Chapter Text
Иназума никогда не казалась Аяке маленькой. Тесной — в силу обстоятельств — но не маленькой. Какими бы далёкими и интересными ни представлялись другие страны, каким бы огромным ни описывался мир, Иназума всегда была первой по величине.
Первой по величине из того, что занимало место в сердце.
Не только острова, горы, люди, но и море — огромное, прекрасное, жестокое. Живое.
Иназума пахнет для Аяки морем, грозой и совсем немного — цветущей сакурой. Эти три аромата вытесняют все остальное, даже на фестивалях, где полно разной еды. Воздух будет пахнуть грозой, даже если небо безоблачно чистое.
Это создаёт эффект присутствия, чужого и враждебного, и совершенно не даёт расслабиться.
И Мондштадт, и Ли Юэ — другие.
Разные места пахнут совершенно по-разному. Но, сколько бы ароматов ни смешивалось разом, в воздухе всё равно чувствуется невероятная гармония.
Как и сейчас, когда небо над Мондштадтом удивительно звёздное, а каменные ладони Барбатоса на главной площади всё ещё приятно теплые, несмотря на ночную прохладу. Город спит, спокойно и безмятежно.
Город дышит свободно.
Здешняя свобода пахнет травой, тушеным мясом и вином из одуванчиков.
Аяке нравится каждая минута, проведённая здесь, на материке, каждый момент, прожитый без сожалений, в бесконечных приключениях. Нравится сидеть здесь, в тёплых ладонях чужого бога, и осторожно, невесомо гладить Люмин по волосам.
Аяка знает: в такие моменты, когда Люмин ложится рядом, устроив голову у неё на коленях, и неотрывно смотрит в звёздное небо, лучше молчать. Люмин позволяет ей быть свидетелем своего одиночества, такого же огромного и холодного, как море вокруг Иназумы.
Постоянно помогать другим тяжело. Постоянно помогать другим, не имея возможности помочь себе — ещё тяжелее.
Аяке хочется сказать, что она понимает, но это невозможно выразить словами так, чтобы стало легче, лучше. Люмин несёт своё одиночество бережно, почти нежно, потому что ждёт момента, когда ей будет с кем его разделить.
Она тянет руку вверх, и Аяка с готовностью хватается за замерзшие пальцы, переплетает с ними свои, подносит к губам и легко целует костяшки. Щеки горят даже от такого простого движения, и Аяка рада, что огней города недостаточно, чтобы Люмин могла рассмотреть это в темноте.
Где бы подобное ни происходило — на крыше золотой палаты, у подножия статуи гео архонта на летающей платформе, на самом краю пика Буревестника, глубокой ночью, ранним утром или на закате, Аяка чувствует трепет, для которого не смогла бы найти метафору ни в одной книге.
Эти моменты — драгоценные жемчужины, которые Аяка собирается хранить вечно, что бы ни случилось.
— Пора двигаться дальше, — говорит Люмин, слегка повернув голову.
Край её цветочной заколки, неожиданно прочной, словно сделанной из той же силы, из которой состоит она сама, царапает металлические пластинки на юбке. Звук недостаточно громкий, но они обе делают вид, что он заглушает судорожный выдох.
«Пора двигаться дальше» для Аяки значит, что пора прощаться. Долгие дни, далёкие от Иназумы, наполненные приключениями, подходят к концу. Они пойдут дальше только вдвоём — Люмин и Паймон — и встретят ещё множество людей, пока не найдут того, кто действительно нужен.
— Возвращайся, — негромко просит Аяка, упрекая себя за собственное малодушие. — Когда всё закончится.
Люмин не отвечает. Садится, следя за тем, чтобы не соскользнуть вниз, тянется руками вверх, как после долгого сна, придвигается ближе, поворачивает голову и просто смотрит, долго и неотрывно. Аяке хочется сказать, что даже сейчас, когда её лица почти не видно, оно кажется самым красивым, гораздо красивее, чем все остальные.
Она скажет потом, будет говорить каждый день, когда они снова отправятся в приключение. Когда будут просыпаться задолго до рассвета и наблюдать за ним вместе, когда будут спать у костра спиной к спине, чтобы было теплее, подниматься в горы каждый день или бродить по цветочным полям, ни о чём не думая.
Аяка верит, что Люмин вернётся, если им будет о чём рассказать друг другу.
— Я вернусь, — спокойно, без лишней торжественности обещает Люмин. Она — самый надежный человек в Тейвате, и её обещаниям можно верить, поэтому от короткой фразы становится гораздо спокойнее.
Аяка чувствует короткое прикосновение чужих губ к своей щеке, но в этот раз, неожиданно для себя, не заливается краской, а так же коротко целует в ответ и только после этого понимает, что вот-вот умрёт от смущения.
Люмин тихо смеётся и больше ничего не говорит. Только кладёт голову Аяке на плечо и сидит так до самого рассвета, бездумно поглаживая её по руке.
А ладони статуи Барбатоса ни на секунду не перестают быть тёплыми.