Archive of Our Own

Chapter Text

Мучение Тодороки в том–

– Что все-таки происходит между тобой и Ураракой? – не выдерживая, спрашивает Тодороки скорее у потолка, чем у самого Бакуго.

Они еле успели локализировать зону поражения. Шото успел создать подобие горки и смягчить приземление пострадавших на поверхность залива. Бакуго уже к моменту надлома опоры успел разобраться с оставшейся уголовщиной. Шото так и не понял, что вызвало надлом.

Но справедливости ради, солнце еще даже не зашло.

Привычная процедура: после пересчета и транспортировки уцелевших и пострадавших по больницам Шото и Бакуго должны проехать в полицейский участок. Обычно им приходится сидеть в тишине и дожидаться, пока ответственный за дело участковый или детектив не вернется в участок для общего составления рапорта.

Но на этот раз вместо переговорной или кабинета их провели в камеру предварительного задержания. И они ждут здесь уже пятый час.

Шото измотан и понятия не имеет, где его телефон. В последний раз он видел его утром в автомобиле по пути в штаб.

Они с Бакуго сидят в камерах, разделенных прозрачным пуленепробиваемым стеклом, и Бакуго поворачивает на него, без преуменьшения, охуевшие глаза.

– Чего?

А чем еще заняться после пяти часов абсолютного ничего?

– Я спросил: что происходит между тобой и Ураракой?

– Я не глухой. Я даю тебе забрать свои слова обратно, пока...

– Пока что? – перебивает Шото. В самом деле, Бакуго же не думает, что на него повлияет банальное запугивание?

Бакуго клацает зубами и рычит в его сторону.

– Я вынужден наблюдать за вами уже восемь лет подряд. Мне кажется, я заслуживаю хотя бы контекста того, что происходит, – устало моргая, бубнит Тодороки. – Ну, кроме того, что ты превращаешься в мокрую мочалку в ее присутствии.

– Завали ебало! – огрызается Бакуго, заметно сдерживаясь, чтобы не подскочить с койки. – Ты нихуя не знаешь, понял?

Он падает на койку спиной и разворачивается лицом к стене с преувеличенной даже для него агрессивностью. Шото не успевает вздохнуть, как через несколько секунд Бакуго снова подрывается. Садится и разворачивается к нему, грузно ударяя подошвами пол. Смотрит на него широко распахнутыми глазами.

– Стой. Ты реально нихуя не знаешь? – спрашивает он, и Шото поднимает брови.

– С чего мне тогда спрашивать? Только знаю, что тебе стоит наконец в открытую спросить ее. Она согласится, и наши общие мучения закончатся.

Бакуго практически гавкает со смеху и бьет кулаком по койке рядом с бедром. Вся конструкция содрогается.

– Она ничего тебе не рассказывала? – что-то по-детски веселое искрится в его подведенных глазах. Снова смеется, откинув назад голову – воплощение всего самого преувеличенного и драматичного, что может вместиться в одного человека. Опускает голову и с новым азартом в глазах самодовольно говорит:

– Я спрашивал, и она мне отказала. Уже четыре раза.

И подобная информация вообще не должна произноситься с такой гордостью, но Шото даже не может за это зацепиться, настолько он сбит с толку. Катсуки смеется. Смеется над ним, будто не Бакуго и его личная жизнь – самая большая шутка в этом помещении.

– Но-

– Думаешь, ты ее знаешь лучше всех? – усмехается Катсуки. – Ты даже не представляешь, какая твоя лучшая подружка на самом деле. Я ее знаю.

И в этом прикол. Этого разговора не произошло бы в других обстоятельствах. Бакуго не рассказывал бы ему всего этого, если бы не их общее прошлое и его собственничество. Он обожает отстаивать территорию и знает, что Шото не будет болтать о личной жизни Урараки. Тодороки это осознает и не может найти в себе сил перебить.

– Я не чмошник, который тянет резину, испуская волны страданий, пока объект не сдохнет от радиоактивного удара. Я знаю, чего хочу.

Он складывает локти на колени, сцепляет пальцы вместе и смотрит в пол. Хмурит брови.

– В первый раз я спросил ее, когда она забирала документы из шараги. Она уже тогда думала об открытии дела, и я был первым, кто об этом знал, – нахмуренный лоб Катсуки совсем на каплю сглаживается, отдаленно напоминая ностальгическую грусть, и Шото не может не почувствовать себя полным мудаком. – Она заявила, что на меня у нее не будет времени. На меня как на полноценного партнера. Она должна была встать на ноги как самостоятельная личность и профессионал, прежде чем начать ебаться с тем, как сбалансировать, – Катсуки взмахивает рукой в воздухе, – весь этот пиздец.

А затем Бакуго поднимает глаза и встречается взглядом с Тодороки.

– Каждый следующий год она превосходит себя. Просто невозможная, и каждый ебаный год я смотрю и… Я не имею права отставать. Когда она почувствует, что готова работать над нами, нахуй ей будет левый лох?

Поэтому он несется вперед, и поэтому он борется за рейтинг. Ему плевать на окружающих. Значение имеет мнение Очако и ее стандарты.

Блин, Тодороки реально мудак. Бакуго рассказывает об Урараке, практически не используя мата, переходя на совершенно новый для него диалект и тон голоса. Для него все серьезно.

Шото как-то не осознавал этого раньше.

– А…

– Бэ, блять, – огрызается Бакуго. – Расскажешь ей, что я проболтался, – хребет в узел сверну, уяснил?

– Я только подумал, что с тобой возможно нормально поговорить, – вздыхает Шото.

– Нахуй нам говорить? Может, еще косички друг другу позаплетаем? Я не для того с тобой пизжу, чтобы ты начал мне в ответ про Деку заливать. Не твоя я подружка.

– Изуку? С чего мне говорить про Изуку?

– ДА БОЖЕ Ж ТЫ, БЛЯТЬ, МОЙ! – завывает в потолок Бакуго. Громко вдыхает через нос и опускает взгляд обратно к Шото. – Вы оба меня заебали, но ты в особенности. От тебя за километр несет валентиновской гнилью.

Говорит человек, ждущий сорок минут под подъездом девушки, по которой сохнет восемь лет.

– Во-первых, то же могу сказать о тебе. Во-вторых, я вообще не-

– Я, БЛЯТЬ, ОБОРАЧИВАЮСЬ ПОСРЕДИ ЗАХВАТА И ВИЖУ, ЧТО ТЫ КИНУЛ СПАСАТЕЛЬНУЮ МИССИЮ ПОСЕРЕДИНЕ, ЧТОБЫ ПРИЛЕПИТЬСЯ К ДЕКУ ЕБЛОМ! ТЫ ХОТЬ ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ, КАК ЭТО СО СТОРОНЫ ВЫГЛЯДЕЛО?! ХОЧЕШЬ СКАЗАТЬ, ЧТО Я ХУЖЕ? НУ ПОПРОБУЙ, КИСЛОМОРДЫЙ.

И Шото хочет припомнить ему что-то похлеще, но… его озаряет. Катсуки прав.

Если Бакуго тряпка, то Шото полноценный клоун.

– Еблан ты, – набрасывает Бакуго, пока Шото пялится сквозь него, ошарашенный реальностью своего поведения.

Мучение Тодороки в том, что после самого идиотского и самого прекрасного события в его жизни его с Мидорией никак не оставят наедине.

Изуку сидит в допросной, когда перед Шото с Катсуки открывают дверь.

– Что происходит? – спрашивает Тодороки одновременно с:

– Какого хуя ты тут забыл? – со стороны Катсуки. Изуку выглядит на распутье между возмущенным поднятием бровей и смехом. Он кивает на два стула за столом перед собой, и Шото садится. Бакуго упрямо облокачивается на стенку и осматривает помещение.

– Шото, – кивает Изуку. – Каччан.

– Детсадовец, – сплевывает Катсуки в ответ на прозвище, и Изуку все же улыбается. Мягко.

Он выглядит истощенным. В той же одежде, что и с утра, но с надетым поверх рубашки свитшотом с номером полицейского участка. У Изуку постоянно всплывают друзья в неожиданных местах. Он сцепляет пальцы на столе перед собой и вздыхает.

– Мы оказались в интересной, если смотреть со стороны, ситуации.

– А если без твоего оптимизма и других точек зрения, – бурчит Катсуки тоном человека, который слишком часто сталкивался с привычкой Изуку перекручивать факты на более позитивный лад.

– Если без оптимизма, – Изуку поднимает уставший взгляд на Бакуго с тоном человека, который привык упрощать для его понимания. – Все благополучно пошло по говну.

Бакуго усмехается, а Шото почему-то кажется, что он краснеет. Чего не должно происходить, учитывая его опыт работы с почетной словесной мусоркой десятилетия.

А затем Изуку объясняет им:

– Это такое странное стечение обстоятельств, что просто смеяться хочется. Мы все знаем, что этот мост рухнул не по вашей вине, – Тодороки лично ничего не знает. Он, как придурок, был повернут спиной к нему в самый ответственный момент. – Но надо же было вам угораздить туда в день объявления амнистии, сразу же после речи Шото.

И тут до Тодороки доходит.

– Богатые герои, уходящие от ответственности, – шепчет он собственные слова, смотря сквозь плечо Изуку, и еле видит его кивок.

– Изначально вы должны были пройти тот же рутинный процесс здесь, но прямо сейчас снаружи стоит толпа людей, ожидающая ваших дальнейших действий. Интернет уже сошел с ума, весь город замер в ожидании твоего следующего шага.

Он попался в собственную ловушку в течение недели после ее установки.

– У тебя есть два варианта, – продолжает Изуку, безуспешно пытаясь поймать его взгляд. – Мы можем договориться за покрытие ущерба с городом напрямую. Это большая сумма, но подъемная для тебя. Учитывая, что твоей вины в этом инциденте нет, это самый логичный вариант.

– А второй? – спрашивает за его спиной Бакуго.

– Второй… – Изуку прикусывает губу и молчит пару секунд. – Ты должен понять, что в любой другой ситуации, уладить все с городом было бы на сто процентов нормальным и приемлемым-

– Но после этого интервью все будут видеть это как откуп, который я только публично осудил, – заканчивает Шото. – Тебе не нужно ходить вокруг да около со мной. Что я должен сделать?

Изуку вздыхает и опускает плечи.

– Второй вариант... это доказать твою невиновность через суд.

– Ты серьезно? – спрашивает Бакуго, и Шото даже не уверен, с чего он вдруг кажется возмущенным: все это касается лишь Тодороки. Не может же Бакуго возмутиться за него?

– Я напоминаю, что это только твой выбор, Шото, – повышает голос Изуку и кидает строгий взгляд Катсуки. – Ты можешь выбрать первый вариант, и мы разберемся с реакцией публики. Я все решу. В любом из случаев.

И Тодороки это ценит, но опять же.

Он кто, блять, угодно, но не лицемер.

– У меня нет адвоката, – говорит он. – Мне нужно позвонить Фуюми и решить дела со штабом. Я не могу оставить их без зарплаты на неопределенный срок. Я не думаю, что с судебным процессом мои рекомендательные письма будут...

– Какие рекомендательные письма? – наклоняет голову Изуку.

– Для новых работодателей. Мне нужно устроить всех, прежде-

– Шото, ты не понял, – перебивает Изуку с улыбкой, даже если истеричной. – Весь штаб сейчас работает в критическом режиме. Они отказываются уходить домой, пока не узнают, что ты решил. Прямо сейчас все сотрудники держат оборону на телефонах, смягчают удар в прессе и активно готовятся к следующим действиям, – он наклоняет голову немного в сторону, и его ладони открываются, ложась на стол. – Что бы ты ни выбрал, все мы останемся.

Шото молчит.

– И никто не говорил о том, что, если ты выберешь суд, тебе светит срок. Мы докажем твою невиновность, и с тебя снимут обвинения прилюдно, что установит исторический прецедент. Это то, ради чего мы все это время работали. Они понимают это, как никто другой, и они готовы.

Шок не дает Шото расслышать и переварить все слова, но Изуку так убедительно смотрит на него. Наверное, он сможет вдоволь набеспокоиться позже. 

– Что от меня требуется? – решает он меньше, чем за тридцать секунд.

– Вот так просто? – удивляется Бакуго, но Шото не поворачивается к нему. Он смотрит на Изуку и его полное решимости лицо.

Сложности только начинаются.

Изуку кивает и переводит взгляд на Бакуго.

– С тобой другая ситуация. Ты не относишься к высокому классу героев по капиталу, так что у тебя изначально другие условия. Но твоя репутация...

– Я так хочу тебе въебать, когда ты начинаешь меня анализировать, – бурчит Катсуки, хрустя пальцами. Изуку не обращает на него внимания.

– По сравнению с другими героями твоего класса, тебе будет сложнее разрулить ситуацию с общественной реакцией, если ты выберешь разрешить все с городом напрямую. Хотя это еще будет зависеть от тактики твоего штаба. Я с ними не работаю и не знаком, так что предсказать не могу.  Плюс у тебя недостаточно средств, чтобы покрыть ущерб разом. Придется договариваться о выплате частями или заключить временный контракт с городом. Я, само собой, по старой дружбе, попытаюсь найти деньги, мы можем просить в долг или-

– Да хватит сотрясать воздух, – вздыхает Катсуки. – Мне нахуй эта информация не нужна, я иду в суд вместе с кривомордым.

– А? – запинается Изуку. Тодороки оборачивается, чтобы посмотреть на Бакуго.

– Вот так просто? – повторяет он слова Бакуго тому в лицо, и мужчина усмехается.

– Ты же как раз собирался перейти к части, где Кислую Мину будет сложнее защищать в суде, если его напарник решит откупиться и оставит его одного? И объединенная защита представителей двух классов больше подходит для вашего тупого прецедента, сосредотачиваясь не на личности, а на профессии. А победа поднимет меня на недосягаемый уровень, где до вершины мне останется переплюнуть только этого доходягу, – он кивает на Тодороки и обращается к нему. – Не сравнивай нас. Я не тугодум и знаю чего хочу.

Почему-то каждый раз, когда Бакуго демонстрирует, что он намного умнее, чем хочет казаться, оказывается для Шото сюрпризом. Изуку же не выглядит удивленным.

– Замечательно. Значит, мы все понимаем, что происходит. Урарака уже едет сюда.

– Как она? – спрашивает Шото. Ему зачем-то нужно знать. Изуку качает головой в жесте «более-менее».

– Мы все сейчас в напряжении. В последний раз, когда я ее видел, она выезжала из офиса и говорила с представителями штаба Каччана, – он переводит страдающий взгляд на Катсуки. – Было вовлечено очень много мата.

Бакуго усмехается практически с гордостью.

– Я не знаю, приедет ли твой агент, я не схватил, о чем они догова-

– Да нахер его, – перебивает Бакуго и отрывается от стенки. Медленно подходит к столу, забирает стул, разворачивает его и садится на нем задом наперед. – Раз мы идем в суд, мы находимся в предварительном задержании. Когда эти мудаки нас выпустят?

Изуку хмурится.

– Это зависит от...

– А вот и мои мальчики! – звучит высокий голос Урараки поверх скрипа двери. Она осматривает комнату и поворачивается к полицейскому, который ей открыл. – Только посмотрите на них, они почти мертвые! И вы хотели изъять мою сумку? У вас совесть есть?

Ее голос звучит выше. Она со спортивной сумкой на плече, большой коробкой под рукой, и ее улыбка шире, чем Шото привык. По взмаху ее руки полицейский проходит внутрь и ставит на стол картонный держатель с несколькими чашками кофе. Кивает ей и уходит.

– Спасибо, офицер! Всегда знала, что здесь есть люди с сердцем!

Как только дверь за ним закрывается, улыбка Очако меняется. Из широкой и открытой переливается в более лаконичную и хитрую. Она поворачивается к столу и говорит голосом ниже: 

– Вот так нужно проносить еду в полицейский участок. Учитесь, пока жива. Налетайте.

Ставит на стол коробку с пончиками и взмахивает на нее рукой. Шото даже не заметил, как проголодался за эти часы.

– Итак, какова наша ситуация? – она садится за стул рядом с Изуку, и тот отламывает кусочек от своего пончика, чтобы предложить ей. Девушка отрицательно качает головой. Смотрит на то, как Шото неуклюже кусает свой, и переводит взгляд на упрямо сидящего Бакуго. – Тебе особое приглашение нужно?

Катсуки неразборчиво ворчит и протягивает руку к коробке.

– Мы идем в суд, – отвечает ей Изуку. – С обоими.

– Ага, – кивает Очако. – Понятно. Тогда хорошо, что за эти несколько часов я успела связаться со специализирующейся на геройской деятельности юрфирмой и уговорила их нас представлять, – она подмигивает Шото и обращается к Катсуки. – Я, честно, пыталась договориться с твоим, прости за выражение-

– Да уебан он, я знаю, – кивает Бакуго, не смущаясь критики в адрес своего агента. – Он мне не нужен, только сносный адвокат.

– Тогда тебе повезло, что вас обоих будет представлять ЛСА.

Изуку давится пончиком.

– Ты?

– Я! – улыбается Очако.

– Богиня, – сипит Мидория, и девушка смеется.

– Сама с себя в шоке.

– А для тормозов? – спрашивает Бакуго, кивая на Шото. Будто он сам хоть что-то понимает. Очако закидывает ногу на ногу, берет одну из чашек кофе со стола.

– Лаборатория Судебной Аналитики, – отвечает она, снимая со стакана крышку и сдувая пар в сторону. – Это не просто адвокаты: организация занимается комплексным анализом судебных кейсов, готовит юристов, специалистов в сфере, свидетелей, психологов и прочее. Все, чтобы предсказать исход судебного процесса и влиять на него по ходу.

– Они лучшие в этом, – поддакивает Изуку.

– И что самое интересное, – продолжает Очако. – В девяноста процентах дел, за которые берется их геройское отделение, они представляют сторону обвинения.

– Они садят героев? – выплевывает Бакуго, и Шото напрягается.

– Да, – отвечает Очако. – И они согласились защищать вас двоих. Представляешь, что это может значить?

– Они уверены в исходе еще до начала, – вставляет Изуку, и девушка качает головой.

– Плевать им на исход, я плачу им в любом случае. А вот ваша невиновность: по этому поводу у них никаких сомнений нет. Поэтому они сейчас готовят людей. Завтра с утра пришлют представителей, и вам очень понравится один из участников, – Очако подмигивает и закрывает пустую коробку. – Предварительное слушание по обвинениям назначено на завтра в полдень, поэтому  переночевать вам придется здесь. Вот.

Очако закидывает на стол спортивную сумку.

– Принесла вам сменку. Успела забежать в твою квартиру, ее окружили журналисты. Еле пробилась, – говорит девушка Тодороки. Затем обращается к Бакуго. – Про тебя я тоже не забыла. Твоя любимая пижамка с черепашками и плюшевый зайчик тут.

Она бьет рукой по сумке и не сдерживает смех, видя белеющее лицо Бакуго.

– Ты самая худшая, – цедит он. Изуку с интересом смотрит на сумку, словно реально не понимает, что это шутка.

– О, у тебя тоже есть ключи от квартиры Каччана?

– Что значит «тоже»? – поворачивается Катсуки с охреневшим лицом. Изуку невинно смотрит на него.

– Твоя мама дала мне дубликат где-то два года назад. На всякий случай.

– На вся-

– Нам надо закатить там вечеринку как-нибудь, – мечтательно вздыхает Очако.

– Точно! Как насчет-

– ДА ОСТАВЬТЕ МОЮ, БЛЯТЬ, ХАТУ В ПОКОЕ!

Айзава исчез с радаров где-то спустя год после их выпуска. Не то чтобы он раньше был таким заметным, но в этот раз пропал уже наверняка. Он ушел из Юэй, любые упоминания о деятельности Сотриголовы исчезли из новостей и полицейской отчетности. Они подозревали, что это связано с его травмой, но какой смысл гадать?

Все знают, что, если Айзава не хочет быть найденным, никто и никогда его не найдет.

И вот он сидит перед ними. В крохотной комнате для встреч в полицейском участке в восемь утра, выглядя как смерть.

– Всегда знал, что именно с вами двумя находить проблемы и делать их общей головной болью – не подростковое, – бурчит он, пока Тодороки и Бакуго молча пялятся на копну седеющих волос и до боли в груди знакомые мешки под глазами. Это чувство, когда лицо полутрупа ощущается как возвращение домой.

– Айзава… – сипит Шото, и их бывший учитель закатывает глаза.

– У нас мало времени, поэтому поднимайте челюсти и слушайте внимательно. Я – консультант в ЛСА в отделении геройской деятельности. И я буду ведущим консультантом по вашему делу вместе с вашим адвокатом. Знакомьтесь, Йосецу Авасе.

Парень их возраста кивает, и Бакуго с Тодороки кивают в ответ.

– Я не собираюсь повторять это дважды, – продолжает Айзава не моргая. – Но, хоть вы и остались инфантильными и безрассудными… я уважаю то, что вы делаете. Мы здесь, чтобы вытащить вас.

– Спасибо, сенсей, – вырывается из Шото. Айзава хмурится на обращение.

– Но если хоть один из вас ослушается и отойдет от нашей тактики, – он переводит взгляд между ними двумя с угрозой готовящегося к нападению удава, – я лично посажу вас.

Применение чрезмерной силы, уничтожение муниципального имущества общеопасным способом с причинением вреда в особо крупных размерах и использование квирка с целью причинения вреда.

– Ваше заявление?

– Невиновен, – отвечает Шото.

– Невиновен, – отвечает Катсуки.

И среди всего этого хаоса ни минуты наедине с Изуку.

– Ваша Честь! – в зале суда Авасе намного энергичнее, чем при их знакомстве. – До начала процесса у защиты есть прошение.

Тодороки ощущает себя в какой-то драме, сидя между Бакуго и Айзавой за столом защиты в полдень, и даже до конца не может понять, что предварительное заседание по обвинениям касается его самого.

– Я слушаю, – их судья – женщина в возрасте с ледяным взглядом, но теплотой в морщинах. Она всю жизнь улыбалась, но ее работа – не шутка. Полная противоположность молодого Авасе, который носит свои мысли и эмоции на воротнике, вкладываясь в каждое движение и слово без остатка.

Шото начинает сомневаться, что такой молодой юрист будет их преимуществом.

– Вам предъявляют комплекс обвинений, который квалифицирует дело на суд присяжных, – объяснил им Айзава утром. – В суде присяжных работают не факты, а мнения. Судьи тренируются годами, чтобы подходить к делам с безучастностью. Присяжные такой подготовки не проходят, и поэтому это ринг, полный эмоций.

Он говорит об эмоциях с очевидным раздражением, и Шото чувствует себя в надежных руках.

– В геройском суде, как и в специфических кейсах вроде медицины, интеллектуального права ,  патентов и прочего, самая большая проблема – терминология и сложность концепций под вопросом. Сложные понятия вызывают у общей публики отторжение. Им сложно сочувствовать тому, кого они не понимают и не воспринимают за своего. А в суде присяжных мы боремся за сочувствие.

Шото переводит взгляд на Бакуго и в который раз сдерживает вздох. Все так уверены, что они выиграют, но борьба за сочувствие? Они с Бакуго? Это  слишком жестокая ирония .

– Стреляные воробьи в приглаженных костюмах, оперирующие сложной   терминологией, делают только хуже в этих делах. Вам нужен адвокат, который вызовет сочувствие вместо вас. Тот, кто будет задавать вопросы, которые хотят задать они, кто будет разбираться в героике так же размыто, как и они. В конце концов, адвокат должен идеально знать лишь право, – Айзава переводит уставший взгляд на парня и вздыхает. – А об этом вам переживать не стоит.

– Прошение перенести слушание в общий суд, – выдает Авасе, и Бакуго удивленно поднимает брови.

– Ваша Честь! – возражает прокурор, и судья поднимает руку, прерывая ее.

– Ваша аргументация?

– Да, – кивает Авасе, отступает от стола, поправляет свой пиджак и говорит четко, практически строчит слова по воздуху, как шов по ткани. – Защита просит о праве представлять подзащитных в качестве личностей в экстренных обстоятельствах, так как во время обсуждаемого нами инцидента они не были активно на смене.

– Я уже могу это оспорить, – вставляет прокурор, и Авасе даже не поворачивается к ней.

– Я в этом уверен, и я готов предоставить контраргумент.

– Давайте без этого сегодня, – говорит судья и снова рукой останавливает прокурора. – Я услышала Вас, но в прошении отказано. Геройский суд существует для рассмотрения дел личностей в обстоятельствах связанных с причудами любым образом. Мы не собираемся забывать о том, что подсудимые люди, только потому, что они герои.

– Они все так говорят, – бурчит Айзава. Очевидно еле сдерживается, чтобы не поправлять галстук каждые полторы минуты.

– Мы даже не начали, а нам уже отказали, – опускает глаза Шото, пытаясь сдержать себя от планирования формулировки рекомендательных писем своим практикантам.

– Это было запланировано, – вдруг отвечает ему Айзава приглушенным голосом. – В суде не все очевидно. Мы знаем, что перемещать вас в общий суд не имеет смысла и ни один судья в здравом уме не позволит этого.

– И на кой хрен тогда такое выдвигать? – встревает Катсуки, откидываясь на стуле и смотря на Айзаву через затылок Шото.

– Затем, что теперь обвинение думает, что имеет подсказку о нашей тактике. Они будут готовится к защите личности в состоянии аффекта, когда мы будем работать над другой стратегией, – Айзава даже не двигает головой и еле сдерживается, чтобы не повысить голос от раздражения. – А теперь сядь прямо, Бакуго. Судья всегда наблюдает за вами.

Бакуго цыкает, как мальчишка, и возвращает стул на землю.

– У защиты есть еще прошения?

– Есть, Ваша Честь! – отвечает Авасе. – Оно касается залога.

– Хорошо. Тогда, если все за, перейдем к обсуждению залога, – кивает судья. – Защита, ваши предложения?

– Защита просит отпустить подзащитных без залога, – заявляет Авасе и тут же пускается в объяснение. – Мои клиенты – известные герои, посвятившие свою жизнь служению на благо общества. Оба родились и всю жизнь провели в этом городе. Они очевидно не представляют риска побега.

– Ваша Честь, – в очередной раз начинает прокурор, и Шото мысленно готовится привыкнуть к этой фразе как в свое время привык к «отбросам». – Обвинение не согласно. Оба подсудимых ведут близкий к кочевому образ жизни, имеют доступ к обширным финансовым ресурсам и не установили семейных связей.

– Зато оба владеют бизнесами, и вы действительно хотите поговорить об их личной жизни? – тут же цепляется Авасе. – Мне уже вносить в доказательства видеозапись, подтверждающую укорененность Шото Тодороки?

Услышав свое имя, Шото разве что не вскидывает уши. Он понятия не имеет, о чем речь, но прокурор не выдает того же недоумения на лице. Той же реакции нет со стороны судьи. О чем...

– Тебя с Деку снимали четыре отдельные новостные вертушки, – бурчит рядом Бакуго, – не тормози, дубина.

Шото внезапно ощущает себя готовым к смертной казни. Желательно прямо сейчас.

Он не может сдержаться и оборачивается к залу за собой. Изуку сидит с нахмуренными бровями, которые так и тянет разгладить легким прикосновением пальцев. Он замечает взгляд Шото и надевает улыбку, в которую Тодороки хочется верить, но не очень получается.

– Нас засняли? – спрашивает он одними губами, и Изуку легко читает. Его брови выписывают забавную фигуру, плечи дергаются, и улыбка становится уже более искренней.

– Упс, – беззвучно тянет он, и Шото так хочет перегнуться через ограждение и-

В бок прилетает локоть, и он дергается под строгим взглядом Айзавы.

– Оба подсудимых являются потенциальной угрозой обществу. Граунд Зеро имеет историю агрессивного поведения…

– У кого такой «истории», блять, нет, интересно, – ворчит Бакуго себе под нос.

– Герой Шото демонстрировал нехарактерное для себя поведение все последние три месяца и может считаться непредсказуемым…

– Один раз стоит открыть интернатуру, – говорит Шото, копируя тон Бакуго, и тот довольно фыркает через нос. Тодороки на секунду чувствует духовное единение с ним, а затем тайком зыркает в сторону Айзавы. Так себя чувствует школота за последней партой?

– Поэтому обвинение категорически против снятия залога.

– Ваше предложение? – спрашивает судья, и девушка кивает.

– Обвинение просит суд не отпускать подсудимых под залог на время процесса.

– Держать их в камере? Да вы же не серьезно! – не сдерживается Йосецу.

– Господин Авасе, – прерывает его судья. – Сохраните ваш пыл для присяжных. Я услышала обе стороны.

Они встают для вердикта, и Шото задерживает дыхание.

– Я разделяю мнение мистера Авасе о том, что подсудимые не представляют угрозу побега. Также я согласна с мисс Игараси о том, что сами их способности представляют риск, даже если их личностные качества его не подразумевают. К тому же, я уверена, что вы, молодые люди, сами выбираете здесь присутствовать, – она впервые обращается к Шото с Катсуки напрямую, примагничивая своим взглядом.  Шото еле заметно опускает подбородок. Женщина кивает в ответ. – Что ж, тогда решено. Я назначаю минимальный залог и распоряжение подавить причуды обоих на время судебного разбирательства, – молоток судьи впервые за весь день тихо клацает по столу.  – Работать во время процесса вам все равно не разрешено, так что будем осмотрительны.

Никого не заботит, что они сами решили пойти под суд. Подавление причуды под этой крышей для всех одно.

Лучшим местом для ввода химического ингибитора причуды уже давно признали бедро. Все медики пользуются инъекцией в четырехглавую мышцу бедра, и делают это максимально безболезненным, когда ваше лечение требует подавления причуды.

В судебной системе все иначе. Это система наказания, здесь все дело в психологическом давлении. Почти каждое действие напоминает, где ты находишься и за что.

Поэтому Тодороки сидит и сдерживается, чтобы не сжать челюсть, когда игла входит в его шею. Боль болью, но гордость всегда ноет сильнее. Он сидит и позволяет химикату влиться в его тело с покорной стойкостью.

Его выпускают с набором вещей, с которыми он попал во временное задержание. Выходит он в своих домашних штанах и застиранной до потери цвета футболке с порванным геройским костюмом в руках. Бакуго выглядит намного органичнее в адидасе, чем он.

Катсуки вообще неплохо вписывается во всю картину в своих паленых спортивках и черной майке, харкая на тротуар под дверью полицейского участка без намека на мурашки посреди холода поздней осени.

Они слышат свист и видят Очако у своей малиновой мазды. Катсуки хватает свою кучу тяжелого обмундирования и двигается к ней. Шото следует за ним.

– Фуюми уже поехала к тебе на квартиру за твоими вещами. Сейчас туда соваться нельзя: слишком много прессы под окнами. Переночуешь у меня, – говорит Очако в зеркало заднего вида, пока Шото застегивает пуговицы на белой рубашке неопределенного происхождения. Не может же он заявиться в офис в пижаме. Штаны поприличнее тоже не помешали бы, но увы.

Катсуки на переднем пассажирском смотрит в окно, непривычно тихий. Шото подозревает, что ему инъекция попортила самочувствие настолько же сильно.

– Сейчас я закину тебя в штаб, потом отвезу Катсуки в его. Я вернусь, и мы обсудим дальнейший план действий. Пока что можешь поспать на диване у меня в кабинете.

Именно это Тодороки и планировал еще с восьми утра.

Он ждет лифт в лобби, и время тянется неумолимо медленно.

Ингибитор начал действие, больше похожее на дьявольский приступ гриппа. Его тело не может сбалансировать температурный контроль, и затылок покрывается холодным потом. Мышцы ломит резкими судорогами, и белый шум проходится по конечностям волнами раз в минут десять-пятнадцать. Желудок Тодороки, по ощущениям, пытается растворить его изнутри, и он находится в этом состоянии ровно между тошнотой и голодом.

Это даже не начиная речь о том, как стремно ощущается существование без возможности использовать причуду. Он чувствует себя больным и голым.

– О, – голос сзади заставил бы его дернуться, если бы в теле остались силы. Тодороки поворачивается и видит Изуку у входной двери в лобби. Он несет два держателя с кофе и открывает двери бедром. Только Мидория открывает рот, Шото не дает ему выдать и звука:

– Если ты сейчас спросишь, в порядке ли я, я клянусь…

Немытый, лихорадочный, усталый, в спортивках и незаправленной белой рубашке, лишенный причуды и смотрящий в лицо тюремному сроку своим тупым еблом. Если Тодороки сейчас спросить, в порядке ли он, он тупо разревется.

Изуку прикрывает рот и скромно улыбается. Подходит, чтобы встать возле лифта рядом и протягивает один из держателей.

– Будешь?

И один запах кофе вдруг сметает хрупкий баланс внутри Тодороки в сторону непереносимой тошноты.

– Пожалуйста, не надо. Меня вырвет, – честно признается Шото, и Изуку тут же отнимает держатель от его лица. Над их головами раздается тихий звон, и двери лифта разъезжаются в стороны.  

И вот они наедине.

Не так Шото это представлял. В его голове все было… как-то благороднее.

– Я, – начинает он в то же время, как Изуку говорит:

– Знаешь, – и оба замирают, смотря друг на друга. Этот разделенный взгляд и улыбка ощущаются трещиной во льду под весенними лучами. Изуку дергает плечом. – Ты первый.

И какая разница, что он представлял это по-другому? Молчать? Тодороки и так уже опозорился на всю страну, теряет тысячи каждый час, лишился причуды и рискует свободой. Да, ему еще осталось, что терять (на удивление), но бояться «нет» от Изуку?

– Ты мне нравишься, – выдает Шото, как школьник, и не сдерживает свой тупой рот, который добавляет, – очень нравишься.

Изуку поднимает брови и смотрит на него с приоткрытым ртом долгую секунду, прежде чем моргнуть. Он вставляет нехарактерное для него «э», перед ответом.

– Ты тоже мне нравишься, Тодороки. Твоя преданность делу вызывает восхищение, и твоя рабочая этика… – он смотрит на лицо Шото буквально миг, прежде чем не сдержаться и засмеяться. – Господи, видел бы ты свое лицо. Да шучу я! Ты тоже мне нравишься.

– В смысле-

– В самом непрофессиональном из смыслов, – кивает Изуку. Затем хмурится и закусывает губу. – Было бы не смешно, если бы нет, да? При том, что наш поцелуй крутят по всем новостным каналам. Представь, как было бы неловко.

– Ты думаешь, сейчас подходящее время шутить? – спрашивает Тодороки, даже не переварив то, что только что сказал Мидория.

– А что такого? Ты постоянно шутишь в подобные моменты, – пожимает плечами Изуку.

– Я шучу? – удивляется Шото. Когда он в последний раз проверял, он известен своим отсутствием чувства юмора.

– О да, и именно твое чувство юмора – одна из причин, почему я тебе симпатизирую, – Изуку переводит взгляд на циферблат над дверью.

Изуку Мидория ему симпатизирует.

– Пощади меня, – роняет голову Тодороки, и Мидория тихо смеется. Смех угасает в тишину.

Какая долгая поездка на лифте. Комически долгая.

– Не хочешь, – снова начинает Шото, не прочищая горло, хотя очень тянет, – как-нибудь сходить на кофе со мной?

– Тебе же плохо от кофе.

– Можем на зеленый чай.

– Я предпочитаю черный, – Изуку переводит теплый взгляд на его лоб, потом медленно к его глазам. – Но я с удовольствием к тебе присоединюсь.

Если бы Тодороки все это время активно не сдерживал тошноту, ему бы показалось, что ощущения внутри – те самые бабочки.

– Просто другие обычно приглашают на кофе, это уже как фигура речи, – он отчаянно пытается заполнить тишину, как никогда не делал ни с кем другим, и Мидория поднимает брови.

– Ты тоже не продумал дальше этого разговора? Без понятия, как люди это делают, да?

– Ну, это ты у нас по части планирования.

– Я не планировал ехать с тобой на спасательную миссию и целовать тебя посреди залива, пока за нами рушится мост, – замечает Изуку, и Шото фыркает.

– Тебе стоит планировать такие поездки на будущее, ты очевидно в них хорош. В этой операции ты обезвредил больше противников, чем я.

Двери открываются под тихий звонок, и Изуку отступает с игривой улыбкой. В приемной штаба пусто.

– К тому же, – добавляет Тодороки, – ты же говорил, как весело было бы планировать мою личную жизнь для той тактики.

Изуку резко останавливает шаг и смотрит прямо в его глаза.

– Если ты еще хоть раз назовешь нас рекламной тактикой, я волью в тебя этот кофе силой. Я не шучу.

Тодороки поднимает руки вверх в жесте «сдаюсь». Изуку вдруг снова нахмуривает брови, на этот раз в задумчивости.

– Но ты прав. Это в точности подходит под шаблон. Черт, нам придется это проработать. Тебя наверняка будут спрашивать об этом случае, – его лицо озаряется чем-то очень близким к страху. – Тебя будут спрашивать обо мне. 

– Не то чтобы я раньше не обсуждал тебя на-

– Прости меня, Шото, – перебивает Изуку. – Я втянул тебя в это. Ты не хотел, чтобы твоя личная жизнь была объектом работы рекламщиков, а я даже это не могу...

– Изуку, – Шото делает шаг вперед, заставляя его смотреть на себя снизу вверх. Он даже не хочет думать, как он выглядит в своем состоянии. – Меня не затрудняет реклама. Это часть моей работы, и я сказал тебе это тогда потому… Я не понимал, что говорю. Мне не сложно будет ответить на вопросы и проработать стратегию, если это будет значить, что ты выпьешь со мной черного чая.

– С лимоном, – тихо добавляет Изуку.

– С лимоном, – кивает Шото.

– И медом.

– Тебе любой напиток нужно доверху напичкать наполнителями?

– Зачем заказывать, если я не получу от заказа максимум?

Шото улыбается. Об остальном они подумают позже.

Он входит в собственный штаб точно на неизведанную территорию.

Изуку располагается, как в собственном доме, уже приросший к открытому офису информационного центра, который делят телефонные операторы и менеджмент среднего звена. Ставит контейнеры с кофе на стол одного из диспетчеров и взмахивает рукой в приглашении налетать.

Тодороки не привык не ощущать себя готовым к действию каждую секунду своей жизни. В своем текущем состоянии он – самозванец в ядре своего лагеря.

Но никто, кажется, не замечает очевидной подмены. Почему-то все глаза на нем, но не спешат прогонять. Томоко материализуется рядом с ним, и Мидория указывает на него пальцем, прежде чем она успеет сказать слово:

– Никто не спрашивает Тодороки о его самочувствии сегодня. Я попытался, и он чуть не откусил мне голову. Проигнорируем слона в офисе на один день ради него.

Шото поднимает брови, и его сотрудники хихикают, пока Изуку раздает чашки кофе окружающим.

– Могу я что-нибудь предложить? – спрашивает Томоко, и Шото замечает, что до смерти хочет апельсинового сока. Она кивает, и стакан оказывается в его руке в течение минуты.

Очако нанимает волшебный персонал. А Шото, как идиот, раньше даже не замечал.

– И ради меня, – продолжает Изуку, – мы не упоминаем трансляцию, – он делает акцент на последнем слове, нарочно избегая слова «поцелуй», и Шото простреливает осознанием, что все в его штабе видели. И им наверняка интересно.

– Никаких вопросов и не было, – выкрикивает оператор из угловой кабинки. – Там все было довольно очевидно!

– Очень наглядно! – подхватывает его соседка через ограждение, и не все заботятся сдержать смех. Изуку закатывает глаза.

– Очень смешно. А теперь цыц, – он сжимает пальцы руки вместе в странном жесте, характеризущем всего Мидорию. – Или я начну спрашивать про анкету, которую разослал вам всем две недели назад. Получил только три ответа, кстати. Из отдела на сорок человек. Кстати-

Шото выпивает свой сок залпом и поражается, как легко внимание перекатывается по всему помещению и ни разу не останавливается на нем самом настолько, чтобы давить. Почему-то он ожидал, что придется защищаться от вопросов, от внимания. Ему было плевать на него, но это было раньше, когда он был Шото Тодороки – покоряющим лед и пламя героем. А сейчас он…

– Сэр! – прилетает откуда-то слева, и Шото моментально его узнает. Оборачивается, чтобы увидеть Аяку, стоящую с руками по швам, кулаки сжаты у бедер. Она в джинсах и свитере крупной вязки: Тодороки замечает, потому что весь ее наряд нарушает дресс-код диспетчерского подразделения.  Ее пучок решительно дергается, когда она сглатывает и набирается решительности, чтобы говорить на все помещение. – Мы уверены, что Вы невиновны. Мы сделаем все, чтобы доказать это как можно быстрее и вернуть Вас на Ваше законное место. Я по-прежнему смертельно благодарна и горда здесь работать.

– Да, девчонка не вылезала из офиса до ночи вчера, – поддакивает один из супервайзеров. – Отказывалась уходить, пока мы все не перераспределим ваше расписание по другим героям агентства и не уйдем все вместе. Будь моя воля, я бы нанял ее в тот же день.

– И простите нам наш вид, – просит Кито – менеджерка диспетчеров, вышедшая из своего кабинета на шум. Она кивает на свои угги и других сотрудников. – Мы сделали скидку с дресс-кода на время аварийной ситуации.

– У меня не может быть претензий, – отвечает Шото, держа в руках пустой стакан, сгорбившийся в собственном «аварийном» прикиде, – мы сейчас в одинаковых условиях.

– Вам, кстати, очень идет! – прилетает комментарий из операторского сектора. Шото посылает им «вы шутите» взгляд.

– Я, к слову, согласен, – добавляет Изуку, облокачиваясь на один из пустых столов и поднимая палец. По всему офису поднимается гул из довольных «ооо», и парень закатывает глаза. – Никаких «о», я же сказал!

– Спасибо, – ощущается как выдох после долгой задержки дыхания. Позвонки Шото хрустят, когда он разводит плечи. – За то, что вы здесь и что остались. Я не могу передать, как ценю вашу поддержку.

Шото чувствует, как его горло сжимается на последнем слове, хоть он не позволяет этому отразиться в голосе. Он поражен.

Да, Изуку говорил ему, что они здесь, но до этого самого момента что-то мешало Шото в это проверить. Что-то в его голове воспринимало слова Изуку как преувеличение, как способ его успокоить. Мидория не приукрасил ни слова вчера в допросной. Он стоит и не проявляет ни малейшего признака удивления, ведь он с самого начала знал, что все они останутся.

– Я знаю, что это не то, чего вы ожидали, когда пришли сюда на работу. Поэтому если кто-то сомневается, что выдержит, или просто не желает продолжать работать в этих условиях, я готов предоставить вам оплачиваемый отпуск или оформить рекомендацию на новое место. Просто дайте мне знать, – Шото смотрит на Изуку, который не позволил бы ему сказать это, будь он немного наглее. Но Тодороки обязан произнести эти слова. – Мои двери всегда открыты.

И в этом разница между ним и Мидорией.

Тодороки всегда полагался лишь на себя, ведь исторически любой его промах лишал всех привилегий и внимания. Он жил так долго на уверенности, что его сила хранится в нем одном и только он может себя защитить.

Поэтому Изуку казался ему таким полным и искрящимся с первого же дня. Изуку видит силу по-другому. Истинную мощь человеческого существа нельзя заключить в одно смертное тело. Она за пределами тебя: в твоих связях и людях, которые одолжат тебе свои способности, знания и связи в момент нужды.

И сейчас в штабе Тодороки двести семьдесят два человека (плюс четыре интерна) предлагают ему руку помощи.

И как ее можно проигнорировать?

– Спасибо, но в этом нет нужды, – улыбается Кито. – Мы пришли работать в геройскую индустрию как раз ради этого.

– Да и как можно отказаться от возможности работать на самого сильного героя поколения?

– Под самым сильным героем мы, конечно, имеем в виду Мидорию, – смеется их оператор-комик и имитирует движение, похожее на взмах клюшкой. – Такой удар одним зонтом! Вы видели эту мощь? Там даже причуды не понадобилось!

– Только представьте, что было бы, будь у Мидории квирк!

– Да так красиво его уложить!

– Будь я на вашем месте, – вдруг заявляет Окко, молодая специалистка по датабазам, обращаясь прямо к Шото. – Я бы тоже не сдержалась.

– Окко! – выкрикивает Изуку, и он улыбается. Но Шото видит еле заметный румянец на его щеках, и как плечи совсем немного поднимаются, выдавая смущение тем, кто хорошо знает язык тела Мидории. А Шото успел его изучить, так часто наблюдая за ним. Тодороки не сдерживает ухмылку, встречаясь взглядом с Изуку, и тот сразу же отводит глаза. – Ты договоришься, и следующий наш разговор будет проходить в отделе кадров.

– Что угодно, только не берите в руки зонтик, – поднимает руки девушка, и весь офис взрывается хохотом. Мидория прикрывает глаза рукой, и Шото сам не может сдержать тихий смех.

Это место ощущается как дом.

– Что ты творишь с Бакуго?

После полуденного сна на диване Очако и упорного игнорирования звонков из офиса отца Шото загружается в машину Урараки и смотрит в окно, мечтая умереть. Место под пластырем на его шее зудит, как последняя мразь, и его преследует болезненная слабость.

Он задает вопрос в окно, но в вечернем освещении видит отражение улыбки девушки в ответ.

– Видишь ли, когда мама и папа очень любят друг друга-

– Нет, я про то, как ты продолжаешь ему отказывать и держишь его на крючке уже который год.

На секунду между ними повисает тишина.

– Он тебе рассказал? – Шото видит, как мутное отражение Очако прикусывает губу. Ее нервная привычка.

– В тюрьме и не такие тайны вскрываются, – отвечает он и слышит раздраженное клацанье языком. На это он и рассчитывал.

– Меньше суток в предварительном задержании. Ты такой драматичный.

– Очень многие люди с тобой не согласятся.

– Очень многие люди – идиоты.

И с этим сложно спорить, но…

– Ты уходишь от темы.

– Этой темы в моей жизни настолько много, что обойти ее не так просто, – Очако вздыхает и переключает настройку печки. – Ты помнишь, каким невыносимым он был в Юэй? А теперь представь, что этот наглый комок амбиций и эгоизма предлагает тебе вступить в моногамные отношения, когда ты на пороге нервного срыва. Так было лучше для нас обоих.

– Я не сужу тебя за то время, я понимаю, – как никто другой. Девятнадцатилетнего Бакуго хотелось накормить битым стеклом, закатать как малосольный огурец, поместить внутрь айсберга и пустить в дальнее плаванье по просторам Арктики. И это в его хороший день. – Но ты все еще думаешь, что он такой сейчас?

Потому что Тодороки сомневается. Он на девяносто процентов уверен, что ошибался насчет Бакуго.

Очако вздыхает.

– Это долгая история.

– Не поверишь, у меня как раз вынужденный отпуск.

Им по семнадцать.  

Катсуки побеждает на спортивном фестивале и словно забывает об этом на следующий же день. Ему всего мало.

Очако зализывает метафорические раны и переживает период сверхкомпенсации путем тренировок. Она поднимает и держит глыбы на заднем дворе общаги, пока не вывернет. Почему-то она чувствует необходимость делать это ночью. Самое сложное – беззвучно опустить огромный кусок камня после получаса изнуряющей тренировки.

Она как раз в процессе, когда над головой открывается задвижное окно.

– Эй, щекастая! – ни намека на шепот, и Очако роняет глыбу на землю. Ее живот скручивает, и она поднимает голову. Бакуго смотрит на нее с высоты второго этажа, уложив локти на подоконник. – Хули херней в час ночи маешься?

Так хочется взять и по-детски передразнить, высунув язык.

Хуви хевней маефся.

– Хули подсматриваешь? – все же говорит Очако, потому что она не настолько взрослая, насколько хочет казаться. Катсуки поднимает брови, но не спешит в открытую злиться. Они пялятся друг на друга в темноте секунд семь, пока голова Катсуки не исчезает в окне своей спальни, а окно не задвигается до щелчка. Очако задирает подбородок еще выше.

Вот так.

Следующим вечером она выходит на задний двор, и Бакуго уже сидит на одном из ее камней. Будто издевается.

– Что тебе нужно? – устало спрашивает Очако. Ей не до игр. Бакуго осматривает ее с ног до головы, и ее начинает тошнить еще до начала ее еженощной тренировки.

– Ты не ту зону тренируешь, – отвечает Бакуго, соскальзывая с камня. Приземляется на ступни и хрустит шеей. – Так ты увидишь результат только к выпуску. Твоя проблема в физической форме: определенные группы мышц слабоваты.

Очако скрещивает руки на груди, облокачиваясь на одну ногу так, чтобы бедро ушло в сторону. Бакуго фыркает с ухмылкой.

– Ты упрямая.

– А ты наблюдательный.

Такой пацан, как Катсуки Бакуго, может сожрать тебя заживо. Урарака знает таких – уже обжигалась. Поэтому она осознанно выбирает таких мальчиков как Иида. Катсуки Бакуго – лезвие без рукояти. Он опасен со всех сторон: уничтожает врагов и поглощает друзей, подчиняя их до статуса тени. С ним нужно быть осторожной, что бы он ни задумал.

Поэтому Очако отбивает его фразы и не выдает лишнего. С минуты на минуту он сдетонирует.

Но вместо ожидаемого нападения Катсуки Бакуго, все еще усмехаясь, скрещивает руки на груди и переносит вес на одну ногу, отражая позу Очако, как саркастичное зеркало. Сбитая с толку, Урарака наклоняет голову. Катсуки моментально повторяет. Они практически одновременно сводят брови: Очако хмурится, Катсуки еле сдерживает смех.

– Ты издеваешься?

– Ты наблюдательная, – бросает Катсуки, и Очако вот настолько близка к тому, чтобы замахнуться. Может, не выиграет, но глаз выцарапает.

– У меня нет на это времени, Бакуго. Чего ты хочешь?

Катсуки наклоняет голову в другую сторону и говорит:

– Потренируйся со мной вместе.

– Чего?

– Ты слышала.

– Зачем?

– Зачем герои тренируются, по-твоему?

А я тебе на кой черт?

Бакуго мудак, а не тугодум, поэтому озвучивать ему не нужно. Он напрягает челюсть и продолжает говорить:

– Я могу помочь разработать тренировку для твоего тела и подстраховать на силовых. Взамен ты поможешь мне с расширением моего предела. Как на фестивале.

Часть горечи от поражения как раз в том, что это Очако расширила свой предел, пока пыталась обыграть его. Бакуго раскрошил ее стратегию даже без надобности ее разгадывать. О каком пределе он говорит?

Она думает слишком громко и долго, и, если бы это было в его стиле, Бакуго уже давно закатил бы на нее глаза. Он поднимает и показывает ей свою руку, будто эти жесты из комиксов реально что-то делают. Пацаны на геройском такие стремные.

Но затем Очако замечает выглядывающие из-под рукава бинты.

– Твой последний трюк вынудил меня перенапрячь левую руку. Моя правая слабее: она не натренирована для взрыва такой мощности. Будь у тебя силы на еще один удар, я бы начал сдавать.

Глаза Очако расширяются. Бакуго сменил свои майки на футболки с длинным рукавом, а она и не заметила.

И это ее заслуга. Тодороки внес свой вклад после, но это она пробила первую трещину.

Вдруг даже воздух на ее коже кажется свежее и чище. Это не победа, но почему-то доказательство того, что она оставила след на чужом теле, выпрямляет ее спину в легком восторге.

– И ты хочешь натренировать правую до того же уровня? Чтобы больше твоя победа не была удачей.

Теперь Бакуго хмурится по-настоящему. Стискивает зубы и рычит.

– Это не была удача.

– Как скажешь, – кивает Очако. Тренировки с лидером их класса по силовым показателям. С чего ей отказываться? – Я согласна при одном условии.

Бакуго практически клацает зубами. Он сам виноват: самостоятельно поднял настроение Урараки до уровня, с которого ни один его выпад уже не кажется угрожающим. О, это будут веселые тренировки.

– Что за условие?

– Ты назовешь мое полное имя.

Бакуго закрывает рот и хмурится. Это элементарное упражнение на взаимное уважение. Любой в их классе пройдет эту проверку: они уже несколько месяцев учатся вместе. Любой, кроме Бакуго.

Если Очако согласится, она делает одолжение. Да, она получает пользу, но просит о тренировках не она. И с чего это ей терпеть все эти «щекастая» в свою сторону? Очако Урарака не из тех, кто будет делать одолжение тому, кто даже не удосужился выучить ее имя. По крайней мере, старается быть не из тех.

Она вздыхает, смотря на лицо Бакуго, прощаясь с идеей общих тренировок с единственным студентом геройского курса, которому требуется намордник. Катсуки наблюдает за ее вздохом и разочарованными глазами, прежде чем ухмыльнуться.

– Тебя зовут Очако Урарака, – говорит он тихо и уверенно, как обещание. – Как я могу не знать имя женщины, которая почти меня отпиздила.

Им по девятнадцать. 

– Ты хочешь видеть меня униженным?

– Я в который раз тебе повторяю, – идет второй час их разговора, который уже с третьей минуты может квалифицироваться как полноценная ссора. Очако не привыкла так много кричать, но с Катсуки это заразно. – Это важно для меня, и если ты действительно воспринимаешь меня так, как говоришь, ты будешь уважать мои приоритеты!

– Они бессмысленные!

И Очако не сдерживается. Она физически чувствует, как рвется тонкий нерв, и слезы пробиваются через тонкую оболочку нижних век. Плечи опускаются в бессилии, и злые слезы катятся вниз по щекам, затуманивая поле зрения.

В повисшей тишине Очако шмыгает носом и вытирает глаз натянутым на запястье рукавом. Размытый Катсуки выглядит так, словно ему дали пощечину.

– Еще раз ты скажешь подобное, – шепчет она сквозь осипшее горло, – и я больше никогда с тобой не заговорю.

Бакуго бледнеет. Все привычные угрозы, которыми он пользуется: выбью зубы, переломаю шею, ебало выжгу – они тоже бледнеют в сравнении с ее предложением. Потому что она говорит на полном серьезе.

Очако хочется упасть на диван и никогда не вставать. Но она ни за что не будет смотреть на Катсуки снизу вверх сейчас. Она вытирает слезы, не в силах их остановить, и говорит:

– Я не собираюсь тебя унижать. Мне от этого никакой пользы. Я просто хочу, чтобы все было честно для нас обоих. Я хочу открыть свое дело. Это очень сложно и занимает столько же времени, сколько растить ребенка, и я знаю, что не буду уделять тебе заслуженное время. Я не хочу тебя ранить и не хочу обещать тебе что-то, когда это может затянуться лет на пять.

Катсуки сжимает кулаки, и Очако видит, как дергается его кадык. Он сдерживает возражение, и это первый раз, когда она видит Катсуки использующим хоть каплю самоконтроля.

– Поэтому я не хочу отнимать у тебя возможность встречаться с кем-то еще, пока я занимаюсь собой. Это было бы жестоко и несправедливо по отношению к тебе, – она снова шмыгает носом, чувствуя себя одновременно беспомощным ребенком и занесенным топором. – И ты мне нравишься. Мне нравится, кем я становлюсь с тобой, и я хотела бы быть ей как можно больше. Я бы хотела продолжать наше общение. Но я просто не могу обещать тебе эту… отдачу, которой ты ждешь.

Она шумно вдыхает и икает. Слезы сбросили напряжение, и Очако чувствует себя опустошенной. Катсуки кивает без единой эмоции на лице.

– Пять лет? – спрашивает он, и Очако моргает.

– А?

– Ты сказала пять лет. Столько тебе понадобится, чтобы разобраться с твоим делом и быть готовой.

– Это навскидку. Может быть и больше.

– Я спрошу тебя снова через пять лет. Я буду здесь.

– Ты не...

– Я буду здесь, – повторяет Катсуки. Ни миллиметра на возражения. Он прячет руки в карманы и сутулится, изучая ее опухшее лицо. – И если я еще раз заставлю тебя плакать, ты имеешь право прострелить мой череп в упор.

Он бросает последние слова уже через плечо, открывая дверь на выходе, и Очако оседает на пол одновременно с щелчком замка.

Катсуки так и не извинился. Извиняться он научиться только к двадцати четырем годам.

Им по двадцать один.

Очако на пределе, и поэтому она звонит ему. Она знает, как жестоко и эгоистично это с ее стороны. Катсуки знает, как жалко и отчаянно это с его стороны, но все еще приезжает в течение получаса.

Очако больше не считает плач слабостью: она подходит к нему методично и мудро. Слезы – природный баланс нервной системы, рычаг обнуления, который она спускает наедине, в храме своей однокомнатной квартиры. Лучше прореветься раз в две недели, чем пробивать дыры в стенах.

Но Катсуки уже не тот пацан, который взорвал несущую стену, встретившись с ней взглядом. Они знают друг друга лучше, и он видит, что ей плохо. Больше не говорит: «Выглядишь кошмарно», – словно это поможет. Очако считает это своей победой.

Надрессировала себе мужика, который больше не оскорбляет ее вместо слов поддержки. Достойная награды заслуга.

Есть нечто опьяняющее в том, чтобы держать голову огнедышащего дракона у себя на коленях.

Нечто соблазнительное в силе умиротворения, в тихом сопении, в путешествии ногтей за ухо и микроскопическом движении сонной головы им навстречу. Такие моменты – причина, по которой Очако не может его отпустить.

Катсуки умеет смотреть на нее снизу вверх и дразнить выражением, будто знает что-то, что ей неизвестно. И это завидно бесит.

Он не сдерживается и спрашивает ее в первый раз спустя два года, но он все еще самодовольный гордый мальчишка, поэтому вопрос скрывается под этим дразнящим взглядом.

– Тебе не обязательно выгонять меня, – как вышедший из романтической новеллы, голос с хрипотцой блуждает по ее спине. Она моет посуду, и руки оборачиваются вокруг ее рук сзади. – Только представь: мы могли бы остаться вот так. Я могу не уходить.

Очако соврет, если скажет, что в ее мыслях – особенно перед сном – не мелькают мечты о домашней жизни с кем-то, об уютных моментах и коротких поцелуях на кухне. Она соврет, если скажет, что в ее поздних полетах фантазии не появляется лицо Катсуки. Она точно соврет, если попробует заявить, что его предложение не звучит убедительно.

Она бы согласилась, уложи он подбородок ей на плечо и попроси тихим голосом не бросать его. Если бы его висок коснулся ее виска игривым боданием, или если бы он обнял ее за плечи и отказался уходить шепотом в ее макушку.

Но Катсуки не романтичная натура, и тем более он не разбирается в тонкой организации и закономерностях женской психологии.

Руки Катсуки медленно спускаются и оседают на ее животе. Вместо щетинистого подбородка Очако чувствует на своем плече острые зубы. Она задерживает дыхание.

– Закрой глаза.

Очако подчиняется. Ее руки застывают на краю раковины, кисти все в пене.

– Просто представь, – нос Катсуки проходится вверх по ее шее, и ухмылка в его голосе вызывает мурашки на затылке даже эффективнее, чем его движения. – Какие горизонты открылись бы нам обоим. Если бы мы не сдерживали себя.

– А ты себя сдерживаешь? – с вызовом спрашивает Очако, и его руки спускаются к ее бедрам. Она знает, что его хватка обычно тверже. Он дразнит ее.

– Ты даже не представляешь.

Иногда Очако забывает, какой Катсуки на самом деле сильный. Она забывает, каким он казался ей до того, как признал, что она почти вывела его из строя. Но сейчас он разворачивает ее к себе лицом одним движением рук, и ее тело настраивается на сгусток энергии перед собой.

С закрытыми глазами она четче ощущает его: горячее дыхание на ее лбу напоминает ей, насколько он выше нее, а кожа, где она схватилась за его бицепс от неожиданности, напоминает, какой он теплый и живой. В этот момент сама Очако боится открыть глаза и увидеть, как он на нее смотрит.

Он учил ее подтягиваться на их общих тренировках, и в первый раз, когда он так легко поднял ее к перекладине за талию, ее пальцы на секунду отказали. Очако тогда почти грохнулась, и сейчас те же руки ложатся на ее талию в уже привычном движении. Одна ладонь огибает ее и поднимается к лопаткам, а спина Очако выгибается навстречу. Катсуки делает шаг ближе.

– Все изменилось бы, будь это по-настоящему. И я не знаю, как тебе объяснить, чтобы до тебя дошло-

– Поаккуратнее со словами, – предупреждает Очако, и чужой быстрый выдох сдувает ее челку.

– Поэтому я покажу тебе.

Все ее тело ревет о том, что оно должно уже было быть поднятым и распластанным по поверхности тумбы по закону жанра забав на кухне, и то, что этого все еще не произошло, – дикая несправедливость. Все действия Катсуки медленно доводят ее до бешенства, потому что они замечательные, но также раздражающе мягкие для него.

Очако знает, что он делает, и почему-то не может его остановить.

Катсуки спускается по ее бедру, и она бы позволила ему поднять его и обернуть вокруг себя, чтобы прижаться ближе, но он этого не делает. Она бы дала ему себя поцеловать, но он медлит. Она бы выдрала ему волосы, забралась под его чешую, заставила его дышать дымом, если бы…

Катсуки касается ее щеки костяшками пальцев с нежностью, которая выбивает из нее дух. Это не Катсуки, он притворяется.

Вот дура. 

Новый вдох врывается в Очако с осознанием того, кто она и где находится.

Досада накрывает ее от того, как они не совпали сегодня. Катсуки думает, что задал ей вопрос, но на деле доказал, что они не готовы. Где он нахватался таких тактик убеждения? Не сам же додумался.

Очако не нужен соблазнитель. Она не собирается отказываться от своего плана ради мальчишки, который не умеет просить и извиняться словами через рот. Как бы сложно ни было.

А она почти согласилась, когда он даже не спросил по-человечески. Ну не дура ли?

Очако открывает глаза.

– Еще не наигралась в независимость? – он крутит ее прядь вокруг указательного пальца, пока Очако лежит лицом в его прессе и имитирует спокойное дыхание. Она знает, что он пытается шутить, но у Катсуки отвратительное чувство юмора. Немудрено. Не зря говорят: все и сразу только у идиотов и богов. Смертным девочкам либо пресс, либо шутейки.

Очако вздыхает в его кожу и чувствует раздражение от того, что Катсуки не боится щекотки. Перекатывается на щеку так, чтобы видеть его.

– Завали ебало, Катсуки, – тянет она, и парень усмехается. Очако обожает материться вместе с ним, а Бакуго обожает слышать ее ругающейся. – Я знаю, что ты несерьезно, но ты все еще формулируешь удивительно оскорбительные предложения.  

– Мне теперь подбирать каждое слово с запинкой, как-

–  Знаешь что? Мог бы и попробовать. Для парня с таким красивым лицом, ты поразительный мудак.

И – впервые – Катсуки не отвечает. Очако вскидывает брови.

– Никакого «остроумного» ответа? Я же тебя оскорбила только что.

Катсуки пристально смотрит ей в глаза, потому что каждый диалог с этим человеком это своего рода дуэль даже в деталях. Но его взгляд какой-то другой, и Очако все никак не может понять, пока...

Она не только оскорбила его. Улыбка наливает ее лицо, как сок – спелый плод.

– Тебе никогда не говорили, что ты красивый?

Катсуки молчит. Все эти разговоры: «Я самый лучший. Я номер один. Вы мне не ровня», – и никакого стыда. Но все это самовнушение.

На первом спортивном фестивале в речи на открытии Катсуки заявил, что будет первым. Взбесил абсолютно всех, но выиграл. Он сам создал себе систему социальной ответственности, которая держала планку за него. Очако узнала об этой технике уже на работе, когда один из старших менеджеров объяснял ей, как работает правильная установка целей предприятия. Бакуго интуитивно использовал ее еще в семнадцать лет.

Его заявления и крики – лишь толчки вперед, но никак не хвастовство.

Бакуго Катсуки не умеет получать комплименты.

– А зря. Ты очень красивый, особенно когда не портишь прикус, сжимая челюсть. И мне нравятся твои волосы. И твой голос.

Катсуки молчит. Его пальцы бережно отпускают ее волосы, заправляют отросшую челку за ухо. Касаются кожи под мочкой и прослеживают линию ее челюсти от самого начала за ухом и до кончика подбородка. Очако открывает ему шею – самую уязвимую часть человеческого тела. Она вытягивается под его сухими теплыми руками, не стесняясь его взгляда.

– Хочешь меня смутить? – спрашивает Катсуки, держа ее за подбородок, и все в его голосе и их позе должно значить, что контроль в его руках. Что он доминирует в этой дуэли. Но Очако улыбается.

– Я просто хочу сделать тебе комплимент. Это не преступление, – она потягивается и снова укладывает висок на его солнечное сплетение. – А то, что я теперь знаю, как заставить тебя наконец замолчать, когда захочу... это лишь приятный бонус.

Короткие ногти едва задевают тонкую кожу ее шеи, и Очако почти урчит.

– Ты самая худшая.

– А ты самый лучший, – без промедления выдает Очако, искренне в это веря.

Катсуки наконец краснеет. Лишь намек на румянец на его ушах – самое веское доказательство тому, кто поистине ведет в этой дуэли.

С этого дня Очако обретает неоспоримое преимущество.

Им двадцать два.

Очако забирает Катсуки из больницы. Паркуется на временном месте у самого входа, и его вывозят на кресле. На секунду сердце Очако спотыкается, а затем Бакуго отмахивается от медбрата, кроет его матом и встает, показывая, что ноги еще несут.

Он хмуро садится на пассажирское сиденье и пристегивается только после второго напоминания с неразборчивым ворчанием.

Очако ничего не говорит, снова заводит. Они едут по ночному городу, и вспышки фонарей над трассой заставляют Катсуки хмуриться и прятаться глубже в капюшон черной толстовки.

– Все хорошо? – все же спрашивает Очако. Катсуки неразборчиво хрипит. – Это не ответ.

Он бьется затылком о подголовник со слабым уставшим воем и взмахивает мизинцем. Копается в кармане толстовки и достает уже помятую карточку. Очако раскрывает ее одной рукой, стоя на светофоре.

Очевидно не принадлежащий Катсуки почерк практически чирикает на нее с бумаги:

«Я все еще отхожу от последствий наркоза, поэтому могу быть немного неразговорчивым и дезориентированным! Я буду рад с Вами пообщаться, когда наберусь сил! В случае экстренной помощи, пожалуйста, наберите», – номер отдела экстренной помощи, название препарата в скобках и аккуратный смайлик. Очако хихикает.

Катсуки снимает квартиру в двух километрах от черты города, где цены на недвижимость внезапно прыгают в пропасть со скалы без троса и страховки. Он об этом не распространяется, но ранняя геройская карьера сказывается на его финансовом положении намного хуже, чем он изначально предполагал.  Очако не спрашивает, но видит, как он живет, как все еще копит на первый автомобиль, все еще ходит с древним телефоном и планом без интернета и безлимитных смсок. Его агентство не выдает ему широкомасштабных миссий, оставляя их уже выслужившимся героям и обращаясь с ним как с мальчиком на побегушках. Ни на что из этого он не жалуется, но Очако за три года уже успела набрать достаточно связей, чтобы знать детали и без его помощи.

Катсуки покачивается, как только делает первый шаг от ее машины, и Очако прыгает в его сторону, но он ловит сам себя. Она не может сдержаться и шутливо предлагает ему свой локоть, как кавалер на балу. Катсуки упрямо шагает мимо нее.

На этот раз она ловит его на ступеньке к подъезду и выхватывает ключи из его рук.

– Я просто удостоверюсь, что ты доберешься до кровати целым.

Катсуки фыркает.

Его однушку можно было бы даже назвать убогой, если бы Катсуки не имел привычку обсессивно начищать ее до блеска, когда бесится. А бесится он, как известно, часто.

Очако открывает окно на кухне, проверяет холодильник и набирает два стакана воды. Она находит Катсуки на его кровати на боку: в обуви, в толстовке, лицом во все еще заправленном покрывале.

– Так не пойдет, – с улыбкой говорит Очако, ставит воду на тумбочку и включает лампу. Звук, изданный парнем, не поддается описанию, но точно передает его усталость. Он не поддается.

Игривым прикосновением вдоль его бока Очако предупреждает о следующих секундах, прежде чем одним движением освободить тяжелое тело от оков гравитации. Она делает это не впервые, и Катсуки уже даже не сопротивляется и не ворчит, когда она легко поворачивает его  в удобное для нее положение. И в этом элегантном парящем движении, в свете лампы Очако наконец видит следы на его лице.

Катсуки приземляется назад с тихим плюхом, а цепкие руки хватают его за плечи, не давая упасть на спину. Очако держит его, пока второй рукой снимает с него капюшон.

В холодном свете больничного лобби оно выглядело бы еще хуже, чем под теплой старой лампочкой в сорок ватт. Если бы она только удосужилась зайти за ним внутрь... 

Уже зеленеющий от ускоренной регенерации синяк расплывается по его лбу, перетекает вниз по брови на висок и скулу, будто нефтяное пятно на воде. Свежая кожа все еще яркая на месте, где только-только зажили глубокие царапины. Его нижняя губа до сих пор покрыта коркой. Очако не смотрит в его упрямые глаза, даже не понимая, как он рассчитывал скрыть от нее подобное.

Руки сами тянутся вниз, к кромке толстовки, и Катсуки покорно поднимает руки, позволяя себя раздеть.

Расписанная жестокой акварелью кожа, неровная в местах, где была экстренно восстановлена, рассказывает Очако всю историю. Их медики не заканчивают заживлять синяки и ссадины таких размеров только в случае, если им нужно было разобраться с более серьезной травмой. Вся внутренняя сила тела уходит на ускоренное восстановление после операции, и оставшихся ресурсов не хватает на косметический ремонт. А Катсуки не заживили даже разбитую губу.

Он был на грани смерти сегодня, а Очако даже не знала.

Очень легко забыть, с какой опасностью ты работаешь, когда делаешь это каждый день. Очако напрямую взаимодействует с героями каждый час своей жизни, но она все еще достаточно отстранена от них, чтобы иногда забывать о том, с чем они реально имеют дело. Да, в Юэй были свои ситуации, и они соприкасались с геройским миром и его жестокими реалиями, но это было, кажется, так давно. Она так и не научилась понимать, что ее друзья рискуют жизнью. Ее подсознание игнорировало этот простой неизбежный факт так просто и невинно. До сегодняшнего дня.

И этот внезапный возврат к реальности почему-то ее злит.

Пальцы касаются синяка на груди, и Катсуки шипит больше как предупреждение, чем от боли. Его губа лопается несмотря на причину движения. Они молчат и смотрят друг на друга, и быть нежной удивительно сложно, когда пальцы дрожат в желании вцепиться кому-то в горло.

Выкрашенные в черный ногти мягко поднимают его подбородок. Капля крови срывается из уголка рта.

Говорят, что мужчин красят кровь и шрамы, но ей Катсуки всегда нравился больше со следами ее помады на лице.

Очако ловит каплю большим пальцем, оставляет еле заметный развод.

– Кто?

Она еще никогда не слышала собственный голос таким холодным. По земле все еще ходит тот, кто сотворил такое с ее человеком.

Внезапная зубастая улыбка расплывается по лицу Бакуго. От глаз остаются узкие щелочки. Теплая молодая кровь огибает плотину ее пальца и течет вниз по подбородку.

Очако уже повидала достаточно, чтобы знать, как в их бизнесе можно достать человека. Не обязательно наносить физические увечия собственными руками, чтобы уничтожить кого-то. Истинная месть изысканнее и холоднее, и Урарака уже сделала слишком много сомнительных вещей, чтобы притворяться, что выше мести.

Она достанет этих мразей из-под земли и заключит их в клетке агонии длиною в остаток их жизни, и никакой медик не сможет заживить то, что она сделает.

А Катсуки улыбается.

– Я серьезно. Мне нужно имя, и я-

– Я знаю.

Сиплый голос проходится теплом по ее нервам, успокаивая, точно мед – першащее горло. Горячие руки ложатся на ее талию.

– Поэтому я тебя...

Палец Очако сдвигается на сантиметр, накрывая губы Катсуки с давлением, потому что, если он закончит это предложение сегодня, Очако накроет этот город астероидным дождем и сведет Землю с орбиты, лишь бы утро не наступило. Она не знает, что сделает, если дурной, безответственный, безрассудный, пугающе преданный, ужасающе притягивающий, отходящий от наркоза Катсуки скажет ей еще хоть слово.

Тени изрезают его и так угловатое лицо, и глаза кажутся черными в слабом свете, когда острые зубы прикусывают фалангу большого пальца с такой силой, что все тело Очако моментально чувствует: перед ней существо, которое еле сдерживается, чтобы ее не съесть. Он ее отвлекает.

И у него получается.

Горячие большие руки сжимают ее крепче, а раскрашенное, но все еще до ужаса красивое лицо тянется к ней, и в этом, наверное, заключается их специфическая романтика.

Они молодые и глупые. Он измотан, она злая, и оба не знают, что с собой сделать. Поэтому они скрываются за чертой города и пожирают друг друга, смешивая на воде свои оттенки. Очако выплескивает свое чувство беспомощности, ненависть к самой себе, которая не умеет менять прошлое, а Катсуки – черт его знает, что думает – терпит ее хватку на своих синяках, целует ее в виски и за ухом.

Наверное, в этом и смысл близких людей. Когда ты не можешь исправить весь мир, ты можешь спрятаться на время и притвориться, что тебя никто никогда не найдет. Пока другие займутся исправлением физических деталей утром, ты можешь подлатать эмоции, утихомирить боль.  Ты можешь разделить себя с кем-то, кто примет тебя злую, разбитую, счастливую и какую угодно.

Она могла бы быть таким человеком для Катсуки. Они уже так долго на ощупь хватаются друг за друга в темноте, когда страшно, тяжело и одиноко. Почему бы им наконец не назначить место встречи и не включить свет?

В укрытии крохотной однушки, под светом мигающей лампочки, Катсуки зализывает ее саднящую душу, как рану, и Очако хочет делать то же в ответ. Она смотрит на его спящее лицо, и решение как никогда очевидно.

Первый будильник Катсуки срабатывает в пять тридцать утра, как и подобает у психопатов. Очако чуть не разбивает его телефон о стену спустя две минуты безостановочного звона. Катсуки спит без намека на пробуждение, и, учитывая его состояние, не придет в чувство как минимум до обеда.

Очако щурится на экран телефона в темноте, пытаясь выключить ужасный звук. Вместе с тишиной накатывает расслабление, и глаза привыкают к свету. На экране телефона Катсуки, под циферблатом часов уютно сидит уведомление о сообщении.

«Разве мы не обсуждали звонки в нерабочее время?»

Одна интонация этого предложения заставляет Очако открыть телефонную книгу и убедиться в своих догадках.

Одиннадцать исходящих до того, как Катсуки сдался и позвонил ей. Целых одиннадцать звонков своему агенту, а этот ублюдок проигнорировал и теперь упрекает его в непрофессионализме.

И Очако даже не думает принимать это на свой счет: Бакуго ненавидит выглядеть уязвимым даже с ней. Она бы поступила точно так же на его месте. Но это сообщение.

Катсуки был на грани вчера. Катсуки нуждался в поддержке, и эта поддержка обещана ему по контракту.

Все мысли о тихом приюте вдалеке от реальной жизни, об определенности с Катсуки, об укрытии в назначенном месте за чертой города заслонила пелена гнева. Сейчас не время. Не когда Очако знает, что может повлиять на эту несправедливость.

В это утро Очако приносит клятву самой себе, что никогда не предаст свое звание агента. Она никогда не станет такой. Она не забросит свое дело и не позволит другим заносчивым мразям так обращаться с ее людьми.

Она не будет прятаться.

Им все еще двадцать два, когда рождается пакт секретов.

Очако знает, что не обделена красотой. Она не прямо богиня, особенно на фоне Яойорозу Момо, но и обесценивать себя не собирается. В бизнесе ее молодость и красота становятся оружием для обеих сторон. Сама она использует их для усыпления бдительности. От красивой женщины не ожидают умных мыслей даже в уже, казалось бы, продвинутом обществе. Она выглядит безобидной, и поэтому многие обиды сходят ей с рук.

С другой же стороны, ее красота – повод для пренебрежения.

– Впустую тратить такое красивое личико в таком суровом деле, – с притворным сочувствием говорит Кейташи Абэ, и Очако выдерживает его взгляд.

Вопреки мифам, самым богатым человеком в индустрии является отнюдь не герой номер один и даже не ведущий по количеству успешных миссий. Самый богатый человек индустрии сидит в одном кабинете с Очако и говорит ей:

– Была бы ты еще умна, знала бы, когда не следует открывать свой красивый рот.

И никто за одним столом с ними не вступается за нее. Только молчат и прислушиваются, что ответит Очако.

Урарака хочет перерезать ему горло. Кровь в ее жилах вскипает, и сила рвется наружу, умоляя ее позволить поднять этот громадный стол в воздух и опрокинуть так, чтобы Кейташи вылетел в окно небоскреба за своей спиной.

Кейташи Абэ – самый богатый и влиятельный человек геройской индустрии. Действующий управляющий материнской компании, которой принадлежат шесть крупных геройских агентств, консалтинговая компания и сотни патентов на уникальное геройское снаряжение, которое они эксклюзивно производят на своих двух фабриках. Самый грязный и невыносимый человек, которого Очако встречала в своей жизни.

Она мысленно оглядывается на все, чего достигла до этого самого момента, пытаясь определить, стоит ли пожертвовать всем этим ради того, чтобы послать самого влиятельного мужчину в своей сфере нахуй. А к этому моменту она достигла многого для красивой девчонки.

Начиналось все довольно скромно, даже незаметно. Как баловство, внешкольный проект, которым ненароком увлекаешься. Заполняешь кучу бумажек и находишь юридический адрес, где откроешь со своей подругой свое первое дело. Вы веселитесь, оформляете ее как твою первую клиентку, и ты еще несколько месяцев самолично служишь ее оператором, диспетчером, бухгалтером и агентом. Ты практически не спишь: параллельно осваиваешь минимум девять профессий, ощущая себя на грани смерти каждое мгновение этого пути. Но это по-своему весело.

Становится еще веселее, когда вы начинаете расширяться. Ты нанимаешь первого бухгалтера и делегируешь часть обязанностей. Потом нанимаешь диспетчера, тренируешь ее всему, что выучила сама, и становишься полноценным менеджером с командой из трех человек.

Дальше инженеров вашего здания недостаточно, и вы заключаете контракт с техником для своего офиса. За ним идет программист и инженер. Вы уговариваете своего общего друга подписать контракт вторым, и он соглашается со всем доверием и пофигизмом, на которые способна его флегматичная сущность. Первые семь месяцев вам даже не нужна реклама: имена первых двух клиентов агентства сами приносят заказы.

Тебе везет с условиями, и первая прибыль приходит спустя тринадцать месяцев. Ты наконец выплачиваешь зарплаты из дохода предприятия, а не кошелька своей лучшей подруги. Ты спишь в своем кабинете и почти не видишь солнечный свет, но вопреки всем сложностям, твой бизнес не распадается на части. А затем у тебя на пороге появляется выпускник Юэй из класса Б и предлагает тебе свои услуги взамен на контракт. Он хочет, чтобы ты стала его агенткой, и ты офигеваешь тому, что твое имя в принципе кому-то известно.

Вслед идут месяцы непрерывной работы. Новые диспетчеры, аналитики, телефонные операторы. Количество сотрудников теперь требует нанять дополнительных агентов, создать отдел кадров и комиссию по безопасности. Людей теперь можно распределять по отделам, и ты уже не можешь справиться с ними в одиночку. Ты нанимаешь первых менеджеров среднего звена, учишь их особенностям своей компании, а они взамен учат тебя всему, что сами знают.

Ты выстраиваешь эту систему как часы: с вниманием к мельчайшим деталям, пока не убеждаешься, что механизм настроен на то, чтобы идти самостоятельно. Ты запускаешь стрелки, и они несутся вперед, не требуя твоей помощи. Теперь проблемы, возникающие в низах, решаются на среднем уровне. Тебе не нужно самостоятельно решать каждый сбой в электронике, лично говорить с недовольными клиентами. Твоя компания теперь имеет полноценную структуру, субординацию, кодекс и установленные внутренние протоколы.

Значит ли это, что ты можешь наконец отдохнуть? Ха.

Это значит, что те проблемы, которые все-таки доходят до тебя, – настоящие чудища. Самые тяжелые, обширные и неординарные вызовы, с которыми не может справиться масса профессионалов и опытных управляющих, лично тебе в руки: получите-распишитесь.

Это значит, что ты ведешь переговоры с конкурентами и делишь территорию. Ты вынуждена принимать сложные решения, когда тебе впервые предлагают выкупить контракт подопечного одного из твоих агентов. Ты должна формулировать цель для целого предприятия и предусматривать ресурсы на черный день. Тебе приходится начать разбираться в финансовых рынках, ведь имена двух героев в твоем портфолио торгуются на рынке акций, и кому как не тебе контролировать колебания в цене и коммуницировать с акционерами. Третьего героя  ты взращиваешь и выводишь на рынок акций сама, но это будешь ты повзрослее. Ты разбираешься с полицией, когда они пытаются гнать на твоих героев. Твоя работа – защищать защитников общества, и это самая почетная и сложная должность, о которой ты даже не могла представить, когда была маленькой.

Ты знаешь, что четыре года – аномально короткий срок для того, чего ты достигла. Ты – исключение, и такая удача возможна благодаря Яойорозу и Шото, которые вытянули тебя своими фамилиями и поддержкой. Но удача не отменяет факта, что ты слишком молода, чтобы справляться с такой нагрузкой.

Время идет, и твое детище вырастает до размеров, которые уже нельзя игнорировать на рынке конкурентов. Да и имена твоих героев узнаваемые и имеют вес в прессе. Поэтому ты получаешь свое первое в жизни приглашение на съезд представителей крупных агентств для обсуждения будущего индустрии, и ты плачешь на диване в своем кабинете от заполняющего чувства гордости и счастья. Это приглашение – знак признания. Тебе двадцать два года, ты самая молодая представительница в списке приглашенных, и у тебя получилось.

Ты лично приезжаешь на этот съезд, чтобы одним рывком быть спущенной на землю. Ты сидишь и слышишь оскорбление, брошенное тебе в лицо Кейташи Абэ, как будто это пустяк. Ты видишь, как ни один из присутствующих даже не пытается вступиться и сказать, что это ненормально. Ты понимаешь, что в этом бизнесе не существует такой точки как всеобщее признание.

Тебе двадцать два, и ты взрослеешь в этот самый момент.

Очако проглатывает оскорбление. Она молчит вместо ответа, потому что… он прав. Кейташи ухмыляется своим поганым ртом, а его глаза все еще ядовитые и жестокие. И он абсолютно прав.

Если она продолжит говорить то, что думает, она не уйдет далеко. Очако должна быть умнее, даже если это значит позволить мерзкому старику назвать ее глупой.

Вся ее работа и все усилия, вся боль и все веселье ради этого момента. Она вступила во взрослую игру.

В этот день она вынуждена играть по чужим правилам. Никто не признавал ее: она получила приглашение, потому что стая стервятников решила проверить ее на пригодность. Если она удобна для их целей, ее оставят на время в покое, если слишком строптивая – уничтожат.

Очако вынуждена быть умной и идти на уступки, понимая, что Кейташи может запросто разрушить ее дело и ее людей, и поэтому она позволяет им поверить, что она на их стороне. Что легко внушаема и подчиняема. 

Урарака заключает договор с Абэ. Она обязует себя отправить своего лучшего героя в поддержку объединенных сил ассоциации агентств на западе, если напряжение на границе достигнет определенной точки. Это бред, потому что их соседи не собираются на них нападать, а Абэ хочет спровоцировать конфликт одним наличием таких контрактов и видимостью подготовки к войне, потому что на войне очень легко заработать. Очако это знает, и не может ничего сделать: она еще слишком слаба.

Она заключает договор на Шото Тодороки.

Напряжение на границе не доходит до открытых действий, и у соглашения истекает срок годности, а она все равно закрывается дома, напивается и ревет до беспамятства.

– Ты продала мой контракт, – повторяет Шото еле слышно. Ни капли эмоции, простая спокойная констатация.

Он впервые прервал ее рассказ.

– Да, – признает Очако, и Шото замечает, как далеко от него она расположилась и как скованы ее движения. Он сидит на ковре, упершись спиной в диван, и слабость во всем теле постепенно переросла в звенящую головную боль за время их дороги к дому Очако. Она размешивает порошок болеутоляющего в стакане воды, и ее пальцы вздрагивают.

– Фуюми знает?

– Нет. Я бы ни за что не обрекла ее хранить такой секрет от тебя.

Пакт секретов был создан в день, когда договор на Шото исчерпал силу. Значит, Момо.

– Я тебя прощаю, – выдыхает Шото, прикрывая глаза, потому что знает, что именно в этих словах нуждается Очако. Ей больно и тяжко от вины, которую она хранила годами, не решаясь ему рассказать. Она должна была знать, что он простит ее. Он бы отправился на эту чертову войну, и он не заикнулся бы об этом. Он знает, чего стоит хорошая жизнь, чем иногда стоит платить за кратковременное благополучие.

Он простил бы ее в ту же минуту, и он прощает ее сейчас, и он так хочет, чтобы ее плечи наконец расслабились.

– Спасибо, – говорит Очако, не поворачиваясь к нему. Ее рука сжимает стакан. – Вот только сама себя я никогда простить не смогу.

И Шото ничего не сможет с этим поделать. Это цена права выбора. Он не собирается ее переубеждать. Он здесь, чтобы слушать.

– Я обязана была тебя защищать, а я… бросила тебя. Я предала тебя, как последняя…

Она поворачивается и вдруг становится его знакомой Очако. Наклоняет голову и осматривает его распластавшееся по полу тело.

– Как ты себя чувствуешь?

– Мерзко, – бурчит Шото, и девушка клацает языком, прежде чем пройти в гостиную со стаканом в руке.

Шото даже не нужно открывать глаз: мягкие руки сами берут его за затылок, нежно приподнимают голову, и прохладный ободок стакана оказывается на его нижней губе. Он покорно пьет до дна, и тонкие пальцы убирают вспотевшую челку со лба.

Урарака устраивается на диване над ним, закидывает ноги на его плечи и укладывает голову себе на бедро. Такой знакомый семейный жест: близость подобная родственной, когда можешь засунуть пальцы в рот сестре, вытереть слюну о ее же волосы и прожить остаток дня, ни разу не помыв руки. Тодороки не знает, как это описать, но он упустил момент установления такой связи со своими братьями. Фуюми всегда была больше опекуном, чем сестрой, ей пришлось быстро вырасти. А с Очако все так легко сложилось. Она понимает его, она знает Шото и не боится его.

Он позволяет виску лечь на ее бедро и чувствует короткие ногти на своем скальпе. Очако перебирает пряди, потягивая и заплетая крохотные косички, чтобы тут же распустить. Накаленная катушка головной боли с тихим шипением расслабляется под ее пальцами.

– Прости меня, – шепчет Очако, и Шото хочет зарыться вместе с ней под дорогую обивку, стать плесенью и на пару выжрать диван изнутри. Он хочет перестать быть этой специфической сложной формой жизни с этими специфическими сложными проблемами, которые заставляют самую надежную девочку в его жизни звучать так хлипко.

Тодороки поворачивает голову и зарывается носом в ее мягкие пижамные штаны в клетку.

– Я тебя прощаю, – четко и размеренно. Он должен ответить, когда она попросила, ведь это значит намного больше, чем выпаленное просто так. Ткань штанов пахнет ее дорогим кондиционером для белья, который вызывает желание вдохнуть глубже и провоцирует чихание. Шото сдерживается и лишь трется носом, пока Очако чешет его за ухом с улыбкой, которую он видит затылком и макушкой.

Воздух меняется, когда Очако улыбается.

– Ты защищаешь нас лучше, чем кто-либо, – бурчит Шото. – На тебе держится все, что я знаю, и я даже не представляю, как ты это делаешь.

– Это моя работа.

Шото не отвечает. Они оба знают, что ее ответ не стоит ровным счетом ничего. Вибрация воздуха и только. То, что они делают, не является работой. Для каждого в своем уникальном смысле.

Кости ломит, мышцы скрипят, и Шото поворачивает голову снова, не открывая глаз.

– Продолжай. Я слушаю.

Им двадцать три. 

– Мне снится, что я стою в носу корабля и смотрю в черную воду. Сверху на меня льется черный дождь. И больше ничего.

Они выросли в таких девочек, кабинеты которых обставлены уютнее, чем собственные квартиры. У Момо своя крутая кофемашина и чайный набор. В углу ее кабинета – островок медитации: пара мягчайших подушек, несколько ароматических свечей, два горшка с растениями. Очако сидит на одной из подушек и пытается вспомнить, когда в последний раз была способна остановиться в моменте и просто насладиться ароматом чего-то.

Момо ставит чашку зеленого чая на пол и сама садится рядом с ней, скрещивая ноги. Она ведет себя бодро, но даже у первой красавицы рейтинга героев залегли синяки под глазами.

Идет второй месяц их процесса против новостного портала. Они обе практически не спят.

– Я даже не хочу предполагать, что этот сон может значить, – Момо слабо улыбается в свою чашку и решает ослабить осанку. Расправляет ноги и усаживается рядом с Очако, облокотившись на стенку.

Яойорозу та самая подруга, с которой ты обсуждаешь свои сны и новые эфирные масла для ванны, а потом идешь с ней на войну рука об руку. Очако опускает глаза на чашку.

– Может что покрепче?

– У нас слушание через четыре часа.

Очако воет и бьется затылком в стену.

– Как Шото? – спрашивает Яойорозу, и Очако кривится. Ведь не могут проблемы приходить одна за другой с удобными интервалами на передых.

Тодороки попал в больницу на прошлой неделе. Порвал все сухожилия в предплечье и получил обморожение второй степени, отказавшись использовать левую сторону для баланса. Он лежал в койке с пустым выражением лица, пока Очако все никак не могла сформулировать ничего кроме матов в его сторону. Какой идиот будет настолько упрямым, что готов убить себя ради тупого принципа?

Он будто продолжает наказывать себя за что-то. Или пытается что-то почувствовать.

– Жить будет. Но я не знаю, что с ним делать.

– Ты не должна брать все на себя. Ты не его родитель, и это не твоя вина.

– Я его подруга, – Очако прислоняет костяшки к горячей чашке и не отнимает несмотря на пощупывания боли. Так себя чувствует Шото, когда пытается навредить себе своей же природой? – Он мой лучший друг.

– Я тоже его подруга, – вздыхает Яомомо. – Но некоторые вещи мы не можем изменить, как бы мы его ни любили. Ко многому он должен прийти сам.

Если дойдет живым.

– Знаешь, я работала официанткой три месяца после отчисления, – говорит Очако, и Яойорозу хмыкает с вопросом. Урарака прикрывает глаза. – Я проклинаю воспоминания об этих месяцах.

– Настолько плохо?

– Нет. Очень даже терпимо, иногда даже весело. Но этот опыт дал мне понять, что даже по сравнению с индустрией услуг геройский бизнес – неблагодарное болото. Понимаешь?

Их сфера это сплошное поле боя: как на передовой, так и в тылу. Особенно для молодой амбициозной девушки, не закончившей геройский факультет. Она вечно слишком молодая, слишком глупая, просто завидует тем, у кого хватило выдержки получить лицензию, не разбирается в индустрии, не потянет нагрузку собственного дела. Очако слишком ребенок и слишком женщина, чтобы заключать с ней серьезные сделки.

Ей так и не одобрили кредит на открытие предприятия, когда она изначально подалась. Отказали на все двенадцать заявок. Поэтому она и объединилась с Яомомо: та понимает и не нуждается в доказательстве профессионализма Очако, чтобы доверить ей средства из своего целевого фонда.

Доверие Момо, если честно, возглавляет рейтинг вещей, которые заставили Очако не сдаться. Она, подобно этому углу медитации, существует как островок веры и тишины посреди черной воды. Но, к сожалению, нельзя навечно скрутиться в клубок и прятаться в углу. Нужно вставать, расправлять спину и снова идти.

В их случае им опять нужно доказывать, что распространять обнаженные изображения лица при исполнении в коммерческих целях – не норма. Даже если лицо – красивая женщина. Даже если красивая женщина не прикрывается, когда ее снимают (потому что занята своей работой, а именно остановкой сошедшего с рельс поезда и сохранением пассажиров). И они каким-то образом еще и проигрывают.

Очако снова стукается затылком в стену, желая слиться с ней.

– Я заебалась всем все доказывать, – бурчит она, и Момо кивает.

– Иногда я прихожу домой посреди ночи, ложусь уставшая в постель и все равно не могу заснуть. Лежу, смотря в потолок, и думаю, а не дура ли я, что выбрала независимость и свои цели? Порой хочется просто стать привидением домохозяйки в старом доме и преследовать живущие в нем семьи с предложениями заварить чаю.

– Если ты дура, то и я дура, – хихикает Очако.

Момо хихикает в ответ и кладет руку на пол рядом с собой, повернув ладонь вверх. Очако без промедления вкладывает свою ладонь в ее.

Они сидят, держась за руки и мечтая о доме с привидениями.

– И Шото дура, – по-детски шепчет Очако, все еще не зная, как справиться с давящим чувством при мысли о нем, одном в своей палате. Яойорозу сжимает ее ладонь. – Самая тупая из нас.

– Ну, три человека это уже полноценная организация, – кивает Момо, и Очако смеется.

– Клуб?

– Альянс.

– Альянс дур, – заявляет Очако в потолок, и они с Момо смеются сквозь усталость.

– Нам все ни по чем.

Им двадцать четыре.

Катсуки вызвался подвезти ее до суда на финальное слушание, опаздывает, и его первое в жизни извинение звучит буквально:

– Признаю: мой проеб.

Очако смеется до боли в животе и чисто физически не может держать обиду.  

Идет восьмой месяц их процесса против новостного портала. Они истощили все ресурсы и высказали все слова. Сегодня вносятся последние документы и дается финальное слово. Очако сжимает конверт со свидетельствами Катсуки, Шото и нескольких других ее подопечных героев. Если ее имени недостаточно, она использует имена всех известных мужиков, до которых может дотянуться. Нагнуть систему она может и в другой день, но сегодня она ей воспользуется.

Никто не мог предположить, что такой, казалось бы, очевидный процесс затянется на целых, мать твою, восемь месяцев. На финальной прямой злость и упрямость питают Очако вместо бензина. Она либо размозжит этих мудаков сегодня, либо разобьется в лепешку в своих попытках.

Катсуки видел решимость в складках на ее лбу вчера, когда подписывал свое свидетельство, и видит их сейчас. Он ничего не говорит и ведет агрессивными рывками, которые заставляют тебя хвататься за ремень безопасности и ручку над головой даже в дни, когда он никуда не спешит.

Сегодня утром Очако написал Изуку Мидория, с которым она не виделась со времен Юэй. Пожелал ей удачи и выразил свою веру в их победу. Интересно, где он сейчас, куда его занесло? Очако узнает, но позже.

Вместо того, чтобы высадить ее и уехать восвояси, Катсуки останавливает автомобиль в неположенном месте (за что точно получит штраф), выходит, открывает ей дверь и подает руку. Очако не привыкла к мужчинам, открывающим ей дверь (позволяла такое только папе в нежном детском возрасте; все остальные делали это слишком вынужденно, а ей не нужны одолжения: она отмахивалась), но Катсуки смотрит на нее с неописуемым выражением, как бурное холодное течение под толстой коркой льда. Очако принимает его руку и позволяет ему поднять ее на ноги. Он касается ее локтя еле заметно, словно вопрос.

Урарака не отталкивает его и не отступает в сторону, и так они вдвоем восходят по широким ступеням здания суда, где их уже ждут Шото, Яойорозу, Мина Ашидо (сама вызвавшаяся им помочь еще с самого начала процесса) и их команда юристов. Катсуки не делает вид, что выше их всех сегодня, не встревает со своими комментариями, не огрызается на адвокатов. Он лишь молча сопровождает Очако, и его упрямое сопение над ее ухом отчего-то служит как успокоительное.

Они выходят из лифта, и перед входом в зал Катсуки останавливает ее еле заметным дерганьем за локоть. Остальные уходят вперед, и в опустевшем, выложенном камнем зале Катсуки говорит так тихо, что даже эхо монументального здания не может ухватить его слова:

– Ты была права.

Не «когда тебе уже надоест играться в независимую», не «ты пытаешься меня унизить», не «твои цели бессмысленны». Глаза Очако распахиваются широко впервые за утро, и она смотрит снизу вверх, пока Катсуки обдумывает следующее предложение.

– Если ты когда-нибудь устанешь и захочешь перерыв от, – он взмахивает рукой, не мастер в выражении своих быстрых мыслей словами, – всего этого, я здесь. Ты можешь за мной спрятаться. Переведешь дух и снова пойдешь завоевывать свой тупой мир.

– Ты долго репетировал эту речь, – зыбко улыбается Очако и отворачивается ко входу в зал, чувствуя подступающие глупые слезы. Она устала, она истощена и зла, а сейчас еще и это. Она не дает Катсуки начать защищаться. – Куда же делось твое знаменитое «тебе надоест играться в независимость»?

Катсуки хмурится. Взмахивает головой, как пес, сбивающий воду с ушей, словно смахивает свои же слова.

– Нахуй меня малолетнего. Нашла кого слушать.

Урарака почти смеется с его слов, но смех застревает в горле, когда ее глаза встречаются с его. Она смотрит вверх и видит Катсуки. Серьезного, излучающего трезвую уверенность вместо юношеской горячечной самонадеянности. Он вырос. Очако была занята собой и не замечала его.

А он взял и вырос.

– Ты великолепна, когда настроена кого-то уничтожить.

– Ты реально устрашающая, – подтверждает Тодороки, вспоминая тот день. – Я все еще помню твое лицо на том заседании. Ты улыбалась, когда объявили вердикт, но…

– Но я уже не была наивной девочкой, полагающей, что этим все кончится, – заканчивает Очако, расплетая очередную косичку из челки Тодороки. – Это уже никогда не кончится.

– Ты увела Яойорозу под руку, сама. Никто не смел приблизится и заговорить с ней, а мы все шли на несколько шагов сзади, просто чувствуя, что вас обеих лучше не трогать.

– Правильное решение, – улыбается девушка. – Я была готова убить кого-то.

– Ты как мама-медведица, – говорит Шото и улыбается в ответ на короткий смех. – Я серьезно. Ты – самая свирепая сила на нашей защите, и я понятия не имею, почему героем называют меня, когда есть ты.

– Ты перешел на открытую лесть.

– Не могу удержаться.

Ногти мягко щипают его за ухо, и Шото открывает глаза. Сонно моргает вверх, где должно быть лицо его самой близкой подруги.

Которой придется провести второго своего подопечного и друга через суд. В первый раз она приняла это так близко к сердцу...

– И все же я не понимаю.

– Чего?

– Бакуго. Точнее, тебя. Ты говоришь, что он изменился, что он теперь весь из себя взрослый и поддерживающий, что ты уже думала над вами. Ты уже хотела… попробовать.

– Ага.

– С тех пор ты стала сильнее, набрала влияние. Ты изменила ситуацию. Что сейчас тебя останавливает?

Руки в его волосах постепенно замедляются. Как исхудавшая батарейка, Очако все меньше и меньше вкладывает в ритмичные движения, и скальп Шото начинает вибрировать от недостатка стимуляции. Кожа за ушами чешется.

Он протирает глаза и видит, как лицо Очако замерло в странном выражении. Она улыбается, но ее мысли далеко. Они не веселые. Улыбаются лишь губы.

– Думаешь, если бы я знала, я бы игнорировала это так долго? Ты знаешь меня лучше этого. Если бы мне было известно, я бы уже давно проработала эту проблему, истребила ее и жила свободно. Но я не знаю.

Последние слова звучат почти по-детски напугано. Беспомощная Очако Урарака, парализованная страхом.

Всю жизнь Очако определяла одна черта – желание контроля. Иногда это желание доходит до одержимости, что Тодороки всегда мог понять, как такой же травмированный беспомощностью ребенок. Он знает, как легко увлечься попытками взять себя в руки и как легко запаниковать, когда начинаешь растекаться сквозь свои пальцы. Очако такая же. Она должна быть у руля, она управляет собой и своей жизнью, она укладывает жизнь и мир на лопатки. Она определяет траекторию, она совершает бросок и контролирует полет. Очако ведет.

Столкнуться с чем-то, что она не может выявить, а потому и не подвластно ее контролю…

– Я понятия не имею, что со мной, – говорит Очако. – И все равно боюсь.

– Надеюсь, это считается за наш договоренный чай, потому что я сейчас не смогу пройти лишние два шага даже ради тебя, – заявляет Изуку, приземляясь рядом с Шото в комнате для перерыва с холодильником. Напротив Шото он ставит кружку.

– Спасибо.

В кружке оказывается апельсиновый сок вместо чая, и название этого собрания все дальше уходит от действительности. Шото поднимает взгляд, чтобы заметить как Изуку уже смотрит на него.

– Я даже не успел перенервничать, – выдает Изуку в ответ на вопросительный взгляд. – Ну, знаешь, в любых других условиях я бы успел осознать, что Тодороки Шото пригласил меня на кофе по личным причинам, и я бы свел с ума сначала себя, а потом несколько человек в ближайшем окружении. Но сейчас? Я сегодня чуть не забыл почистить зубы.

Шото слушает продолжающийся торопливый монолог с легкой улыбкой.

Он замечает, что Изуку прав. Сам Шото ожидал бы, что первое свидание – или его подобие, чем бы это ни было – вызвало бы у него шквал эмоций. Он не особо позволял себе представлять себя рядом с Изуку в этом контексте, но здравый смысл подсказывает, что его колени должны сейчас дрожать. Ему стоило бы ожидать быть нервным, дерганым, говорить и молчать невпопад, идеализировать каждый вздох Мидории, потому что это уже привычка.

Но он не успел понять, что это реально происходит. А теперь они сидят в офисной кухне и отражают зевки друг друга, и Мидория по привычке бубнит без остановки, а Шото чувствует лишь теплую пульсацию внутри живота и щипание кислоты от сока на языке.

– Но это также значит, что я не успел подготовиться, – продолжает Изуку, и Шото хмыкает.

– Подготовиться?

– У меня нет заметок для тем разговора, – Изуку взмахивает рукой, будто говорит нечто очевидное. – Поэтому придется придумывать их на ходу.

– Так разговоры и работают? – спрашивает Шото. – Я, конечно, не профи в области, но-

– Ты знаешь, о чем я, – перебивает Мидория.

– Я, правда, понятия не имею.

Изуку упирает локти в столешницу, прячет лицо в ладонях и тихо стонет.

– Работа, – после паузы говорит он. – Мы с тобой говорим исключительно в рамках работы, потому что мы коллеги и это логично. Но если мы собираемся… пробовать вот это, – он взмахивает ладонью между ними, и Шото поднимает брови с улыбкой. Ему аномально нравится, когда Изуку что-то ему объясняет. – То мы не можем разговаривать об этом. Это создает неверное – как сказать – восприятие? В общем, это неправильно.

– Хорошо, – кивает Шото. Изуку прищуривается.

– Плохо, Тодороки, – отрезает он. – Я только что объяснил, почему это плохо. И не ухмыляйся так, я серьезно!

Почти детское хихиканье всплывает наружу по горлу, и Шото хочется свернуться в тугой улыбающийся клубочек. Он тихо смеется и качает головой. Изуку поднимает плечи к ушам и безуспешно сдерживает ответную улыбку.

Где-то между взмахами головы, ядовитая точка под пластырем на его шее решает убить его. Вспышка боли проходится кривой молнией по мышцам и сухожилиям по плечу до лопатки, отдаваясь в челюсти и затылке. Шото чуть не сталкивает чашку со стола с низким шипением.

Любой намек на веселье спадает с Изуку.

– Больно? – он почти протягивает руку, но вовремя понимает, что ничем не поможет, и замирает с пальцами над столешницей. Шото жмурится и выдает неопределенный хмык. Он сам не знает, как ответить.

– Они специально колют так, чтобы ныло, – отвечает он в конце концов. – Но все нормально. Бывало и хуже.

– Я никогда этого не ценил, – тихо говорит Изуку, опуская пальцы на стол с тихим стуком. Шото поднимает брови. – Твою привычку преуменьшать свои неудобства. Ты постоянно это делаешь, заметил?

– Боль в шее это пустяк, – говорит Шото ему в глаза несмотря на возмущение, поднимающееся на лице Изуку. Он знает, о чем говорит Мидория (ему никогда, на самом деле, не нравилось быть в центре внимания, и лучше он будет там в свои хорошие моменты, чем запомниться нытьем или злобой, как его отец), но у него нет настроения спорить. Он видит, как возражение созревает на языке Изуку, и предотвращает его. – Реально плохо от чувства пустоты. Там, где была причуда, будто что-то застыло. Я чувствую себя как никогда слабым.

И он не сказал бы это первому попавшемуся человеку, даже если по одному взгляду на него это очевидно. Но Изуку…

Изуку улыбается крохотной улыбкой – солнечным зайчиком.

– Добро пожаловать в клуб. Мы здесь все слабые, постоянно уставшие и злые, и к этому не привыкаешь, – он имеет наглость подмигнуть. – Ладно, я думаю, это должно быть хуже, учитывая, что я никогда не знал ничего другого. Для тебя это, наверное, как самая худшая в жизни крепатура? Или мигрень? Или, может, как грипп? Это больше мышечная боль или слабость? Есть дрожь? А что с температурой?

Он продолжает набрасывать вопросы точно в режиме мозгового штурма, и Шото вспоминает про первые недели Изуку в их команде. Как его сверкающий мозг заставил Шото чувствовать свою голову застылым болотом на его фоне. Эта неуемная креативность вызывает восхищение, умиление и долю страха. Шото готов слушать эти вопросы без надежды на то, что Изуку даст ему вставить слово еще минут десять.

Мидория уже сам ответил на свой вопрос, когда упомянул грипп, снова читая Шото. Его проницательность не оставляет места на умиление – она на сто процентов до слез устрашающая.

К моменту, когда Мидория выдыхается, Шото уже минуту сидит с щекой в ладони и смотрит на него размытым взглядом. Он перестал слушать вопросе на одиннадцатом, и ему должно быть стыдно, но камон.

– Столько вопросов и все в девять утра? – спрашивает Шото, давая Мидории возможность хлебнуть из своей кружки. – Всех этих вопросов не было раньше. Неужели тебе интересна только потеря причуды? Не интересно, как ощущается реально обладать ей?

Что-то меняется в Изуку. Одно лопнувшее тонкое волокно в густой паутине – микроскопическая разница, но Шото сразу знает, что сказал лишнее. Это такой грубый вопрос, настолько неуместный, и конечно же Изуку было интересно. Шото, зная его историю, должен быть намного умнее.

В конце концов, сколько они знакомы?

– Забудь, что я это сказал, – бубнит Шото, когда Изуку почти сформулировал ответ, приоткрыв рот. Шея немного вжимается в плечи – совсем нехарактерный жест для Тодороки. Уступающий, робкий. – Прости за это.

Губы Изуку смыкаются с мягкостью. Секунды растягиваются, пока Шото избегает чужого взгляда.

– Все хорошо. О чем мы говорили?

– О том, что у нас нет тем для разговора, – напоминает Шото. – Ну, до того, как легко развили тему на несколько минут непрерывного диалога.

– А, точно. Так вот, – Изуку игнорирует сарказм и проезжает сквозь с упорством бульдозера. – Я о том, что темы придется придумывать на ходу.

– Что и делают все люди на планете при разговорах, да, – продолжает Шото, потому что Изуку не может игнорировать сарказм вечно. Рано или поздно он получит интересную реакцию. Он позволяет себе зевок: зевает сладко и долго со слипающимися глазами, моргает пару раз после, и застает Изуку замершим. – Что?

Темные глаза острые и голодные, какими становятся во власти зарождающейся идеи.

– Ничего.

– Ничего? – этот взгляд аналогичен приседанию перед прыжком. Предшествует потоку наблюдений или предложений. Тодороки хорошо его знает. – Говори.

– Нет.

– Почему?

– Потому что мы не говорим о работе.

Шото поднимает брови.

– Ты сейчас взорвешься.

– Не взорвусь.

– Мы оба знаем, что тебе не станет легче, пока ты не проговоришь мысль. О чем нам еще говорить, когда мы оба думаем о работе почти круглосуточно?

– И это не здоровая закономерность, от которой нужно избавляться в самом начале.

– Изуку, еще минута – и тебя хватит аневризма от перенапряжения. О каком здоровье идет речь?

– О ментальном, умник.

– Ты всегда такой упрямый?

– Только когда я прав.

Долгий выдох вырывается из Шото.

– Это идея? – Изуку сжимает челюсть, отказываясь отвечать. – И она хорошая, да? Наверное, очень умная, – Шото наклоняет голову и старается не сгореть от стыда от своих следующих слов. Для победы достаточно, чтобы Изуку загорелся первым. – Ты же гений. Твое мышление уникально, и ты можешь создать исключительную идею в период одного взмаха ресниц. Ты тако-

– Ладно, – вскрикивает Изуку, и Шото замечает, как его уши совсем немного покраснели. – Это идея, да. Она глупая и неуместная, и может тебя оскорбить, поэтому мы не-

– Я хочу услышать.

– Я тебе говорю: она тупая.

– Еще лучше. Скажи мне.

Изуку роняет голову и цепляется пальцами в волосы.

– Авасе сказал, что суд присяжных это бой за сочувствие, – бурчит он в свои руки.

– И никто не будет сочувствовать двум-

– Я мог бы выиграть это сочувствие, – говорит Изуку и поднимает свои большие блестящие глаза. По какой-то причине они – отражение мерцающей грусти, как тающий снег. – Я могу показать тебя им. Своими глазами.

У Шото замыкает горло. Лишь на момент. Изуку воспринимает это как призыв к объяснению:

– Ты зевнул, и я на секунду подумал, что я хотел бы... сфотографировать тебя? Ну, ты не обделен красотой, это общеизвестный факт.

– Спасибо, – все еще не до конца догоняя момент, шепчет Шото. Изуку кивает, уносясь вперед него на локомотиве своих мыслей вслух.

– Пожалуйста, но. Твоя красота никогда не регистрировалась у меня как привлекательная. И прежде чем ты-

– Ты меня уже бросаешь?

– Да ты можешь дослушать? Мы даже не вместе пока-

– С каждым следующим словом ты бьешь все больнее.

– Да я не это имел в виду! – Изуку прячет лицо в ладонях и рычит в них, что вызывает странную отдачу между ключиц Шото. Он замолкает. – Сами обстоятельства нашего знакомства не дали мне воспринимать твое лицо как... ты понял. Для меня ты был коллегой, а твоя внешность – материалом, который я должен продать.

Шото не думал об этом. Весь сарказм в сторону, на несколько секунд он чувствует липкий страх как слизь между пальцев.

– Я понял, что мы с тобой... уже позже. Когда я начал говорить с тобой. Когда ты начал шутить, и ты был искренне смешным, и когда ты начал обсуждать со мной мои идеи, как будто они имели смысл, когда я точно знаю, что ты ни капли не понимал. Понимаешь?

– Если честно, нет, – отвечает Шото, и Изуку улыбается.

– Вот и я об этом. Я знаю, что это звучит плохо и странно, но до этого я как-то не задумывался над тем, как ты выглядишь.

А Тодороки еще и брился ради него чаще нужного.

– И вот сейчас ты... господи, как же я тупо звучу, но ты зевнул? – Изуку смотрит на него глазами, которые так и говорят: я сам не верю в то, что сейчас скажу. – И это было самым привлекательным, что я видел в своей жизни?

Пауза натягивается между ними, и Изуку снова ошибочно принимает тормознутость Шото за просьбу продолжить.

– Внезапно все встало на места, и я вижу тебя. Я вообще не знаю, как это объяснить, но это то, что я все время чувствовал в тебе и не мог увидеть. Ты очень хорошо прячешься в своей униформе и геройской выправке, и твой характер совсем каплю не соответствует тому, как ты выглядишь, и твоим повадкам. А сейчас... ты как будто совпал сам с собой.

Опять же, уставший, лишенный причуды, лихорадящий Шото в чужой рубашке, которую нашел в квартире Урараки... Он должен воспринимать это как комплимент?

Как бы тупо ни звучало, то, как Изуку вдруг смотрит на него, заставляет принять это как самую высшую форму похвалы.

– Я знаю, как показать тебя. Я знаю, как сделать так, чтобы они увидели тебя и полюбили тебя глубже уровня восхищения твоей силой и конвенциональной красотой симметричного лица. Я смогу помочь тебе завоевать их.

– И почему это плохая идея?

– Потому что, – улыбается парень, и на такую улыбку не хочется отвечать взаимностью. Слишком печальная, неуместная. – Тебе придется довериться мне и превратить нас в рекламу, – он опускает глаза под тяжестью треснувшего обещания. Хлорка и солнечные зайчики пустого бассейна въедаются в нос и глаза. – А мне придется отдать версию тебя, которую хотел оставить только себе.

Изуку видит мир в деталях, которые Шото всегда хотел замечать. Взмахи ресниц, цветовые тона, чешущая мозг аллитерация в строках песен. Мелкая клетка на одежде, предательская мимика, носы туфлей, направленные на дверь.

Изуку фотографирует его. Шото сидит с кружкой за тем же пластиковым столом, щека на ладони, сонные глаза смотрят не в камеру, а на Изуку. Звуки затихают.

Шото никогда не выглядел таким… уязвимым на фотографии. До вчерашнего дня он не осознавал, насколько сильно боялся проявить хотя бы каплю слабости всю свою жизнь.

Это изумительный снимок.

Изуку сохраняет его, и они заключают договор: в самом крайнем случае, когда надежды уже не будет, Мидория покажет его такого миру.

– Зря ты думаешь, что это глупая идея.

– Знаю. Она хорошая. И от этого еще противнее, – улыбается Изуку, и Шото улыбается в ответ.

– Ты видишь меня так?

– А ты не видишь?

Признать это сложнее, чем было сравнивать себя с отцом.

– Я всегда хотел изменить… каким я был.

– Зря, – лицо Мидории на пару секунд прячется за ободком кружки. – Может, ты и не такой, каким я тебя вижу, но в этом и смысл, не так ли?

– В чем?

– В том, чтобы мы узнали друг друга и поняли, что то, как мы видим сами себя и друг друга – лишь части истины.

– Тебе обязательно философствовать в такую рань?

Изуку тихо смеется.

– Прости. Я увлекаюсь. О чем мы говорили?

– О чем угодно кроме работы, – отвечает Шото, и Изуку моргает.

Его спина выпрямляется, короткие ногти царапают керамическую кружку.

– Точно.

Авасе ждет в малой переговорной. Он выглядит бодрее и приветливее, чем в их первую встречу.

Очако лежит вниз головой на кожаном диванчике, закинув ноги на спинку.

– Поощряю циркуляцию, – отвечает она на вскинутые брови Тодороки. Стучит ногтем по виску. – Этой черепушке нужна здоровая порция кислорода, чтобы пережить этот день.

– Простите за нее, – говорит Шото в сторону адвоката, и тот улыбается, почесывая затылок. Авасе предпочитает не ввязываться в их разговор и начинает собственный.

– Думаю, теперь мы можем приступить. Можете закрыть дверь, пожалуйста? Это приватный разговор.

– Конечно, – Изуку, вошедший за Шото, кивает и ступает за пределы переговорной. Он бросает последний взгляд на Шото с ладонью на ручке двери. – Оставлю вас на-

– Господин Мидория, – обращается Авасе. Двое встречаются взглядами. – Этот разговор касается и Вас. Не могли бы Вы задержаться?

Первый день суда будет ужасом. Авасе должен подготовить их по максимуму.

– В первый день истец открывает дело. Они, скорее всего, выдвинут тяжелую артиллерию. Бить будут по самым тяжелым обвинениям. Но, – Авасе складывает руки на столе перед собой, – самая непредсказуемая и тяжелая часть этого дела – личностный аспект и то, как обвинение использует видео. Вы уже смотрели его?

– Нет, – отвечает Шото в тот момент, когда Изуку говорит:

– Да, – с пристыженным сожалением, будто он хочет забыть то, что видел, и Очако стонет со своего дивана. Она тоже видела.

Шото даже не может взглянуть на Изуку. Авасе наблюдает за их реакцией, выжидает несколько мгновений.

– Для вашего же блага рекомендую посмотреть видео до начала заседаний, – мягко говорит адвокат в сторону Шото. – Его уже занесли в список улик и точно представят перед присяжными. Будет лучше, если содержимое не будет для вас сюрпризом.

– Я там был, как оно может быть для меня сюрпризом, – искренне не понимает Шото.

Это его глупая голова позволила ему отвлечься и пренебречь безопасностью десятков гражданских ради одного, позволила пристрастию затуманить его взгляд и притупить остроту реакции. Может, он действительно заслуживает наказание.

Черт, это плохая мысленная дорожка.

Авасе сжимает губы и кивает, хоть Шото и видит, что адвокат хочет возразить. Он вдыхает и переводит взгляд между Шото с Изуку.

– Хорошо, как Вам угодно. Но само наличие этого видео в перечне улик является большим риском для защиты. Поэтому я должен знать все. Каждую деталь о ваших взаимоотношениях и их истории. Вы расскажете мне каждую мелочь, даже если она кажется неважной, и тогда я смогу защитить Шото от выпадов обвинения. А они будут бить в вашу связь, я это гарантирую.

Шото переводит взгляд на Изуку. Он видит сжатый и разжатый кулак и осознанно выпрямленную спину. Маленький комплекс упражнений, через который Изуку прогоняет свое тело перед выступлением на публике. Искусственная уверенность.

Изуку уверен, что несет вину за случившееся и за последствия. Он там был, он был глюком в ходе операции, он отвлек Шото, и он нарушил обещание, не сумев защитить личную жизнь Тодороки от вездесущей любопытной линзы. Шото же уверен в собственной вине: он потащил Изуку куда не следовало, он не доверился Изуку и его способности за себя постоять, он позволил себе отвлечься, и он (скорее всего) спровоцировал падение моста.

Он помнит этот импульс под своими ногами, он все еще не знает, что это было. Но не это сейчас важно.

Изуку поднимает глаза, и они встречаются посередине. Тодороки узнает этот взгляд.

Они оба знают, о чем думает другой, и оба знают, что не повлияют на чувства друг друга. Оба виноватые, оба невинные, оба неприступные в своих убеждениях.  

Изуку расправляет плечи, самостоятельно накачивает грудь уверенностью и подносит запястье к лицу.

– Ну, если нужны все детали с самого начала. Наше первое свидание, – он опускает глаза на циферблат электронных часов, – закончилось одиннадцать минут назад. Все.

Шото не сдерживается и прыскает со смеху. Где-то на фоне он слышит, как теперь Очако извиняется за них, и встречается взглядом со смеющимися глазами Изуку. Они оба улыбаются несмотря на прошедшую через них печаль и предстоящую им тяжесть.

И вот это кажется действительно важным.