спрашивает Ванцзи.
— Расследую.
— У тебя было искажение ци?
— Я выжил, — отрезает Сичэнь, и Ванцзи больше не задает вопросов. Они так и сидят в молчании, в пропахшей кровью пещере, энергия обиды касается их кожи, точно липкий туман, и несколько минут спустя Сичэнь подходит к Цзинь Гуанъяо и начинает осторожно направлять ци к его ранам. Он занимался исцелением на поле боя сотни раз, и оттого это легче — проделывать нужную последовательность движений, действовать так, словно под его ладонями сейчас вовсе не его личное чудо. Цзинь Гуанъяо здесь.
Наконец, Вэй Усянь шевелится на руках Ванцзи и выпрямляется, криво улыбаясь. Сичэнь ужасно, чудовищно завидует. Он не должен, конечно. Но Цзинь Гуанъяо — рядом с ним, полный боли и страха, а Лань Сичэнь не может даже назвать его по имени.
— Прошу прощения, — прерывает он, когда кажется, что Вэй Усянь и Ванцзи сейчас начнут целоваться. — Что ты нашел?
— Всё это место устроено для того, чтобы говорить с мертвыми, — поясняет Вэй Усянь, и улыбка сходит с его лица. Он вздыхает и выворачивается из объятий Ванцзи, мгновенно — стоит его ступням коснуться камня — превращаясь вновь в Старейшину Илина. Он говорит как человек, который прошел через смерть и вышел с другой стороны.
— Сюда приводили заклинателей и крестьян, а потом убивали на алтаре. Их тела стали составляющими для ритуала, а души были разбиты, ослаблены и принесены в жертву, чтобы восстановить другую душу. Люди, которые втайне раскопали эту могилу, задавали вопросы про деньги, сокровища и секреты, и был только один дух, способный ответить на эти вопросы, и они очень, очень сильно хотели знать.
— Чей дух? — спрашивает Сичэнь, глядя Вэй Усяню прямо в глаза — соврет он или нет.
Старейшина Илина, погибель клана Вэнь и создатель Тигриной Печати, поспешно прячется за спину Ванцзи. Видны только его руки, обхватившие Ванцзи за пояс, и Сичэнь с трудом подавляет желание вздохнуть. Голос Вэй Усяня приглушен одеждами Ванцзи.
— Я только хочу сказать: я его труп точно не выкапывал! Не для того я столько старался, чтобы его похоронить! У меня, конечно, плохая репутация насчет поднятия мертвецов, но вот к этому я вообще никакого отношения не имею.
— Вэй Усянь, — произносит Сичэнь.
— Это Цзинь Гуанъяо, — бормочет Вэй Усянь. — Кто-то тайно вырыл его гроб. Мы... в общем, мы его нашли. Он тут в соседней пещере.
— Покажи мне, — требует Сичэнь.
Вэй Усянь высовывает голову из-за Ванцзи и изучает Сичэня, а затем начинает тянуть Ванцзи к выходу. «Хуа Фанцзы» вдруг говорит очень тихо:
— Почтенные заклинатели, я не могу идти.
— Брат, останься здесь с ним, — предлагает Сичэнь в порыве вдохновения. Цзинь Гуанъяо может справиться с Ванцзи: его брат целеустремлен и проницателен, но он ему нелегко дается общение с людьми. Ванцзи кивает. Идеально. Сичэнь оставляет их в темноте и следует за Вэй Усянем к гробу его братьев.
Пещера, где лежит бывший гроб Не Минцзюэ и Цзинь Гуанъяо, пугающе тесная; она наполнена костями и мерзким ощущением накопившейся энергии обиды. Сам гроб разбит, его крышка расколота с одной стороны и валяется в пыли. На вид ничего особенного, и всё же — Цзинь Гуанъяо и Не Минцзюэ томились здесь годами.
— Где Не Минцзюэ? — спрашивает Сичэнь.
— Не знаю, — говорит Вэй Усянь, а затем сжимает губы в тонкую линию. Он опускается на колени возле гроба и щурится, словно пытается что-то разглядеть. — Я многого не знаю. Что знаешь ты, Сичэнь? Почему ты здесь?
— Расспрос, — просто отвечает Сичэнь. — После того, как мое ядро вчера подверглось воздействию, я хотел узнать, что изменилось. Я спросил духов, где Цзинь Гуанъяо, и они привели меня сюда.
— Но его здесь больше нет, — задумчиво бормочет Вэй Усянь. — Духа Цзинь Гуанъяо, я имею в виду. Они, должно быть, держали его здесь месяцами, это место прямо истекает энергией обиды — но сейчас он исчез. — Сердце Сичэня начинает биться чаще. — Позавчера я призвал его, но на середине призыва связь оказалась разорвана. Думаю, эти люди запаниковали. Они не хотели, чтобы я получил доступ к духу. Поэтому они использовали части трупа в ритуале, чтобы уже точно никто не смог больше призвать Цзинь Гуанъяо.
— Ритуал... — повторяет Сичэнь в ужасе от того, что Вэй Усянь уже знает.
— Насколько мне кажется, этот ритуал похож на тот, что призвал меня в тело Мо Сюаньюя, — тихо произносит Вэй Усянь, и у Сичэня холодеет внутри.
Он всё-таки знает. Сичэнь думает, не запечатать ли ему рот. Он думает, не попробовать ли оглушить его или связать, но это Старейшина Илина, и в этой пещере темной энергии больше, чем воздуха, и Сичэнь никак не сможет одолеть его. Если только не прикончить его одним ударом. От этой мысли Сичэню становится совсем нехорошо. Он хочет защитить Цзинь Гуанъяо — хочет этого каждым ударом сердца, каждой каплей крови в своем теле, — но этого он сделать не может. Не с Сычжуем, не с Ванцзи. Не с Вэй Усянем.
— Но знаешь что, — продолжает Вэй Усянь. — Если он и вернулся, не думаю, что это хоть в малейшей степени мое дело.
В пещере тишина, пустой гроб лежит между ними, и наконец Сичэнь осмеливается заговорить.
— Нет? — шепчет он, почти боясь надеяться.
— Кто я такой, чтобы мешать кому-то еще начать заново? — тихо говорит Вэй Усянь. — Скольких людей убил я? Мать, учитель, сестра — только начало моих преступлений. И к тому же... это всё только предположения. Нет никаких доказательств, что он жив. — Вэй Усянь поднимает голову и подмигивает.
— Вэй Усянь... — выговаривает Сичэнь и отворачивается, не в силах вынести его понимающей улыбки. Он был готов к худшему с тех пор, как вошел в эту пещеру, и эта неожиданная доброта оказывается едва ли не слишком сильным ударом. Сичэню не сразу удается взять себя в руки достаточно, чтобы выразить благодарность.
— Я ничего не делал, — говорит Вэй Усянь. — Я рад, что твое ядро, похоже, восстановилось. Я предупредил бы тебя о путешествии в Юньмэн, но мы и правда не знали, какой кавардак здесь произойдет.
— Что ты сделал, чтобы восстановить мое ядро?
— Честно? Понятия не имею. Может, это был вообще не я. Если Цзинь Гуанъяо призвали обратно в его тело, это могло исправить тот болтающийся поток энергии, — но я этого не делал. Оно как-то само получилось.
— Хмм, — кивает Сичэнь, и впервые за годы он чувствует себя так, словно... ему повезло. Ему невероятно повезло. Он будто проснулся, будто последние годы были лишь долгим ужасным кошмаром, и в то же время ему кажется, что он во сне. Кажется невозможным этот вот разговор над открытым гробом, и еще более невозможным — то, что Цзинь Гуанъяо жив и ждет его здесь за стеной. Его гнев растаял, сменившись чем-то незнакомым. Возможно, это надежда. Сичэнь опускает взгляд на гроб и вдруг пинает его в глупом порыве, и Вэй Усянь смеется.
— Осторожно, занозу не загони, — советует он.
Вдвоем они быстро осматривают помещение и, не найдя ничего интересного, возвращаются в соседнюю пещеру. «Хуа Фанцзы» сидит на алтаре, и Ванцзи передает ему слабо мерцающую энергию. Они оба поднимают взгляд на Сичэня — одновременно — и Сичэнь хочет улыбнуться. Он не делает этого. Его гнев — лучшее оружие против Ванцзи; законопослушного, праведного Ванцзи, который совсем не умеет лгать так, как Сичэнь.
— Его нет здесь, — говорит Сичэнь; его губы складываются в ровную, безрадостную линию. Изобразить скорбь совсем несложно; он носил это выражение так долго, что оно приросло к лицу, словно маска. — Нам следует забрать господина Хуа в Гусу и позаботиться о его ранах.
— Лучше это сделать тебе, а мы останемся здесь и поизучаем кое-что еще, — предлагает Вэй Усянь, шаркая ногой по одному из узоров на земле.
Ванцзи смотрит на Вэй Усяня, потом на Сичэня, потом качает головой.
— Брат, ты был нездоров. Позволь нам сопровождать тебя.
— Лань Чжань, — возражает Вэй Усянь. — Кто-то должен остаться здесь и охранять доказательства. И потом, тут столько всего можно расследовать! — последнее он произносит едва ли не нараспев, и Цзинь Гуанъяо смотрит на него так, будто готов забраться назад в гроб.
— Что ж, расследуй, — неохотно соглашается Ванцзи. — Мы отправим сигнал, чтобы вызвать подкрепление.
Он не упоминает о безопасности Вэй Усяня. В этом нет нужды. В таком месте, как это, полном до краев темной энергии, Вэй Усянь в безопасности настолько, насколько это возможно.
— Ну да, конечно, — отвечает Вэй Усянь. — О, Лань Чжань, только не позабудь обо мне в дороге!
— Мгм. Я скоро вернусь.
Цзинь Гуанъяо ловит взгляд Сичэня, и они переглядываются в молчаливом сочувствии. «Они всегда такие?» — написано на его лице. Увы, всегда.
— Идем, — говорит Сичэнь Цзинь Гуанъяо, поднимает его на руки и выходит.
Если Вэй Усянь и Ванцзи намерены строить глазки друг другу, пусть занимаются этим наедине. Есть странное удовлетворение в этой грубости, в поступках, которые он никогда бы не решился совершить прежде, и когда Сичэнь добирается до выхода из пещеры и видит звездное небо наверху, он думает о том, чтобы просто улететь прочь и никогда не вернуться.
Это желание длится недолго. Цзинь Гуанъяо шевелится — едва заметно, словно ему неудобно, — и Сичэнь тут же вспоминает о несметном числе его ран. Он осторожно опускает его на траву около тела охранника и начинает играть тихую мелодию исцеления, зная, что этого не будет достаточно. Ему нужна настоящая медицинская помощь. Ему придется вернуться в Гусу. Сичэнь с удивлением понимает, что не хочет возвращаться, что его тошнит от его комнат, от ордена, от безжалостного и неизменного ритма монашеской жизни. Он хочет сбежать.
Но здоровье Цзинь Гуанъяо важнее желаний Сичэня, и потому Сичэнь продолжает играть. Мелодия исцеления — медленная, нежная, предназначенная для того, чтобы облегчать течение потоков энергии в поврежденном теле. А-Яо научил его этому. Эта техника — военный трофей, украденный с погребального костра клана Вэнь. Пока Сичэнь играет, усталая улыбка появляется на лице Цзинь Гуанъяо, и он касается самого краешка рукава Сичэня.
— Спасибо, — шепчет он хрипло. Сичэнь не может прервать мелодию, чтобы ответить, но он надеется, что Цзинь Гуанъяо знает. Он надеется, что каждая нота, каждое движение, каждый жест ясно показывают, как же сильно Сичэнь хочет, чтобы Цзинь Гуанъяо снова был в порядке.
Звуки шагов нарушают музыку, и Ванцзи появляется из пещеры. Он кивает Сичэню, снимает сигнальный огонь с пояса и запускает его в небо. Символ их клана ярко вспыхивает в ночи, и Сичэнь позволяет своей мелодии плавно сойти на нет. Вскоре заклинатели клана Лань заполонят эту пещеру, осматривая вещи всех тех людей, которых убил Сичэнь. Он надеется, что они ничего не найдут.
Они возвращаются в Гусу. От этой мысли Лань Сичэню становится нехорошо, и всё же — возможно, это его последнее возвращение. Это придает ему смелости. Он ушел однажды. Он может уйти снова, и снова, столько раз, сколько понадобится. Твердо держась за эту мысль, он берет Цзинь Гуанъяо на руки, и они с Ванцзи взмывают в воздух. Луна прибывает, уже почти полная, и ее свет обращает всё в черненое серебро. Они летят в тишине по серебряной небесной дороге, лес внизу мелькает смазанными пятнами. Сичэнь устал, его тело не одобряет столь поздний час, но он переживал вещи и похуже. Цзинь Гуанъяо — в его руках, спит или притворяется спящим, и стоит Сичэню подумать об этой невозможной реальности — он становится легче перышка.
Рядом с ним Ванцзи летит, подставив лицо ветру, суровый, готовый к битве. В лунном свете он почти в точности походит на редкие воспоминания Сичэня об их отце. Цинхэн-цзюнь редко улыбался. Лань Ванцзи досталась более счастливая жизнь, чем их отцу. Из всего, что остается в Гусу, труднее всего думать о том, чтобы покинуть его, — но Лань Ванцзи больше не тот застенчивый ребенок, что везде следовал за Сичэнем по пятам. У него есть партнер и сын, и когда Сичэнь уйдет, найдутся другие, кто позаботится о нем.
Лань Сичэнь любит своего брата. Он всегда будет любить своего брата, как бы сильно ни злился на него, но среди всего того, что он понял в храме Гуаньинь, есть вот что: любовь не равна пониманию. Ему не нужно, чтобы Ванцзи понимал его любовь или причины его поступков. Если это — последний раз, когда он летит рядом со своим братом, этого достаточно.
Они одолевают половину пути, когда брат Сичэня заговаривает.
— Я могу понести его, — предлагает он.
— Нет, — отрезает Сичэнь.
— Ты болен, — повторяет Ванцзи, и на сей раз это просьба.
Сичэнь чувствует, как его гнев разгорается снова. Это против всех его дипломатических привычек — быть настолько злопамятным, но как бы сильно он ни желал примирения, он не может погасить пылающий в нем огонь. Он не отвечает. Они уже в воздухе над Гусу, когда Ванцзи говорит снова.
— Возможно, Вэй Ин сможет найти его еще раз, — тихо произносит он.
— Возможно, — эхом отзывается Сичэнь, совершенно точно зная, где сейчас дух Цзинь Гуанъяо. Интуиция подсказывает ему держать рот закрытым, увести разговор подальше от этого обрыва. И всё же он говорит. Если это — их последняя ночь, он хочет быть честным.
— Ванцзи, когда Вэй Усянь был мертв, что бы ты сделал, чтобы увидеть его снова? Что, если бы у тебя был один шанс его увидеть, и ты бы упустил его? Что тогда?
Ванцзи молчит .
— Цзинь Гуанъяо — не Вэй Усянь, — говорит он, когда они начинают снижаться к Гусу.
— Да, — соглашается Сичэнь. — Ты любишь Вэй Усяня.
Он не добавляет, что он любил Цзинь Гуанъяо, но думает, что Ванцзи и так слышит это в его словах. Они проходят через первый защитный барьер Гусу, и «Хуа Фанцзы» шевелится на руках у Сичэня.
— Брат, — очень серьезно говорит Ванцзи. — Перестать обвинять себя. Ты не подвел его. Он подвел тебя.
Лицо Ванцзи выглядит таким искренним в бледном лунном свете. Он не понимает, что чувства Сичэня к Цзинь Гуанъяо — в равной мере любовь и вина. Сичэнь провел свою жизнь в попытках быть хорошим примером для него и всех остальных, и все они были так разочарованы, когда Сичэнь оказался таким несовершенным.
— Мы подвели друг друга, — негромко произносит Сичэнь. — Если бы я мог загладить вину перед ним, я бы сделал это. Я больше не хочу быть один.
— Ты не один, — яростно говорит Ванцзи.
— Младший мой брат. Я всё еще рассержен на тебя.
— Я хотел защитить тебя.
Защитить и не позволить увидеть, как будут выкапывать кости его друга. Не позволить увидеть призрак Цзинь Гуанъяо, когда призрак Цзинь Гуанъяо был с ним каждый день все эти пять лет.
— Он тоже этого хотел, — отвечает Сичэнь и знает, не глядя, что эта колючка вонзилась глубоко. — Хотел бы я, чтобы он меньше меня защищал и больше доверял. Я должен был быть смелым, как ты.
— Ты не знал, — возражает Ванцзи.
— Но теперь знаю, — тихо говорит Сичэнь.
Цзинь Гуанъяо в его руках проснулся и лишь притворяется спящим, и этот разговор вскоре окончится. Сичэнь испытывает искушение попрощаться напоследок с братом, сказать ему, что он гордится тем сияющим источником света, которым стал его маленький Лань Чжань. Но он молчит. Он кладет руку на плечо брата и улыбается ему со всей приязнью, какую только может вызвать в себе, а затем они приземляются в Облачных Глубинах, и их тут же окружают ланьские заклинатели с множеством вопросов.
Толпа разделяет их, и Сичэнь не сопротивляется. Лань Цижэнь уже идет к ним, и Сичэнь готовится к последней лжи, которую ему придется рассказывать своему дяде.
***
Сичэнь переживает ночь и просыпается ближе к полудню; всё тело ноет от вчерашних неожиданных усилий. Но эта боль — куда лучше, чем чувствовать, как распадается его золотое ядро, и он приветствует ее. Он встает, потягивается, затем добывает свой завтрак и съедает его в последний раз в уединении своих комнат. Когда-то это были комнаты его отца, а после того, как он уйдет, возможно, они перейдут к Ванцзи. Это хорошая мысль. Он и эти комнаты достаточно долго терпели присутствие друг друга; пришла пора им обоим сменить общество на более приятное.
Покончив с завтраком, Сичэнь откидывается на спину, готовясь к последнему делу, которое нужно выполнить, прежде чем покинуть это место. Он должен поговорить с Цзинь Гуанъяо. Он должен знать. Сичэнь хочет услышать из уст самого Цзинь Гуанъяо, почему он сделал всё то, что сделал, хочет услышать его оправдания. Он хочет, чтобы его убедили, хотя и знает, что этого не произойдет. Он также знает, что это не имеет значения.
А-Яо будет думать об этой беседе как о переговорах, но это не так. Это капитуляция. Ничто из того, что говорили, пока Цзинь Гуанъяо был мертв, не смогло убедить Сичэня перестать любить его, и он сомневается, что любые слова, сказанные теперь, когда Цзинь Гуанъяо жив, изменят это. Сичэнь любит его — и на этом всё; так же, как Ванцзи любит Вэй Усяня, так же, как его отец любил их мать. Эта любовь разрушила его, изменила непоправимо, но, возможно, он может быть полезен снова — пусть даже только для Цзинь Гуанъяо.
Он встает и приводит себя в порядок перед зеркалом, поправляет одежды. Он странно спокоен. Он готов — точно настало утро давно ожидаемой казни. Он выходит. Цзинь Гуанъяо в той же комнате, где Сичэнь оставил его прошлой ночью, и его глаза широко распахиваются, когда Сичэнь поднимает занавесь и проскальзывает внутрь.
— Цзэу-цзюнь, — говорит он.
— Тише, меня не должно здесь быть, — отвечает Сичэнь. Кажется, будто ему снова неполных двадцать, будто он прокрался сюда, впервые нарушив распорядок. Он подмигивает, и поднятые плечи Цзинь Гуанъяо опускаются — совсем немного.
— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он.
— Я хотел поговорить с тобой, — признается Сичэнь, и Цзинь Гуанъяо напрягается снова. Сичэнь берет его за руку, проверяет его пульс и следит, как ритм поднимается и утихает в ответ на близость к нему.
— Как ты себя чувствуешь? — нежно спрашивает он.
— Уже лучше, — отвечает Цзинь Гуанъяо. Он может стоять, к чести здешних врачей, но всё еще выглядит усталым. Его ужасные окровавленные лохмотья сменили на чистые, ничем не примечательные одежды, и без крови на лице он куда больше похож на себя самого. Он выглядит юным. Владелец тела, должно быть, был не старше, чем Сичэнь в начале Низвержения Солнца.
— Давай присядем, — предлагает Сичэнь и указывает на низкий столик, как во всех гостевых комнатах. Цзинь Гуанъяо наливает им чай, и Сичэнь делает долгий глоток, прежде чем начать.
— Для меня прошло пять лет, — говорит он, и его усталость, должно быть, отражается в голосе, потому что Цзинь Гуанъяо опускает голову. — Точнее, не совсем пять лет. Осталось сорок семь дней до точной годовщины. Я не собирался считать дни, но когда перестал, все дни сливались воедино, и я не мог ни за чем уследить. Тогда мой дядя перестал просить меня участвовать в делах ордена.
Цзинь Гуанъяо делается очень незаметным и тихим.
— Мне не хватало тебя, — говорит Сичэнь. — Не думаю, что я был честен больше нескольких раз с тех пор, как ты умер. Следует оставаться дипломатичным. Ты ведь понимаешь. Но — и я знаю, что это одновременно эгоистично и неправдоподобно, — я хотел бы, чтобы сейчас мы были честны друг с другом.
Теперь Цзинь Гуанъяо выглядит уже не жалким, но испуганным. Вправду ли это необходимо? Или Сичэнь кажется ему настолько угрожающим?
— Я начну, — говорит Сичэнь. — Мне не хватало тебя. Я не собираюсь причинять тебе вред, что бы ты ни сказал.
Цзинь Гуанъяо явно не слишком обнадежен этим. Сичэнь поднимает чашку и делает глоток, давая Цзинь Гуанъяо столько времени, сколько нужно, чтобы собраться с мыслями.
— Похоже, ты уже принял решение о том, как поступишь, невзирая на то, что я скажу, — наконец шепчет он. — Я хотел бы знать твой приговор.
— Я не собираюсь причинять тебе вред, — повторяет Сичэнь со всей возможной убежденностью. Он опускает пустые ладони на стол и ждет.
— Я не понимаю, — произносит Цзинь Гуанъяо, и Сичэнь вздыхает. Он пытается держаться ободряюще, но у него, очевидно, ничего не выходит. Цзинь Гуанъяо смотрит так, словно боится, что в любой момент Сичэнь перепрыгнет через стол и задушит его голыми руками.
— Я люблю тебя, — говорит Сичэнь, глядя ему прямо в глаза. Вот так. Прямее быть уже невозможно. — Я люблю тебя и мне не хватало тебя. Мне не хватало тебя каждый день, пока ты был мертв, и каждый день я ненавидел самого себя за это. Я ненавидел то, что ты убил нашего брата. Ненавидел то, что ты лгал мне, что ты обратился к заговорам и убийствам, когда тебе нужна была помощь, вместо того, чтобы попросить меня.
— Я ненавижу то, что не помогал тебе достаточно, когда ты был жив, — яростно продолжает Сичэнь. Он понимает, что повысил голос, и делает усилие, чтобы говорить тише. — Ненавижу то, что Не Хуайсан обманул меня.
Он думал, что он спокоен, прежде чем войти в эту комнату; он ошибался. Теперь, начав говорить, он словно бы истекает кровью — точно слова выплескиваются прочь, пока он не остается ни с чем. Цзинь Гуанъяо смотрит на него с потрясением и ужасом, но Сичэнь не останавливается. Он не может. Кажется, будто он произносит речь на собственных похоронах, и если замолчать — он не знает, сможет ли заговорить снова.
— Ненавижу, что убил тебя. — Он чувствует, как на глазах выступают слезы. В горле жжет и першит, и выталкивать слова приходится с усилием. — Прости, — хрипло говорит он. — Мне жаль. Мне очень, очень жаль... я...
— Не извиняйся, — прерывает Цзинь Гуанъяо. Он всё еще выглядит потрясенным, но уже не испуган. Он тянется через стол и берет ладонь Сичэня в свои руки.
— Я прощаю тебя, — выговаривает он. — Я простил тебя еще до того, как умер, я... Сичэнь, не извиняйся передо мной. Ты был единственным человеком, благодаря которому моя жизнь имела смысл.
— Тогда почему ты не доверял мне? — требовательно спрашивает Сичэнь. Он едва узнает собственный голос сквозь завесу горя. — Почему ты не позволил мне помочь тебе?
— Я хотел быть тем, кем ты меня считал, — шепчет Цзинь Гуанъяо. — Я так сильно этого хотел, но я боялся. Боялся Не Минцзюэ, я... я думал, ты будешь ненавидеть меня, как все остальные.
— Я люблю тебя, — повторяет Сичэнь.
— Все так говорят. Это ничего не значит.
— Значит, когда это говорю я, — отвечает Сичэнь, и лицо Цзинь Гуанъяо искажается. Он отдергивает руки и закрывает лицо, наклонив голову, и начинает плакать. Его плечи содрогаются, дыхание вырывается рваными клочьями, но он не всхлипывает. Он плачет в абсолютном молчании, как любой ребенок, слишком рано понявший, что никто не придет и не утешит его. Сичэнь обходит стол и обнимает Цзинь Гуанъяо за плечи, и Цзинь Гуанъяо цепляется за него и плачет.
— Прости, — бормочет он. — Прости.
— Не извиняйся, — шепчет Сичэнь, осторожными, короткими движениями гладя его по спине. — Ты ничего не сделал мне.
Цзинь Гуанъяо смеется — это страшный звук.
— Все остальные мертвы, — говорит он. У него перехватывает дыхание. — Я убил свою жену, — произносит он с неверящим ужасом. — Я убил свою жену, я держал в заложниках Цзинь Лина, и ради чего? Я всё равно... всё равно умер.
Он срывается на безмолвный всхлип, вздрагивает всем телом, пытаясь вдохнуть. Его голова — под подбородком Сичэня, и несмотря на все страдания, Сичэнь не может удержаться от толики радости. Ему никогда еще не доводилось держать Цзинь Гуанъяо так близко. Так что он сидит и обнимает его до тех пор, пока наконец слезы не иссякают, и Цзинь Гуанъяо выпрямляется, глядя на него через слипшиеся ресницы. Сичэнь хочет целовать его лицо. Он не делает этого. Он убирает волосы Цзинь Гуанъяо с лица, и тот дрожит, словно вот-вот заплачет вновь.
— Сичэнь, — шепчет он и тут же закрывает рот.
— Да? — осторожно спрашивает Сичэнь.
— Что мы будем делать?
Сичэнь не может солгать. Он мог бы обойти эту тему, притвориться, что не мечтал именно об этом с того момента, как обнаружил, что Цзинь Гуанъяо жив. Нет — еще раньше. С того момента, когда Цзинь Гуанъяо умер, дух Сичэня не мог найти покоя в собственном теле, стремясь воссоединиться с тем, кого больше не существовало.
— Давай уйдем, — говорит он. — Отправимся куда-нибудь еще.
— Куда? — спрашивает Цзинь Гуанъяо.
— Куда угодно, — отвечает Сичэнь. — Куда-нибудь подальше, туда, где безопасно. Я не участвовал в делах ордена с самой твоей смерти.
— Прости, — снова шепчет Цзинь Гуанъяо. Самообладание возвращается к нему, хотя его лицо всё еще залито слезами — его новое лицо, с красными пятнами сейчас. Сичэнь легонько щелкает его по лбу, как делал с Ванцзи, когда они были детьми.
— По-моему, мы уже договорились, что нам обоим жаль, — замечает он, и Цзинь Гуанъяо не смеется — но он улыбается, самую малость. Тут он, похоже, осознает, насколько они близко, и с извиняющимся видом отстраняется, склонив голову. Он отходит на пару шагов и кланяется. Его лоб касается пола, и он лежит так, распростершись, извиняясь без слов.
— Поднимайся! — яростно говорит Сичэнь. — Мне никогда не нравилось видеть, как ты унижаешься.
Цзинь Гуанъяо лежит ничком еще мгновение и только потом садится.
— Спасибо, — наконец говорит он. Его голос дрожит от эмоций. — Мне кажется, ты — единственный добрый человек во всем этом мире, Лань Сичэнь.
— Всё не так уж плохо, — отвечает Сичэнь. — Как насчет той женщины, которая продавала нам сладости со скидкой на рынке в Ланьлине?
Цзинь Гуанъяо по-прежнему не смеется, но улыбается. Улыбка перетекает в полный обожания взгляд, словно бы он не в силах поверить, что Сичэнь в самом деле перед ним. Настоящий ли это взгляд? Сичэнь не знает, и его это не волнует. Что — настоящее, что — игра? Различить невозможно. Всё — одно и то же. Он улыбается в ответ.
— В знакомом мне доме я пение ваше слыхал, — начинает он, цитируя стихи Ду Фу, и смотрит, как лицо Цзинь Гуанъяо наполняется недоверчивым счастьем. — У старого друга я с вами встречался не раз. Здесь, к югу от Цзяна, прекрасные есть уголки. Цветы опадают — я снова приветствую вас.
Прежде они с Цзинь Гуанъяо выпивали вместе поздней ночью под крышей Башни Кои, и цитировали друг другу стихи под тысячами звезд. Цзинь Гуанъяо был таким остроумным, и образованным, и полным интереснейших сплетен, и Сичэнь был так счастлив иметь такого друга. Эти воспоминания мучили его годами, проходя перед его глазами снова и снова, пока не выцвели, точно истертая ткань, — но сейчас они сияют ярче, чем когда-либо. Сичэнь наконец-то свободен от них.
Будут другие беседки, и другие ночи, новые чаши вина и новые стихи — потому что теперь, когда Цзинь Гуанъяо вернулся, всё стало новым опять, и всё возможно.
— Далеко на север был я увлечен волной мятежной, но меня счастливый случай спас от смерти неизбежной, — шепчет Цзинь Гуанъяо. Это тоже стихи Ду Фу, сложенные им после долгой разлуки с женой. Сичэнь берет Цзинь Гуанъяо за руку, пока тот произносит последние строки. — Ночь глубокая настала: в полуночном освещеньи друг на друга смотрим молча, словно видим в сновиденьи.
Они уходят этой ночью, летя на Шоюэ, и следуют за западным ветром.