Archive of Our Own ^beta

Chapter Text

Вместо пролога...

В школе великого Дроны было неспокойно, и наставник ничего не мог с этим сделать, как не могли до него ни матушка Кунти, ни дед Бхишма, ни дядя Видура. Сегодняшний день отличался от предыдущих разве что новым поводом для ссор.

– Эй, Арджуна! Наставник снова избавил тебя от сильного соперника, а? Ну, хоть палец не приказал отрезать!

Сыновья Дхритараштры смеялись, а Арджуна мгновенно нахохлился и сжал кулаки, готовый броситься в драку. Он был ниже и тоньше Дурьодханы и сейчас казался рядом с ним взъерошенным воробьём, но это не значило, что исход возможного боя окажется не в его пользу.

Впрочем, в чью бы пользу ни оказался исход, накажут всех.

– Прекрати, Дурьодхана. Разве наставник не велел тебе заняться делом?

Юдхиштхира мягко взял Арджуну за плечо и потянул назад, принуждая отступить. Мышцы Арджуны под его ладонью подрагивали, словно безжалостно перетянутые верёвки, потом немного расслабились, и Арджуна попятился.

Лицо Дурьодханы потемнело, он впился в Юдхиштхиру яростным взглядом, в котором легко читалось желание не просто ударить, а растоптать, стереть с лица земли навсегда. Стоявший рядом с ним Ашваттхама пренебрежительно скривил губы.

– Вот и Царь Справедливости. Скажи, был ли мой отец справедлив, когда отказал этому парню в праве учиться с нами?

Плечо Арджуны под пальцами Юдхиштхиры снова напряглось – конечно, он тоже ждал ответа. А ответа у Юдхиштхиры не было, потому что наставник Дрона был в своём праве, когда отказался открывать знание человеку низкой касты, и вообще – только непочтительные глупцы спорят с наставником. Однако собственные глаза Юдхиштхиры, видевшие выстрел сына колесничего, на этот раз говорили об обратном. И теперь ему нужно было найти правильный ответ, не для Дурьодханы с Ашваттхамой, которые отбросили бы любые его доводы, но для Арджуны. Юдхиштхира не мог позволить разбить сердце его младшего брата ещё раз.

– Этот юноша пошёл к бхагавану Парашураме, суд которого признаёт даже великий Бхишма. Если наставник Дрона ошибся в своём решении, бхагаван возьмёт его учеником вопреки своему обыкновению, и он станет соперником Арджуне, когда закончит обучение.

Дурьодхана скривился, на лице Ашваттхамы появилась лёгкая задумчивость, а Арджуна как-то разом обмяк и чуть привалился к боку Юдхиштхиры в безмолвной благодарности.

– У Юдхиштхиры язык – что угорь, всегда вывернется, – хмыкнул Ашваттхама. – Идём, друг. А то отец снова начнёт рассказывать нам о том, как дурно мы учимся.

– Ты правда думаешь, что этот лучник найдёт Парашураму и станет у него учиться? – спросил Арджуна, когда они убрались.

Все знали, что бхагаван Парашурама обучает только брахманов, но еще все знали, что если случилась несправедливость и ни один царь не решился устранить её, то обращаться надо к Парашураме.

– Не знаю. Может быть. Или придумает что-нибудь ещё.

Вздохнув, Арджуна посмотрел вдаль, в ту сторону, куда ушёл сын колесничего, носивший доспех с ликом солнечного бога.

– Я надеюсь, Парашурама согласится. Тогда у меня и правда появится соперник ещё лучше Экалавьи. И тогда никто больше не сможет клеветать на наставника Дрону и на меня. И тебе не придётся меня защищать, как будто я беспомощный младенец.

Юдхиштхира улыбнулся и ласково потрепал его по волосам.

– Я всё равно буду тебя защищать. Ты же мой младший брат.

Даже если защищать понадобится от другого брата, добавил он про себя.

Особенно от другого брата.

Часть 1

Солнце зашло, и бой остановился, лишь хрустнула сломанная стрела. Юдхиштхира смотрел, как Арджуна отвернулся от своего противника и подошёл к ним. Улыбнулся легко, словно не его сейчас лишили законной победы.

– Как ты?

– Ты в порядке?

Младшие тут же окружили его, Накула даже ухватил за локоть, ощупывая, проверяя, нет ли ран. Арджуна мягко кивнул и потрепал его по волосам.

– Всё хорошо.

Они медленно зашагали к выходу с арены.

– Ты был великолепен, – гордо сказал Бхима, – даже если твои стрелы не поцарапали Дурьодхану. Хорошо, что не поцарапали, а то и про тебя бы заявили, что ты проиграл, – он захохотал.

Накула помрачнел.

– Выиграть Арджуне всё равно не дали. Что это вообще был за выскочка? Зачем он явился на наши состязания?

Больше всего, кроме благополучия брата, сейчас Юдхиштхиру волновал тот же самый вопрос. Зачем Карна, сын Адирадхи, – теперь Карна, царь Анги – вмешался в состязания принцев Куру и как ему это удалось? Сыновья колесничих не бросают вызовов принцам, не допускаются на воинские состязания и не учатся призывать мистическое оружие. Однако Анга-радж сделал всё это по соизволению Дурьодханы.

Он воспользовался помощью Дурьодханы, а перед тем уберёг того от явного проигрыша, который стал бы значительным препятствием на пути к короне наследного принца. Слишком невероятное совпадение, чтобы посчитать его простой случайностью.

Если это не была случайность, то как Дурьодхане удалось всё подстроить?

– Не знаю, зачем он явился, но это было занятно, – снова улыбнулся Арджуна. – Я встретил достойного противника, когда этого не ожидал. Мне не стоило расслабляться.

– Достойный противник – колесничий? – фыркнул Бхима.

Арджуна пожал плечами.

– Его стрелы не затупились из-за происхождения. Верно, наставник Дрона зря отказался взять его в ученики тогда – помните? Я вспомнил сейчас. Он приходил после случая с Экалавьей. Бхима ещё бросил в него копьё, которое сломалось об этот чудесный доспех.

– Я тоже вспомнил, – сказал Сахадева, и Юдхиштхира кивнул следом.

Тот юноша, конечно. Он спорил с наставником Дроной. Юдхиштхира не повторил бы его слова в точности, однако общее впечатление, что озвученные аргументы справедливы, у него сохранилось. Они и сегодня были справедливы, если забыть о политике. Но Юдхиштхира не мог позволить себе о ней забывать, а у наставника Дроны и вовсе были свои представления о допустимом и недопустимом.

Сумел ли Карна всё это время тайно оставаться рядом и постигать науку, как Экалавья, – лишь наблюдая издалека? Если так, то его талант был потрясающим. Однако Юдхиштхира сомневался, что они могли ни разу не заметить его за двенадцать лет.

Если только Анга-раджу Карне не помогали прятаться, например, Дурьодхана и Ашваттхама. Тогда всё встало бы на свои места, и стало бы ясно: и откуда взялся этот новый царь Анги, и как ему удалось сговориться с Дурьодханой.

– Похоже ли его искусство на то, чему научил тебя наставник Дрона? – спросил Юдхиштхира у Арджуны.

Тот мотнул головой.

– Нет. Оно другое. Ты подумал об Экалавье?

Юдхиштхира кивнул, и Арджуна снова отрицательно покачал головой.

– Такому нельзя научиться, просто наблюдая. Наставник должен вознести твой дух и провести по дороге к божественным мирам. Нужна совместная медитация. Он учился не у Дроны.

Накула наморщил лоб.

– Мне кажется, или тогда он говорил про бхагавана Парашураму?

– Я слышал, Парашурама больше не берёт учеников, а раньше обучал только брахманов, – возразил Бхима.

Парашурама не брал учеников. А сыновья колесничих не состязались с принцами и не владели высшим знанием.

Но Юдхиштхире стало легче от того, что Анга-радж не находился поблизости последние двенадцать лет, а значит, у Дурьодханы не было возможности свести с ним дружбу.

Однако, в таком случае, когда они успели познакомиться и договориться? И успели ли? Был ли это и вправду заговор или всё же невозможное совпадение? Такое же невозможное, как сын колесничего, весь вид которого кричал о воинской крови, и чью грудь украшал чудесный доспех, не подвластный даже божественным стрелам Арджуны.

Юдхиштхира признался себе, что растерян и не знает, что думать.

Они вышли с арены и почти сразу попали в окружение челяди и придворных. Кауравы, как всегда, шли где-то отдельно, и Юдхиштхира был рад, что сейчас не придётся видеть торжествующее лицо Дурьодханы.

Вскоре их сердечно приветствовали дед Бхишма и дядя Видура. Дядя Дхритараштра, как обычно, оказался холоден, зато тётя Гандхари не скрывала волнения. Матери не было, и от этого сердце Юдхиштхиры сжало дурным предчувствием, так что он разом забыл о возможных кознях Дурьодханы.

Почему мать не встречала их? Она совсем недавно приветствовала их с балкона, такая же красивая и ласковая, как всегда. Что случилось? Прежде чем вопрос успел прозвучать, Гандхари нащупала руку Юдхиштхиры и сжала её.

– Вам лучше пойти к Кунти. Она потеряла сознание во время боя Арджуны. Лекарь уже осмотрел её и сказал, что ничего страшного. Наверное, Кунти слишком испугалась.

– Спасибо, тётя, – с облегчением выдохнул Юдхиштхира и услышал такие же вздохи братьев.

Гандхари слегка улыбнулась им.

– Идите к ней. Все могут подождать, но только не мать.

Они поклонились и ушли.

К большой радости Юдхиштхиры, Кунти уже пришла в себя и поднялась с постели. Бхима подхватил её на руки и отнёс к кушетке, Накула побежал следом. Юдихштхира нашёл взглядом служанку – к его удивлению, не Приямваду, которая раньше не отходила от матери – и тихо спросил, всё ли в порядке.

– Царица очень взволнована.

Что же, решил Юдхиштхира, нет ничего удивительного в том, что мать беспокоилась за них, особенно после того, как сначала Арджуну едва не убили обломки статуи, а потом появился Анга-радж.

– Спасибо, – поблагодарил он и отпустил девушку, не желая, чтобы кто-то мешал встрече.

Юдхиштхира был счастлив, все они были счастливы, но это счастье не предназначалось для посторонних. За годы жизни рядом с сыновьями Дхритараштры они привыкли, что лучше не пускать непроверенных людей туда, где легко получить ранящий удар.

Мать тоже радовалась. Она обласкала их, и горечь поражения таяла под светом её улыбки даже у Бхимы и Арджуны. Всё было хорошо, пока Юдхиштхира не спросил:

– Нам сказали, ты упала в обморок. Всё хорошо?

Её рука застыла, а улыбка мгновенно пропала.

– Да. Дело в том... Дело в том, что там... На арене... На арене, когда...

Юдхиштхира с удивлением и растущей тревогой смотрел на разом побледневшее лицо матери, на её дрожащее горло, в котором слова как будто застревали, на заблестевшие от слёз глаза.

– Ты испугалась из-за меня, мама? – расстроено спросил Арджуна. – Из-за того, что на меня упали обломки? Не стоит! – он весело улыбнулся и сжал её руку. – Конечно, я бы никогда не позволил каким-то камням причинить мне вред на глазах моей матери.

– Да. Нет, – Кунти снова сглотнула. – Конечно, я испугалась. Но... на самом деле. На самом деле... – она снова затрепетала, и Юдхиштхира подался вперёд, тоже касаясь её, накрывая её колено своей ладонью.

– Тот юноша... Карна...

– Этот выскочка?! – воскликнул Накула. – Это он расстроил тебя?! Да только за это Арджуна должен сразить его своими стрелами, а Бхима – оторвать голову.

– Одновременно, – с ухмылкой согласился Бхима.

Глаза Кунти расширились.

– Не говорите так!

Они растерянно замерли от её резкого возгласа, полного боли. Юдхиштхира окончательно смешался, не понимая, что происходит. Что успел сделать Анга-радж матери, чего она так боялась? Он появился в Хастинапуре ещё до состязаний? Он угрожал ей?!

Арджуна крепко обнял Кунти, укачивая словно ребёнка.

– Всё хорошо, мама. Не бойся. Мы защитим тебя.

Замотав головой, она выдохнула.

– Нет. Нет, вы не поняли. Он... Анга-радж Карна... Анга-радж Карна... – она с усилием сглотнула, закрыла глаза и неожиданно чётко произнесла. – Анга-радж Карна – ваш старший брат.

– Ещё один? – спросил Бхима, но его усмешка вышла жалкой и почти сразу сползла.

Кунти плакала, слёзы катились по её щекам, падали на шёлк сари, расплываясь тёмными пятнами.

– Что за... – Накула растерянно обернулся к Юдхиштхире. – Что это значит, брат?

Юдхиштхира покачал головой, сам чувствуя полную растерянность.

Растерянность, за которой уже бежала мысль.

Карна, который назвался сыном Адирадхи, колесничего. Человек, державший лук вопреки закону. Человек, на острие стрел которого пылало солнце. Человек, защищённый от вражеских ударов золотым доспехом с ликом Сурьи-дэва. Юдхиштхира медленно перевёл дух.

Арджуна продолжал укачивать плачущую мать. Юдхиштхира подождал, когда она немного успокоится, а потом осторожно взял её ладони в свои и сказал как только мог мягко:

– Мама. Расскажи нам всё.

Она закрыла глаза, снова открыла и кивнула.

– Эту ошибку я совершила до брака...

***

Никто не приветствовал Карну во дворце, и никого не обрадовало его появление. Царю Анги отвели достойные покои, но никто не ждал его в них. Слуги либо отводили глаза, либо пялились так, словно у него выросло две головы, и Карна велел им уйти. Потом он сидел на большой постели, о которой многие могли лишь мечтать, и смотрел в темноту. Он чувствовал себя опустошённым. Казалось, его желания сбылись, однако это не принесло радости, лишь боль потери. В его ушах до сих пор отдавалось эхо рёва разгневанной толпы и слов отца, а лоб горел там, где принц Дурьодхана мазнул своей кровью.

Принц Дурьодхана.

Мысли о нём вызывали смятение. Карна испытывал благодарность, переходящую в благоговение, и в то же время растерянность, потому что о принце Дурьодхане говорили мало хорошего и вспоминали без радости.

Но никто из тех, кто когда-то звал принца маленьким ракшасом в человеческом обличье, не пожелал протянуть Карне руку и признать справедливость его притязаний. Никто. Ни один человек. Только принц Дурьодхана. Разве мог Карна отвергнуть его милость там, на площади, раздавленный, униженный, уже почти похороненный заживо? Разве должен был отказаться?

Да, строго сказал голос отца в его сердце. Да, должен был.

Карна стиснул кулаки в приливе гнева.

Нет!

Он не сделал ничего дурного! Он имел право на то, чтобы его талант, благословенный самим Сурьей-дэвом, был замечен. Разве не было оскорблением бога небрежение великим даром? Почему никто не желал этого понимать?!

Что же, ожесточённо подумал Карна, теперь его способности и его жизнь принадлежат принцу Дурьодхане, прозываемому демоническим отродьем. И горе тому, кто посмеет спорить!

Гнев не мог расплавить горечь в его сердце и высушить слёзы в его глазах.

В ту ночь Карна так и не смог уснуть, слишком растревоженный всем, что случилось.

Незадолго до рассвета он вышел из покоев и направился прочь из дворца, не взяв новую колесницу и лошадей. Он также хотел оставить корону, но в последний момент вспомнил, теперь не должен выходить без неё. Стражники у главных ворот неодобрительно покосились на него, но смолчали, а Карна постарался не заметить их.

Он едва успел к берегу Ганги, чтобы предложить бхагавану Сурье обычное подношение. Когда край солнца показался из-за горизонта, Карну омыло ласковым теплом. Сурья-дэв не лишил его своей благосклонности, и это вернуло ему немного покоя и веры в себя. Разомлев в солнечном свете, Карна едва не уснул прямо на берегу, однако вовремя опомнился и направился обратно во дворец.

По пути ноги понесли его в сторону родной улицы, однако он свернул на другую дорогу: это место больше не было его домом.

Поднимаясь по лестнице, Карна думал, что теперь должен делать. Что делают цари, когда не сражаются, не держат суд, не отдают приказы и не спят? И как они, собственно, судят и решают, какой приказ следует отдать? У него не было ясного ответа, раньше Карна не задумывался об этом.

Когда чего-то не знаешь, надо спросить у того, кто знает, и если чего-то не умеешь, надо попроситься в ученики тому, кто умеет. На этот раз выбирать наставника Карне не приходилось, во дворце был только один человек, к которому он мог обратиться. И ему всё равно следовало узнать, не нужно ли что-нибудь принцу Дурьодхане.

Карна взбежал по главной лестнице и остановился, уловив краем глаза золотистую фигуру. Обернувшись, он узнал царицу Кунти. Она была по-прежнему прекрасна, так же, как когда въезжала в город на колеснице царя Панду, так же, как когда шла босая по главной улице, и народ припадал к её запыленным ногам, как к источнику благодати. Карне показалось, что он вновь ощутил нежное материнское поглаживание по волосам, и горло ему сдавило.

Он медленно пошёл к ней, не зная, что собирается сказать или сделать. Рядом журчали струи фонтана, тянуло запахом воды и лотосов. Один раз Карна уже подарил царице Кунти лотосы, о чём она так и не узнала, и эта обида возвращалась к нему снова и снова, каждый раз, когда его победу опять бесчестно крали. Тогда он взял с воды цветок.

– Когда ты только въезжала в наш город, я хотел первым подарить тебе прекрасные лотосы. Теперь моё желание сбылось, – с этими словами Карна положил цветок к её стопам, и лишь тогда осознал собственную дерзость.

Вряд ли царица Кунти была рада его подношению, ведь не далее как вчера он отобрал победу у её сына. Когда-то отец говорил Карне, что царь и царица – как отец и мать для всех подданных, но даже им родные дети должны быть ближе приёмных. И разве мог он рассчитывать на чьё-то понимание, когда собственные родители отказались от него?

– Спасибо, сын, – сказала царица Кунти странно срывающимся голосом. Карна вскочил, потрясённый, а она продолжила: – Я хотела поприветствовать тебя в этом дворце. И поздравить, Анга-радж Карна.

Новый титул резанул ему слух.

– Тебе неприятно моё приветствие? Почему ты молчишь? – спросила она, когда Карна не ответил, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами.

– Твоё приветствие подобно сладкому мёду, царица, оно не может быть неприятно. Просто я не ожидал услышать, что кто-то назовёт меня сыном после того, как моя мать оставила меня, боясь осуждения общества.

Слова выскользнули из его рта, словно бусины из горсти неосторожной девицы, и было поздно пытаться собрать их обратно.

– О чём ты говоришь, Карна?

Царица побледнела так, словно её обсыпали мукой, лишь расширившиеся глаза выделялись на лице чёрными омутами.

– Только о том, что моя мать отказалась ехать со мной, чтобы жить в моём дворце. 

Что отец запретил его матери ехать с ним... однако Карна усилием воли подавил своё ожесточение. Он попытался улыбнуться, но губы плохо слушались, и ему пришлось сделать несколько глубоких вздохов, чтобы исчез ком в горле. Сложив ладони, он неловко пробормотал:

– Позволь мне удалиться! – собираясь идти, нет, бежать прочь.

Горечь, утихшая было под щедрыми лучами Сурьи-дэва, вернулась вновь.

– Ты можешь принять своей матерью меня, – сказала царица, и сердце Карны на миг заныло от желания склонить голову на её колени и выплакать ей свою боль.

Но он никогда не предал бы свою настоящую мать, предпочтя её нежности ласку другой женщины. Кроме того царица Кунти была матерью его врага, поэтому гнев и гордость требовали отказаться от её бесконечно щедрого дара. Карна расправил плечи, изгоняя мимолётную слабость прочь. Ему следовало помнить о своей настоящей цели. Теперь он особенно не имел права отступить. Только не после всего, чем он заплатил.

– Я пришёл во дворец не для того, чтобы найти замену моей матери, царица, – сказал Карна, слыша, что его голос звучит слишком резко. – К тому же, я не могу назвать матерью мать моего врага, ведь тогда моя вражда к нему должна будет иссякнуть.

Губы царицы задрожали.

– Значит, ты считаешь меня врагом, Анга-радж Карна? Почему?

Принц Арджуна вышел из-за колонн, и Карна вздрогнул, гадая, как много ему удалось услышать и увидеть. Арджуна был последним человеком, которому Карна хотел бы показывать свою уязвимость.

Следом за Арджуной появились его братья и встали за спиной царицы стеной. Подавив привычное желание склониться перед принцами, Карна ещё сильнее выпрямил спину и вскинул голову. Они стояли вместе, плечом к плечу, поддерживая друг друга, сияющие и надменные, принцы, которые не снисходят до колесничих. Карна стиснул зубы, радуясь, что всё же надел утром корону.

– Почему ты считаешь меня врагом? Я чем-то обидел тебя? – повторил Арджуна довольно миролюбиво.

– Да.

На краткий миг Карна снова услышал рёв толпы и увидел перед собой фигуру воина, не пожелавшего заметить его вызов, пусть даже их умения стоили друг друга. Мудрецы говорили о законе, люди кричали, чтобы дерзкий наглец шёл вон, а воин стоял там и молча ждал, когда с его дороги уберут вздорное препятствие.

– Да, принц Арджуна, ты обидел меня!

Карна шагнул к нему вплотную, глаза в глаза, лоб в лоб, забыв о том, что они находятся в царском дворце, забыв о других четверых. Лицо Арджуны расплывалось перед ним, в его чертах мерещились Дрона, другие наставники, отвергшие его один за другим, и сам великий Бхишма.

– Ты обидел меня тем, что занял моё место!

Маленькое, скромное место человека, который не желал ни царства, ни власти, ни богатства, всего лишь признания своего дара. В мире принца Арджуны такой человек не имел права существовать, и Карна задыхался от бессильной ненависти.

Если бы в его руках сейчас был лук!

– Анга-радж Карна, говоришь ли ты сейчас о месте наследника Хастинапура? – вопрос принца Юдхиштхиры обрушился на него подобно холодному водопаду.

– Что?

– Арджуна – принц династии Куру, и если бы он победил во вчерашних состязаниях, то, наверное, был бы коронован, – пояснил Юдхиштхира поразительно спокойно для человека, только что сообщившего, что у его брата отняли будущий трон. – Ты претендуешь на это место?

Карна решил, что он просто насмехается, и ожёг его яростным взглядом. Почему люди вообще считали, что сыновья царя Панду благороднее Дурьодханы?!

– Я уже говорил, что нет! Мне не нужны ваши короны, ваши колесницы, ваше золото и ваша мать! Но я клянусь, принц Арджуна, что когда мы встретимся в бою, то я сокрушу тебя, и все жители Хастинапура будут вынуждены признать, что своим искусством я превосхожу тебя!

Арджуна словно немного растерялся, вероятно, он не привык, чтобы ему осмеливались перечить. Воспользовавшись заминкой, Карна чуть поклонился царице Кунти и поспешил уйти: он не хотел начать драку с её сыновьями у неё на глазах. В его крови кипел солнечный жар гнева, и он почти бежал, замедлив шаг, только когда завернул за угол и едва не сшиб с ног слугу.

– Царь? – испуганно отшатнулся тот. – Принц Дурьодхана велел найти вас.

Глубоко вдохнув несколько раз, Карна всё же смог смирить бешенство и кивнул.

– Пожа... Покажи мне дорогу.

Слуга поклонился и зашагал вперёд, Карна двинулся за ним, старательно изгоняя прочь образ Арджуны и его братьев. Не сейчас, твердил он себе. Их состязание состоится не сейчас. Но обязательно состоится.

***

Кунти рванулась вслед Карне, но остановилась, бессильно уронив руки. Арджуна тут же обнял её и повёл по коридору. Бхима гневно рыкнул и поддел кончиком туфли лежавший лотос, однако потом поднял его и тяжело зашагал за матерью. Юдхиштхира, всё ещё перебирая в уме только что состоявшийся разговор, двинулся следом, а младшие – за ним.

На пороге покоев их встретила бледная Приямвада, Юдхиштхира про себя с облегчением отметил, что она всё же здесь и в порядке. Ему стало спокойнее от того, что их мать всё же не оставалась всё это время одна. Приямвада бросилась к Кунти.

– Царица-мать, я слышала… – она не закончила, бросив на Юдхиштхиру испуганный взгляд.

– Мой сын нашёлся, – Кунти всхлипнула. – Мой сын нашёлся, но не желает меня знать.

Сердито сверкнув глазами, Накула воскликнул:

– Как он посмел?! Как он только посмел отвергнуть маму?! Он не наш брат!

– Не говори так.

Приямвада охнула, прикрыв рот ладонью, потом подхватила Кунти под руку, и они с Арджуной вместе усадили её на кушетку.

– Какой ещё сын, царица, что?..

Кунти покачала головой.

– Я рассказала им, Приямвада.

– Зачем? Царица, я же говорила!.. – проглотив конец фразы, она быстро оглянулась на Юдхиштхиру и тут же снова повернулась к Кунти.

Значит, Приямвада знала, подумал Юдхиштхира. Знал ли кто-нибудь ещё? Могла ли она рассказать кому-то? Приямвада находилась при Кунти ещё до того, как та вышла замуж, и никогда не давала повода в себе сомневаться. Но порой люди проговариваются случайно или не понимают, что выдали себя. Позже следовало поговорить с Приямвадой. Но не сейчас.

– Пожалуйста, проследи, чтобы никто не вошёл, – попросил её Юдхиштхира.

Приямвада окинула их взглядом с лёгкой настороженностью, помедлила.

– Пожалуйста, – повторила Кунти, и Приямвада, коротко сжав её руки, скользнула к выходу.

Кунти сидела, тихо всхлипывая. Арджуна устроился рядом, положив голову матери на плечо, Бхима опустился с другой стороны и уронил ей на колени измятый лотос. Она взяла цветок в ладонь, словно в драгоценную чашу.

– Он мой сын. И я бросила его. Только справедливо, что...

Накула опустился на пол, прижавшись щекой к материнскому колену, и фыркнул на лотос.

– Нет ничего справедливого в том, что наша мама должна плакать по его вине!

– Нет ничего более недостойного для сына, чем заставить свою мать плакать, – согласился Арджуна, вытирая слёзы с её щёк. Его собственные глаза тоже блестели влагой.

Юдхиштхира промолчал, опускаясь на циновку. Несмотря на то, что и его сердце ныло при виде неприкрытого горя Кунти, в душе он согласился с её словами. Увы, но справедливое воздаяние порой безжалостно, а боль его матери была итогом её собственной ошибки. Однако в нём никогда не нашлось бы достаточно жестокости, чтобы сказать об этом вслух.

– Анга-радж Карна не знает о том, кто он. Поэтому его можно простить... но только поэтому!

Сахадева сел рядом с Накулой и взглянул на Юдхиштхиру, ища поддержки. Ещё со вчерашнего дня его одолевало тяжелое предчувствие, и теперь он пытался успокоить разум и взглянуть на ситуацию как можно более непредвзято, но справиться с возмущением было непросто. Юдхиштхира ободряюще кивнул ему.

– Так давайте расскажем этому... брату, что он наш брат, – буркнул Бхима. – Мама, хочешь, я принесу его и брошу у твоих ног, как новый ковёр? Это будет просто, или я не Бхимасена!

Накула снова фыркнул.

– Братец Бхима, видно, не заметил, что здесь и так полно ковров, ступить некуда.

– Накула!

Бхима тряхнул брата за удобно подставленный загривок. По губам Кунти пробежала слабая улыбка, будто одинокий солнечный луч пробил тучи в пасмурный день.

– Спасибо, мой сильный и щедрый сын. Но даже твои могучие руки не смогут выжать любовь из чужого сердца, как сок из спелого манго.

Кунти опустила голову и посмотрела на лотос, который всё ещё сжимала в руках.

– И даже перед тем, как выжимать сок из манго, надо дождаться, чтобы плод созрел, – задумчиво добавил Арджуна.

Тяжело вздохнув, Кунти прошептала:

– Что же делать? Что мне делать теперь?

Все посмотрели на Юдхиштхиру, а у него всё ещё не было подходящего ответа.

Появление Карны всё ещё смущало его, он так и не смог решить, было ли оно подстроено. После того, как Кунти призналась им в своей ошибке, вопросов стало лишь больше, и Юдхиштхира растерялся. Слишком большая часть картины оставалась в тени, и он чувствовал, что не может оценить ситуацию верно. Он слишком многого не знал. Но принять решение было необходимо.

Добрался ли Дурьодхана до их тайны? И если да – то почему молчал? По древнему закону добрачный сын их матери от бога считался таким же сыном Панду, как они сами, был принцем и был старше всех их. Однако новые традиции не одобряли подобного, и было очень легко обвинить Кунти в распутстве, тем самым испортив репутации им самим и закрыв дорогу к трону для Юдхиштхиры.

Знал ли о своём происхождении сам Карна, и если да, жаждал ли он мести? Его поведение и слова толковались двояко. Юдхиштхира словно заново ощутил на своём лице прикосновение раскалённого взгляда. В глазах его брата пылал огонь полуденной пустыни, не прикрытый ничем.

Или всё было лишь цепью невероятных совпадений, когда все они шли с завязанными глазами, слепо натыкаясь друг на друга?

Или же их вело провидение, и теперь им предстояло выдержать испытание?

Юдхиштхира вздохнул про себя. Он не любил делать поспешных выводов и предпринимать шаги, не зная, куда ступает.

– Мы можем забыть о нём. Нас столько лет было пятеро, и ещё один брат... на руке пять пальцев, а не шесть! И он сам объявил нас своими врагами!

Кунти вздрогнула, и Арджуна несильно пнул Накулу в бок. Тот опустил голову.

– Было бы ложью попытаться сделать вид, что мы ничего не знаем. А ложь не приносит добра, – медленно произнёс Юдхиштхира, и Кунти согласно кивнула. Что ж, кому, как ней ей, было понимать справедливость его слов. Он продолжил: – Однако неразумно нырять в озеро, не убедившись, что под водой не плавают крокодилы, и не прощупав дно. Анга-радж Карна обещал свою верность Дурьодхане, а если мы признаем его старшим братом, мы будем вынуждены служить ему. Я не знаю Карну, но я не желаю оказаться под рукой Дурьодханы.

– Да я скорее сверну ему шею! – прорычал Бхима.

Юдхиштхира чуть улыбнулся, несмотря на полную беззаконность этой угрозы.

– Поэтому я думаю, что сначала нам нужно познакомиться с Анга-раджем Карной ближе. Может, любовь и нельзя выжать, как сок манго, но её можно вырастить, как дерево из посаженного семечка. Мама, я прошу твоего позволения ещё некоторое время не раскрывать секрет. Речь идёт о твоём сыне, мы не можем требовать от тебя молчать, но я прошу. К добру или худу, но наш отец и твой муж не был простым колесничим, а значит, нам нельзя забывать о долге и политике.

Некоторое время Кунти молчала. Юдхиштхире было больно смотреть ей в лицо, и если бы он мог, он бы избавил её от этой ноши. Но он не мог. Никто из них не мог.

– Хорошо, сын. Мы расскажем Карне правду, когда ты решишь, что настало время.

– Спасибо, мама.

Будь на то воля Юдхиштхиры, он бы предпочёл избавиться от груза этого решения, но отец не учил его перекладывать свои обязанности на чужие плечи.

***

Всё было неправильно. Карна ощущал это всей душой и даже телом, загривком, спиной, кончиками пальцев. Всё было неправильно, хотя он и не знал, что именно «всё».

Когда все принцы скрылись в зале совета, Карна поспешил удалиться.

– Анга-радж, разве ты не собираешься ждать нашего друга и наследного принца у дверей? – спросил его Ашваттхама, и Карна согласно кивнул, но всё равно ушёл.

Он обязан был ждать Дурьодхану, но только не рядом с Ашваттхамой. По какой-то причине рядом с ним Карна чувствовал себя так, словно с головы до ног вывалялся в навозе. Ему было гадко и хотелось глотнуть свежего воздуха.

Почему? Враги оскорбляют врагов, и только справедливо то, что надменный принц Арджуна пережил лишь малую каплю унижения, которая доставалась другим по его вине. Разве нет?

Нет.

Отойдя на соседнюю галерею, Карна остановился, прислонившись к колонне и бездумно уставившись в дворцовый сад. Чистая зелень, переливы фонтанов и запах спеющих манго должны были радовать дух, но его сердце осталось глухо, а разум снова и снова возвращался к недавним событиям.

Когда вчера Дурьодхана утешал Карну и говорил, что Арджуна получил то, что заслужил, его слова звучали справедливо. Когда сегодня Карна стоял рядом с Дурьодханой, почти ощущая его плечо своим, он чувствовал себя в своём праве, он чувствовал себя сильным и значительным, тем, кого невозможно не заметить.

Но принц Арджуна просто отвёл взгляд и как раньше повернулся к нему спиной, словно не было никакого унижения, словно сын колесничего и теперь не мог даже коснуться его. И Дурьодхана тоже ушёл, а Карна остался и будто вдруг нашёл себя в одиночестве посреди разгромленного дома, как очнувшийся от хмеля пьяница, больной, опустошённый и без малейшего понимая, откуда появились груды мусора, куда их деть и где взять целые горшки вместо разбитых. На ум Карне сам собой пришёл старик Вишал, который жил в конце их улицы, любил выпить пару лишних кувшинов вина, впасть в буйство, а, протрезвев, слёзно причитать и просить прощения у жены. В глубине души Карна презирал его, а сейчас сам вдруг словно превратился в Вишала, только без кувшинов, без жены и вообще без чего бы то ни было общего с ним.

Карна гневно стиснул кулак. Почему? Почему всё было неправильно?! Что он делал не так?

А ведь отец говорил, пришла к нему предательская мысль, и он стиснул зубы так, что они заныли.

Невозможно было признать правоту отца, Карна отказывался это сделать. Он имел право взять в руки лук и право на то, чтобы все его увидели!

Но отец предупреждал, и не прошло двух дней, как его слова начали сбываться.

Не больше двух дней, слишком мало, чтобы действительно о чём-то судить, пытался убедить себя Карна.

– Анга-радж!

Он резко повернулся и закаменел. Перед ним снова стояли принцы Пандавы, все пятеро, а он был один и не знал, что делать. Вызовут ли его на поединок, просто оскорбят в отместку за унижение Арджуны или пройдут, будто мимо сломанного колеса, не стоящего внимания? Карна не смог бы выбрать, что хуже.

Он вскинул подбородок, развёл плечи, как всегда, когда ему приходилось выступать в одиночку против толпы разозлённых кшатриев, их наставников или кого угодно ещё, и посмотрел Арджуне в лицо. Тот встретил взгляд, и вновь не удавалось понять, что отражается в его взгляде. Арджуна не отводил глаза, но ни гнева, ни вызова в этом не было, а что было Карна не знал.

– Если ты считаешь Дурьодхану своим другом, то, наверное, захочешь утешить его, ведь он не получил сегодня корону, как желал, – спокойно сказал старший, Юдхиштхира.

Ох. Слова ударили под дых не хуже кулака. Дурьодхана так сильно желал корону, и Карна понимал эту жажду, желание отвоевать то, что принадлежит по праву, но в чём отказывают. Он мрачно уставился на Юдхиштхиру, ища на его лице выражение торжества.

– Ему отказали из-за вас? И теперь ты – наследный принц?

Но Юдхиштхира оставался спокоен, в нём не было радости или удовлетворения.

– Нет, Анга-радж, Дурьодхана не получил корону из-за себя. Он ведь не выиграл в состязаниях, и лишь твоё вмешательство спасло его от того, чтобы проигрыш стало невозможно отрицать.

Неужели его вмешательство стало помехой принцу Дурьодхане?! Теперь его враги говорили, что он спасён сыном колесничего и наверняка представляли это, как унижение. А наследный принц не должен быть унижен никем. Карна тяжело шагнул вплотную к ним.

– Тогда сразись со мной, принц Арджуна. Сразись, и я докажу, что принц Дурьодхана и его люди не проигрывают вам.

Завистники наверняка продолжат болтать, что Дурьодхана прячется за чужой спиной, но когда Арджуна проиграет, уже никто не сможет сказать, что за спиной жалкого сына колесничего. Когда Арджуна проиграет, тоска Дурьодханы окажется хоть немного утолена, а Карна наконец докажет, что способен не только на пустые слова.

Но Арджуна покачал головой.

– Нет, Анга-радж.

Отказ ошпарил его как кипяток, Карна задрожал от бешенства, разом смывшего любую вину, и злая насмешка уже выросла на его языке, словно колючки на кактусе.

– Если бы ты попросил до вчерашнего вечера, я бы согласился, – продолжил Арджуна, и Карна подавился не прозвучавшими словами. – Поединок с тобой стал бы удовольствием. Но я хочу держать в руках лук, а не кувшин для омовения ног, а если я отвечу на твой вызов, ты вновь скажешь, что принц Хастинапура оскорбил царя Анга.

Карна отшатнулся.

– Один раз моя мать уже плакала из-за моей несдержанности, и не собираюсь повторять эту ошибку Анградж. Плох тот сын, который ранит сердце своей матери. Поэтому я не отвечу на твой вызов.

Плакать? Царица Кунти плакала?

Вечером Карна не смотрел в её сторону, он не мог видеть её тогда. Но, конечно, она плакала. Любая мать будет плакать, когда причиняют боль её ребёнку, неважно, заслуженно или нет. Его собственная мать пролила немало слёз из-за него и насмешек, которыми его осыпали. Карна вдруг понял, что сейчас Радха, верно, тоже плачет, ведь слуги наверняка болтали о ссоре на празднике и вряд ли отзывались о нём хорошо.

– Я не...

Он остановился, не зная, что сказать. Он согласился бы извиниться, признав, что повёл себя недостойно, но не мог, потому что это унизило бы принца Дурьодхану и стало бы осуждением друга за глаза. Это было бы низко.

Юдхиштхира покачал головой.

– Не стоит так расстраиваться, Анга-радж. Даже если бы Арджуна согласился на поединок, это ничего бы не изменило. Наставник Дрона потребовал от нас выкуп за обучение. Никто не будет объявлен наследником, пока мы не выплатим его. Нам предстоит война, и у всех ещё появится возможность проявить себя.

У всех. Значит, и у Дурьодханы. И он обязательно воспользуется шансом, он выиграет войну, особенно если Карна встанет перед ним живым доспехом, защищая от меча и от стрелы. Никакое человеческое оружие не сможет пробить броню, подаренную самим Сурьей-дэвом, а значит, Дурьодхана победит. Карна облегчённо выдохнул и едва не улыбнулся Юдхиштхире, лишь в последний миг вспомнив, что тот – враг, который станет оспаривать первенство Дурьодханы.

Улыбка умерла, не родившись.

– До встречи, Анга-радж, – сказал Юдхиштхира.

Пандавы прошли мимо, а Карна остался стоять, медленно осознавая, что Дурьодхана страшно ошибся, что они с Дурьодханой страшно ошиблись, что унижение принца Арджуны было ненужным и только лишило их возможности решить всё честно.

Ему следовало сказать об этом Дурьодхане, и как можно скорее.

Но когда Карна нашёл Дурьодхану, тот был в ярости.

– Где ты был?! – прорычал он, мечась туда-сюда, словно тигр по тесной клетке.

– Я хотел вызвать принца Арджуну на поединок. Но он отказал мне, – признался Карна, однако не решился пересказать остальную часть беседы.

Ашваттхама и Духшасана захохотали.

– Я всегда знал, что он на самом деле трус.

Дурьодхана остановился, и свирепость на его лице уступила место ухмылке.

– Воистину. Арджуна, видно, испугался тебя, друг Карна. Что же, он прав, потому что с твоей помощью я выиграю эту глупую войну, затеянную Дроной, я стану принцем, а Пандавы... Им, так и быть, я брошу пару объедков со стола, если они как следует попросят.

Карна промолчал. Ашваттхама не понимал, о чём говорит, а Дурьодхана был просто слишком разочарован. Когда он это переживёт, окажется можно сказать ему, что он ошибается. Но не сейчас.

Не сейчас.

***

– А он не так ядовит, когда поблизости нет Дурьодханы, – хмыкнул Бхима, когда они отошли достаточно далеко.

Накула усмехнулся.

– Видно, в Дурьодхане столько яда, что выливается наружу и пропитывает тех, кто возле него. Я и раньше знал, что рядом с ним лучше не стоять, а теперь точно даже близко не подойду.

Арджуна промолчал, Юдхиштхира тоже счёл лучшим отложить разговор до более подходящего места. Дворцовые коридоры, в которых звуки расходились порой самым причудливым образом, никогда не располагали к обсуждению щекотливых тем.

Сначала они встретились с матерью и успокоили её, как могли, обещав, что всё будет хорошо, ведь после обучения у наставника Дроны не вернуться с войны они не могут. О новых стычках с Анга-раджем безо всякого сговора ни один из них не проронил ни слова. Потом их закрутили рутинные хлопоты: подготовка приказов, заботы о доспехах, оружии и фураже. Юдхиштхиру, как старшего, назначили сенапати, поэтому основные заботы легли на его плечи. И хотя Дурьодхана с братьями собирались с демонстративной самостоятельностью, дел нашлось предостаточно.

Во всей этой суете об Анга-радже Юдхиштхира не то, чтобы забыл – он просто отложил эти мысли на более подходящее время. Однако вечером, когда мать уже спала и они впятером тоже готовились отдыхать, Арджуна присел на кровать Юдхиштхиры.

– Почему он так меня ненавидит?

Признаться, уставшему за день Юдхиштхире понадобилась пара мгновений, чтобы осознать смысл этого вопроса.

– Брат...

Арджуна выглядел расстроенным, и это разбивало Юдхиштхире сердце. Редко когда случалось, чтобы их сияющий, сильный и великодушный Арджуна сам нуждался в поддержке, и в такие моменты они вчетвером готовы были встать против всего мира, лишь бы отомстить за его обиду.

Впрочем, Арджуна не нуждался в том, чтобы за него мстили, ему нужно было совсем другое – утешение и понимание, за что его наказывают. Увы, на этот раз у Юдхиштхиры не было готовых ответов.

– Брат Арджуна... – Накула неслышно перекатился по полу от своей кровати, сел рядом, зарывшись лицом в колени Арджуне.

Позади Юдхиштхира не услышал – ощутил тяжесть Бхимы. Последним подошёл Сахадева и тоже опустился на пол.

– Почему он так меня ненавидит? – повторил Арджуна немного обиженно.

Юдхиштхира с самого детства помнил эту его растерянность, ещё с тех пор, когда он приносил домой найденные сокровища – речные цветные камушки, ящериц и холодных лягушек – и не мог понять, почему матушка Мадри недовольна. Когда они только прибыли в Хастинапур, Арджуна тоже был обижен на то, что двоюродные братья их не любят. Его сердце, открытое всему миру, не понимало чужую беспричинную злобу. Но тогда Юдхиштхира сразу смог объяснить Арджуне, что дело не в них, а в запутанных правах наследования. Сейчас же он сам оставался в недоумении.

Накула потёрся щекой о колено брата.

– Он просто завидует. Ты младше их с Дурьодханой, но лучше обоих, вот они и бесятся!

В голосе Накулы слышалось эхо бессильной горечи и возмущения, которые они все испытали, когда Арджуну столь несправедливо унизили.

– Не говори так, – возразил Арджуна. – Наверно, я и в самом деле его задел и даже не заметил, потому теперь он так жаждет уязвить меня.

– Если он действительно этого жаждет, – осторожно вставил Юдхиштхира.

– О чём ты говоришь?

Юдхиштхира задумался, подбирая ответ.

В тот вечер он не нашёл сил видеть склонённую голову Арджуны, поэтому смотрел в лицо Карны, ловя мельчайшее выражение. Юдхиштхира ожидал прочесть на нём торжество и удовлетворение, но их не было. Карна сидел закаменевший, как будто это его заставили омывать чужие ноги, а не наоборот.

Но если он добивался не унижения Арджуны, тогда чего? На что он рассчитывал, нанося оскорбление, которое в любых других обстоятельствах закончилось бы пролитой кровью?

Возможно, подумал Юдхиштхира, как раз крови? Стычку остановило появление Дхритараштры и Шакуни, и именно Шакуни сделал ситуацию политической, мгновенно ослабив позицию Пандавов и укрепив положение Дурьодханы. Анга-радж как будто не обрадовался этому, пускай и не возразил. С самого начала он пытался прежде всего вызвать Арджуну на поединок, и только когда рядом с ним находился Дурьодхана, появлялись насмешки и оскорбления.

Желал ли Карна смерти Арджуны? Если это так, то он, скорее всего, не знает о своём происхождении, иначе испугался бы греха братоубийства.

– Когда пёс прибивается к волчьей стае, то учится выть. Я сомневаюсь, хотел ли Анга-радж унизить тебя, Арджуна, или это желание Дурьодханы, которому он потакал, – после долгой паузы сказал Юдхиштхира.

– Ему не с руки спорить с Дурьодханой сейчас. Он может потерять всё, – заметил Сахадева, а Накула пренебрежительно хмыкнул:

– Как сказал брат Арджуна, слабые хищники прибиваются к сильным, чтобы подбирать за ними… правда, я так и не понял, кого он назвал сильным.

– Уж не Дурьодхану, – слабо усмехнулся Арджуна, но его улыбка тут же погасла. – Даже если Анга-радж не жаждет моего унижения, он ненавидит меня. Я знаю, потому что сражался с ним и видел его глаза в тот миг, когда он пускал свои стрелы. Мне страшно думать, что я действительно мог совершить поступок, вызвавший такую ненависть, и даже не осознать этого. Сколько ещё людей я мог обидеть, не подозревая о том? Что, если я действительно должен просить прощения, за… не знаю… когда мы были детьми, то порой шутили над слугами, может я оскорбил его отца или мать, и…

«Хватит, – хотелось оборвать его Юдхиштхире. – Прекрати. Это нелепо».

Арджуна не заслуживал ненависти. Ничьей.

Бхима ухватил Арджуну за плечи и опрокинул его на спину, навис, прижавшись лбом ко лбу.

– Ты такой почтительный младший брат, что я готов заплакать от умиления. Но раз уж ты решил заняться покаянием, может, извинишься передо мной за те ладду, которые украл у меня в десять лет, оставив голодным? Большие сладкие ладду, из-за которых я рыдал целых пять ударов сердца!

Арджуна резко со всхлипом вздохнул и засмеялся.

– Хорошо, Бхима, я готов покаяться перед тобой. И обещаю, что все дни до нашего отъезда ты каждое утро будешь находить ладду рядом с подушкой.

– Вот это дело!

– Почему ты решил, что причина в тебе? – спросил Сахадева. – Когда мы приехали сюда, Дурьодхана и его братья ненавидели нас просто так, из-за того, что мы соперники за трон.

Если бы речь шла о троне или наследстве, Карна ненавидел бы всех, как и Дурьодхана, мысленно поправил Юдхиштхира. Или ненавидел бы его самого, Юдхиштхиру, невольно присвоившего право старшинства. Однако Карну волновал один Арджуна, поэтому речь, скорее всего, шла не о наследовании.

Сам Карна говорил про звание лучшего лучника Хастинапура, но Юдхиштхира не понимал, какая в этом может быть ценность, особенно для человека низкой касты. Одержав победу над Арджуной, Карна, сын колесничего Адирадхи не получил бы ничего – ни награды, ни денег, ни даже уважения, его невзлюбили бы и воины, которых бы он опозорил, и слуги, на которых он мог навлечь гнев вышестоящих. Возможно, он принёс какой-то обет?

– Мне легче думать, что дело во мне, чем в том, что наш родной брат, рождённый нашей матерью от щедрого Сурьи-дэва, так же надменен, зол и завистлив, как Дурьодхана. Сахадева, скажи, а что ты чувствуешь о нём?

– От него будет много неприятностей.

Бхима засмеялся, а Накула фыркнул:

– Вот это я уже понял и без пророческого дара.

Юдхиштхира про себя согласился. То, что Карна поддержал Дурьодхану… или Дурьодхана поддержал Карну?.. В любом случае это сулило им только неприятности, как и всё, что исходило от Дурьодханы.

– Не надо делать поспешных выводов, Арджуна, – как можно мягче сказал Юдхиштхира вслух. – Излишне торопливый бегун рискует подвернуть ногу. Могут быть обстоятельства, о которых мы не знаем. Карну могли обмануть. Дурьодхана вряд ли упустил случай оклеветать тебя, если они успели познакомиться до состязаний.

 – У них не было времени познакомиться раньше, мы прибыли к самому началу.

Однако возражение Арджуны прозвучало не очень уверенно. Юдхиштхира потянулся и потрепал его по волосам.

– Мы всё выясним. И тогда решим, как быть. А сейчас нужно отдохнуть: нас ждёт война и подготовка к ней.

– И не забудь про ладду! – проворчал Бхима, когда они разошлись по постелям.

Братья уснули быстро, а Юдхиштхира продолжал лежать с закрытыми глазами и думать под их мерное дыхание. Прошедшие два дня только запутали ситуацию, и если раньше он готов был рискнуть поговорить с Анга-раджем Карной откровенно, теперь это стало совершенно невозможно. Неважно, был ли это заговор Дурьодханы или совпадение, после всей проявленной враждебности Юдхиштхира не имел права отдавать братьев и мать в руки их найденного брата, под власть его старшинства. Теперь он точно знал, что сначала обязан прояснить ситуацию до конца.

Но прояснить что-либо без откровенного разговора было трудно. Юдхиштхира тихо перевернулся на бок. Он не умел врать, ложь была ненавистна ему, вкус неправды казался отвратительней протухшей рыбы. Перспектива окольными путями выведывать чужие планы, скрывая свои истинные мотивы, вызывала у Юдхиштхиры неприязнь. Да и вряд ли бы ему это удалось.

Оставалось наблюдать и делать выводы. На войне Карна наверняка проявит себя. Если, конечно, он будет участвовать в этой войне.

От новой мысли Юдхиштхира даже перевернулся обратно на спину. Будет ли Карна участвовать в войне? С первого взгляда это представлялось несомненным: Дурьодхана не откажется от сильного союзника в то время, когда должен доказать своё полное превосходство. Однако война затеяна наставником Дроной и считается платой за обучение, а Дрона отказался принять Карну. Посмотрит ли он сквозь пальцы на то, что Дурьодхана возьмёт на помощь отвергнутого ученика? Дрона никогда не считал успехи Дурьодханы выдающимися и не упускал случая это подчеркнуть. Он может воспротивиться.

Поразмыслив ещё немного, Юдхиштхира решил, что это было бы не очень удобно. Присутствие Анга-раджа, пусть даже на стороне Кауравов, было выгодно всему войску, а самим Пандавам давало возможность узнать больше о нём и о его отношениях с Дурьодханой. Однако если Анга-раджа оставят в Хастинапуре… Что он может сделать, оставшись в Хастинапуре? Человек из низкой касты, вдруг ставший царём, человек, который вряд ли вообще представлял, что такое быть царём?

«Возможно, следует поговорить с Дроной. И с дядей Видурой», – подумал Юдхиштхира и с этой мыслью всё же уснул.

Когда его дыхание стало ровным, на соседней постели наконец-то позволил себе задремать Бхима.

***

Когда топот копыт начал затихать, Карна развернулся и промчался вверх по лестнице, во дворец. Краем глаза он уловил, что царица Кунти двинулась к нему, но это заставило его лишь ускорить шаг. Карне казалось, что у него на лбу вместо тилаки горит позорное клеймо, которое видно всем.

Я сомневаюсь в его искусстве лучника...

Слова Дроны летели над ним подобно стервятнику, который следует за умирающим зверем.

Я не знаю, кто его обучал...

Бхагаван Парашурама обучал меня, мог бы сказать Карна, но одновременно не мог, потому что тогда пришлось бы признаться в обмане, и этот позор он не смыл бы никогда.

Я сомневаюсь в его искусстве лучника...

Иногда Карна думал, что при рождении получил проклятье, обрекающее людей отказываться видеть его даже при взгляде на него в упор. В тот момент он был как никогда близок, чтобы уверовать в это проклятье окончательно.

Карна скрылся в отведённых ему покоях. Он отослал слуг, во взглядах которых ловил насмешливое любопытство, и ходил по комнате из угла в угол.

Его тело желало действия, любого, лишь бы выкинуть вовне скручивающее мышцы напряжение. Его дух и сердце желали боя – с Арджуной, с Дроной, с каждым из прославленных бойцов, чтобы каждого он мог победить и доказать своё превосходство. Но война ждала далеко, а даже выйти из своих покоев Карна не решался. Если бы он вышел, ему пришлось бы вновь видеть слуг и придворных, говорить с ними, а они уже все наверняка знали, что его не взяли в бой, потому что сочли слишком бесполезным. Сейчас Карна не вынес бы чужой насмешки или, того хуже, жалости.

Большая комната казалась ему безжалостно тесной, узорные дорогие светильники и статуи постоянно попадались под руку или ногу и мешали. Карна хотел бы сломать их и вышвырнуть прочь, но его останавливало только знание о том, что нельзя портить чужое добро.

Через какое-то время в комнату заглянул слуга, не поднимавший глаз от пола.

– Министр Видура просит принять его, царь.

Карна остановился. Что министру Видуре могло понадобиться? Возможно, царь Дхритараштра решил, что раз уж Карна не может помочь его сыну на поле боя, то и корону он не заслуживает, а значит, следует забрать её обратно? Жалеть об её тяжести Карна бы не стал, но его сердце сдавил гнев от того, что ему снова придётся принять чужое презрение.

– Пусть войдёт.

В любом случае, прятаться от Видуры Карна не собирался.

Видура вошёл, они обменялись приветствиями, и Карна впился в него взглядом. Он напоминал Карне брахмана, с которым как-то довелось разделить дорогу в Панчале. Брахман был строгим, но добрым человеком, и никогда не отказывал в помощи, если его просили. Карна сомневался, что, несмотря на некоторую схожесть, министр Видура проявил бы такое же великодушие.

Он постарался взять себя в руки. В любом случае, ему стоило проявить максимальную вежливость перед человеком, чей возраст, сан и мудрость были выше его собственных.

– Что от меня нужно главному министру? – спросил Карна, когда молчание несколько затянулось.

Ему показалось, что Видура словно старается справиться с неловкостью, хотя было странно думать, что министр может испытывать неловкость перед сыном колесничего, пусть даже водрузившего корону себе на голову.

– Не сочти за оскорбление, Анга-радж, но я обязан спросить, – начал Видура, заставив Карну внутренне сжаться, готовясь к грядущему удару. – Знаешь ли ты шастры и ритуалы, которые должен проводить любой царь?

– Я знаю закон!.. – Карна осёкся и сглотнул. – То, чему меня учили отец и мать.

– Боюсь, этого недостаточно, Анга-радж.

Карна промолчал. Этого было очевидно недостаточно, и ему хотелось закричать на Видуру, потому что его отец и мать не были виноваты в том, что дали ему не больше, чем имели сами. Он не был виноват в своём незнании, ведь именно закон Хастинапура закрыл для него возможность получить больше. И он не просил себе корону, он не претендовал на место, которое не имел права занимать!

Видура внимательно смотрел на него. Кое-как взяв себя в руки, Карна ровно сказал:

– Не моя вина, что в Хастинапуре высокое знание недоступно всем.

– Я не собирался в чём-то обвинять тебя, Анга-радж. Но я обязан предложить тебе изучить то, чего ты не знаешь. Даже потребовать этого. Анга теперь – союзник Хастинапура, мы озабочены положением царства.

Озабочены тем, что на троне сидит выскочка, неспособный ни на что.

Карне хотелось прогнать Видуру, но он не решался грубить старшему, кроме того, невозможно было отрицать, что тот прав. И Карна сам хотел разобраться в том, как быть царём, раз ему пришлось взять на себя царские обязанности. Но началась война, и всем стало не до того, и он так увлёкся возможностью проявить себя, что совсем забыл попросить принца Дурьодхану дать ему несколько уроков.

А сейчас принц Дурьодхана отправился в сражение, и Карне было просто не к кому обратиться.

– Так ты принимаешь моё предложение? – спросил Видура.

– Какое предложение?

Карна почувствовал себя глупо, потому что совершенно точно не слышал никаких предложений, и теперь гадал, то ли пропустил часть слов, то ли просто чего-то не понял.

– Моё предложение обучить тебя шастрам и царским обрядам, – сдержанности Видуры можно было только позавидовать.

– Главный министр Хастинапура желает учить меня? – переспросил Карна, чувствуя себя ещё глупее.

Видура не мог хотеть учить его. Видура, как и все в этом дворце, кроме принца Дурьодханы и его друзей, считали, что Карне не место здесь. Это было очевидно, кроме того, Видура наверняка осуждал его за вражду с принцами Пандавами, которых, по словам Дурьодханы, незаслуженно любил.

– Желая того или нет, мы с вами обязаны это сделать, Анга-радж, – сухо сказал Видура, отводя глаза. – Ты согласен?

Карна коротко кивнул, чувствуя некоторое успокоение. Что же, министр Видура действительно не желал его учить, однако следовал своему долгу, и это вызывало уважение.

– Я буду благодарен за оказанную честь.

И помимо всего остального, это избавляло Карну от необходимости просить Дурьодхану о ещё одном одолжении. Дурьодхана не отказал бы, однако, сколько же можно жить лишь его милостью? Карне хотелось показать другу, что он способен справиться сам, что он не так беспомощен, как утверждал наставник Дрона и множество других людей.

На лице Видуры отразилось несомненное облегчение.

– Тогда мы можем начать.

Это оказалось труднее, чем Карна ожидал. Сами тексты не стали для него сложностью, у него всегда была хорошая память, и строчки законов укладывались в ней, как детали колесниц на склад – ровными рядами, каждая на своё место. Но слишком часто Карна не понимал то, что заучивал, а чаще всего – почему?

Почему именно так, а не иначе?

Кто придумал все эти правила и для чего?

Часть из них была очевидна и не требовала пояснений, но другая часть...

– Почему? – спрашивал он.

После первых вопросов во взгляде Видуры появилась явная растерянность, скоро сменившаяся откровенной тоской. Карна не хотел мучить этого человека, который старался держаться с ним очень вежливо и даже почтительно, несмотря на то, что это Карна должен был проявлять почтение к нему. Но не спрашивать он не мог.

Почему разное наказание для разных каст за одно и то же деяние?

Почему при этом одно и то же деяние, но вызванное разными причинами, судят одинаково?

Почему одни платят деньгами, а другие жизнью?

Почему одинаково платят рукой за кошель, полный золота, и за краюху хлеба, необходимую, чтобы спасти голодных детей?

И, главное: почему одним можно, а другим нет?

Если закон нужен для того, чтобы поддерживать справедливость, почему он несправедлив?

– Такова традиция, – говорил Видура, но Карна не мог принять этот ответ.

– Если будет разрушена традиция, то воцарится беззаконие, – говорил Видура, но Карна не понимал, каким образом его стрелы и лук могут открыть ворота воровству, убийству и насилию над женщинами.

Видура, не способный объяснить, лишь мучительно вздыхал и смотрел так, словно Карна тянул у него изо рта больной зуб.

На пятый день во время очередного... нет, не спора, Карна не спорил и не доказывал, что закон неправилен. Во время очередной беседы к ним зашёл сам великий Бхишма. Карна замер, разом почувствовав себя непослушным мальчишкой, которого вот-вот выгонят вон. На него нахлынули воспоминания об упрёках отца, вновь и вновь повторявшего, что нельзя пытаться привлечь внимание самого великого Бхишмы и отвлекать того от важных дел. И воспоминания о состязании двенадцать лет назад, когда его выстрел, отличный выстрел, на который никто больше не оказался способен, просто... не заметили. Обида и трепет сжали его сердце, заставив опустить голову и молчать.

– Я слышал, ты учишь Анга-раджа, Видура. Всё идёт хорошо? – спросил великий Бхишма, и Карна макушкой ощущал его тяжёлый взгляд.

– Да, дядя. ...Не совсем. Анга-радж спрашивает, почему в Хастинапуре действует именно такой закон. Снова.

– Потому что такова традиция.

Карна сжал зубы.

– Как я и говорю, – голос Видуры зазвучал так, словно с того сняли тяжёлую ношу. – Видишь, Анга-радж, даже великий Бхишма подтверждает мои слова.

Карна медленно поднял голову, ощущая знакомое пламя, которое разгоралась у него в груди и на лбу и растекалось по всему телу вместе с кровью.

– Великий Бхишма неправ.

Он посмотрел в глаза великого Бхишмы и сказал это. Они были тёмными, эти глаза, и в них словно собралось всё небо, ночное, сумрачное, предгрозовое, с раскатами громов и молний, и яростью солнца, и бешенством ураганов в глубине. Карна поднялся, не опуская взгляда, и сделал то, что хотел ещё много лет назад: прокатив слова по языку, словно сладкую патоку с мёдом, он повторил:

– Великий Бхишма неправ. Своему отцу я поклялся доказать это, и я докажу, даже если мне придётся заплатить жизнью. Великий Бхишма неправ, и я готов ответить за свои слова с моим луком в руках.

Огонь всё сильнее горел в его жилах, Карне казалось, что он стоит на пылающем костре, и великий Бхишма не мог сделать вид, что этого жара нет.

Он не мог!

Он же не мог?

– Сначала ты должен выучить закон целиком, Анга-радж, – после бесконечно долгого молчания ответил великий Бхишма. – Тогда ты поймёшь его.

– Нет!

Карна отказывался это принять. От него снова отмахивались, как от назойливого насекомого в жаркий полдень! Это было нестерпимо!

Покашливание Видуры остановило Карну от непоправимой глупости, которую он наверняка сделал бы в следующий миг, сам ещё не зная, в чём она будет заключаться.

– Анга-радж, неделю назад за подобное поведение принцу Арджуне пришлось омыть тебе ноги и просить прощения, – прозвучало это весьма неприязненно, и Карна вновь ощутил стыд за ту выходку.

Однако он не собирался отступать.

– Меня не унизит то, что придётся омыть стопы самому великому Бхишме, и я готов просить прощения, если в моих словах вы слышите неблагодарность Хастинапуру или желание войны. Но я не возьму их назад, и я по-прежнему готов отстаивать их оружием. Мои слова, слова Карны, сына Адирадхи и Радхи, а не царя Анги! Великий Бхишма неправ – и был неправ, когда отверг мой выстрел, и мой дар, и изгнал меня из Хастинапура, сделав несчастным на многие годы. Я докажу это!

Случилось невозможное: великий Бхишма опустил глаза.

– Ты ничего не должен доказывать мне, Анга-радж, – неожиданно устало сказал он, стремительно развернулся и ушёл, Карна не успел его остановить.

Карна тяжело рухнул обратно на стул, у него в ушах оглушительно звенела тишина. Его кровь продолжала пылать, но некуда было излить этот огонь.

– Я думаю, на сегодня достаточно, – пробормотал Видура.

***

Возвращение оказалось радостным, несмотря на то, что вражда между ними и их братьями стала лишь глубже, а дядя Дхритараштра явно огорчился исходу войны. Зато их искренне поздравляли дед Бхишма и дядя Видура, и ждала счастливая мать. Не говоря о мелочах вроде ароматных ванн и большой горы ладду для Бхимы.

Они устроились вокруг матери, и наперебой рассказывали ей о том, как удалось победить царя Друпаду с его двойниками. Сияя от гордости, Арджуна показал им пять камней, присланных братом Кришной, и получил подзатыльник от Бхимы за то, что не рассказал раньше.

– Просто Бхима завидует тому, что тебе передаёт подарки красивая девушка, а ему нет, – со смехом заявил Накула и тоже получил свою порцию крепкой братской любви.

Всё было хорошо, пока Юдхиштхира осторожно не спросил мать:

– А что наш... ещё один брат.

Улыбка сбежала с её лица, словно скрытое тучами солнце. Все умолкли.

– Прости, сын, я не знаю. Он... Мы не говорили с вашего отъезда. Карна никого не подпускает к себе, и только с Видурой они беседовали каждый день.

Наверно, дядя внял совету Юдхиштхиры и занялся обучением царя, которого никогда не готовили принять царство.

– Если из всех людей во дворце ему по вкусу оказался только Дурьодхана, то плохой же у нашего братца вкус, – буркнул Накула, а Арджуна улыбнулся матери и обнял её.

Дальше разговор ушёл от неприятной темы, а на следующий день Юдхиштхира пришёл к Видуре.

Дядя встретил его радушно, поздравил ещё раз и усадил пить ароматный травяной взвар со специями с засахаренными персиками и неизменными ладду. Их беседа текла неспешно и приятно. Видура пересказал безобидные дворцовые новости, касавшиеся нескольких новых указов Дхритараштры, которые Юдхиштхира счёл весьма здравыми. Темы грядущего выбора наследника и связанных с этим волнений они не касались, за что Юдхиштхира был глубоко признателен.

Наконец, улучив подходящий момент, Юдхиштхира ненавязчиво упомянул слухи о том, что дядя учит Анга-раджа Карну управлять царством. Лицо Видуры моментально потемнело, заставив Юдхиштхиру встревожиться.

– Что-то не так, дядя?

– Нет. Нет, ничего. Всё в порядке, – ответил тот, пряча глаза.

Юдхиштхира обеспокоился сильнее. Недолгое знакомство показало ему, что Карна был способен на вызывающую дерзость, если не злобу.

– Если он чем-то оскорбил тебя...

– Нет. Нет, сынок, – поспешно перебил Видура, однако Юдхиштхиру его слова не убедили.

– Дядя, послушай, если он чем-то оскорбил тебя, расскажи, прошу. Я не смогу спать спокойно, думая о том, что невольно навёл на твою голову грозу, когда уговорил тебя взяться за это дело.

Видура тяжело вздохнул и откинулся на подушки, катая в ладонях чашку с чаем. Выглядел он усталым и расстроенным.

– Помнишь, как вы прибыли сюда, сынок? – спросил Видура после долгой паузы.

Юдхиштхира сдержанно кивнул. Их переезд из леса во дворец Хастинапура отложился в его памяти крепко – слишком резкой и яркой была перемена.

– Я тоже помню, – грустно улыбнулся Видура, глядя в чашку. – Я учил тебя тогда и не мог нарадоваться. Ты был очень умён и уже многое знал от отца, а если чего-то не знал, то без труда доходил до всего своим умом. Мне никогда больше не выпадало счастье учить кого-нибудь так же.

Юдхиштхира невольно улыбнулся приятным воспоминаниям и задумался, не означали ли все эти слова, что Анга-радж Карна оказался слишком глуп, чтобы изучать закон, но тут же укорил себя за поспешное и, что скрывать, предвзятое суждение. А Видура продолжал:

– Ты нередко задавал вопросы, которые заставляли меня задуматься, взглянуть на вещи с новой стороны. И ты всегда принимал мои ответы, сынок, даже если порой они не нравились тебе. Иногда ты возвращался и спрашивал заново, уже иначе, и мы вместе находили решение. Анга-радж Карна... Анга-радж Карна тоже задаёт вопросы, а ему я не могу ответить. – Юдхиштхира увидел, что в глазах Видуры блеснули слёзы. – Снова и снова, снова и снова. Он спрашивал меня о том, почему за разные поступки назначается одинаковое наказание, а я не мог не думать о том, как унизили Арджуну, законно, но несправедливо. Он спрашивал о том, почему нельзя отменить запрет ради особого случая, а я не мог не думать о своём брате Дхритараштре, сердце которого я разбил. – Слёзы наконец пролились и сбегали по щекам Видуры, он не вытирал их, позволяя скатываться в бороду и падать на грудь. – Я не знал, что сказать Анга-раджу Карне, сынок, а он спрашивал и спрашивал меня, так несгибаемо, так... безжалостно.

– Я сочувствую тому, что тебе пришлось пережить подобную жестокость, – сказал Юдхиштхира, желая, чтобы рядом с ними вдруг оказался Арджуна.

Однако Видура покачал головой:

– Это не была жестокость. Не осознанная жестокость, во всяком случае, я уверен. Но Анга-радж Карна не умеет отступать, и в своём стремлении он воистину безжалостен, как... как солнце, которое иссушит землю до соли, если вовремя не придёт дождь.

Юдхиштхира подумал, что это крайне подходящее сравнение, и случайно ли то, что Видура использовал именно его? И означал ли такой характер, что Анга-радж Карна пойдёт до самого конца, чтобы утолить свою ярость, пойдёт даже на заключение союза, который не принесёт ему ни чести, ни славы? Это представлялось весьма возможным.

Какое-то время они молчали. Юдхиштхира поднёс к лицу свою чашку, вдыхая приятный аромат трав и корицы. Запах чая Видуры всегда нравился ему больше вкуса, и обычно приводил его в состояние полного умиротворения. Но не сегодня. Сегодня разум Юдхиштхиры не успокаивался. Он хотел расспрашивать дальше, но не желал мучить дядю так же, как вольно или невольно делал Карна. Видура между тем немного успокоился и вытер мокрые щёки.

– Странно, что человек с подобным нравом вырос в семье колесничего. Вряд ли родители воспитывали его таким,  – всё же решился Юдхиштхира продолжить тему.

Видура вздохнул.

– Не знаю. Я не говорил с Анга-раджем Карной о его семье. Это меня не касается и, признаться, я не испытываю желания сближаться с ним.

Хотя Юдхиштхира понимающе кивнул, про себя он был несколько раздосадован. На месте Видуры сам он постарался бы узнать больше, а семья способна много поведать о человеке и прояснить, как иметь с ним дело.

– Если тебе любопытно, ты можешь расспросить деда. Отец Анга-раджа давно служит Бхишме, а сам он... Сам он поклялся доказать, что великий Бхишма неправ.

Ни краткий миг дыхание Юдхиштхиры сбилось, и он признался себе, что поражён. Амбиции Анга-раджа Карны впечатляли, и чем дальше, тем больше находилось подтверждений того, что он был способен заключить союз с Дурьодханой. Ни Дурьодхана, ни его верный наставник Шакуни никогда не испытывали к деду Бхишме почтения, которое тот заслужил долгой и верной службой Хастинапуру.

– Спасибо, дядя, – искренне поблагодарил Юдхиштхира, и больше они с Видурой не говорили об царе Анги Карне. Однако в таких обстоятельствах Юдхиштхира не мог не побеседовать с дедушкой.

Разговор с Бхишмой принёс немного ответов и новые вопросы. Рассказывать про Карну Бхишма очевидно не хотел, и Юдхиштхире показалось, что он как будто что-то скрывает или же чувствует себя виноватым. Или чувствует себя виноватым потому, что что-то скрывает.

– Но всё же, почему ты не решился сделать единственное исключение из правил, когда правила насколько очевидно не подходили ситуации? – Юдхиштхира не мог не задать этот вопрос.

В глазах деда он увидел тоску и почувствовал стыд, вспомнив слёзы Видуры.

– Тот, кто отступил от правил единожды, сделает это и дважды. Ты должен понимать это, сын. Тем более…

– Тем более – что?

Отвернувшись, великий Бхишма промолчал. Допытываться Юдхиштхира не стал, во-первых, потому что видел, насколько неприятны деду его вопросы, а во-вторых, по-прежнему не желая проявлять интерес слишком явно. Однако беспокойство его росло.

– Прошу тебя, Юдхиштхира, не враждуй с Анга-раджем, – сказал Бхишма на прощание, и Юдхиштхира услышал в его словах два несвязанных смысла.

Было ли это просто беспокойство о нём с братьями, и о том, что им придётся противостоять неуязвимому сопернику? Или же их пытались уберечь от невольного, но страшного греха? Мог ли дед знать о происхождении Карны? Приямвада клялась, что не обронила о первом сыне Кунти ни слова за все эти годы, и Юдхиштхира был склонен верить ей. Но тогда, если Бхишма всё знал, то откуда? И почему молчал? И мог ли тем же путём узнать секрет Дурьодхана или Шакуни?

Или же Бхишма ничего не скрывал, а действительно всего лишь переживал из-за того, что под давлением закона отказал в признании несомненному воинскому дару? Само по себе это должно было причинять ему немало страданий.

Время, думал Юдхиштхира, перебирая в уме все возможные варианты. Как же мало времени.

Эта загадка оказалась сложной и требовала неторопливого решения, последовательного нащупывания ключей, одного за другим. Юдхиштхира всегда любил головоломки. В детстве он проводил часы за решением задач, которые изобретал для него отец: думал, искал связи и формулировал те вопросы, ответы на которые приводили его к правильному итогу. Задать верный вопрос – половина дела.

Но сейчас у Юдхиштхиры не было времени, а на кону стояло не его личное удовольствие. Коронация приближалась, а итог войны оказался таков, что дядя Дхритараштра при всей своей слепоте не мог закрыть глаза на неудачи любимого сына. Значит, корону мог получить он, Юдхиштхира, и если так случится, Дурьодхана и Шакуни бросят на игральную доску припрятанную фишку.

Если у них есть эта фишка. Если они знают.

По-прежнему ничего не решив, Юдхиштхира с тяжёлым сердцем вернулся к братьям и пересказал им итоги бесед с Видурой и Бхишмой. Опустив, конечно, некоторые подробности вроде той, что их старший брат довёл дядю до слёз.

Его рассказ произвёл впечатление.

– Он хочет доказать, что дедушка неправ?!

Юдхиштхира кивнул. Накула присвистнул.

– Я даже не знаю, это храбро или глупо. И дедушка всегда прав!

– Или, по крайней мере, всегда права его тяжёлая рука. Даже мы с Дурьодханой с ней не спорили, к счастью для Дурьодханы и его братцев, – ухмыльнулся Бхима, согнув и разогнув собственную могучую руку.

Улыбнувшись ему, Юдхиштхира решил не заметить последних слов. Бхиме с его крутым нравом и без того приходилось трудней всех.

Арджуна удивлённо покачал головой:

– А в чём именно дедушка неправ, по мнению Анга-раджа?

– Карна, тогда ещё просто Карна, участвовал в состязаниях лучников, был колесничим. Его воин упал с колесницы, тогда Карна выстрелил сам и добыл флаг. Дедушка наградил его – за искусство колесничего, а потом велел покинуть Хастинапур, потому что у нас запрещено брать лук людям низких каст.

Арджуна чуть вздрогнул.

– Это было мягким наказанием за нарушение закона, я понимаю, почему дедушка так поступил. Но если бы так поступили со мной, наверное, я бы решил, что это… нечестно.

Юдхиштхира чуть усмехнулся.

– Карна целиком с тобой согласен. Он вернулся доказать, что дедушка неправ и даже вызвал его на поединок. Но тот отказался, конечно.

Накула снова присвистнул, а Бхима недоверчиво расхохотался.

– Дедушку? На поединок? Да он безумец! Проклятье, если нам придётся сражаться вшестером, ему достаточно будет выйти вперёд и сказать, что он вызвал на поединок великого Бхишму и остался цел. Все враги разбегутся от страха… или полягут от смеха. Брат Арджуна, плакала наша с тобой слава, – он смачно хлопнул Арджуну по плечу. – Всё, что нам останется – играть на вине для красивых девушек и есть ладду.

– Тебе, Бхима, и плакать-то особо не о чем будет.

– Накула!

Юдхиштхира с любовью смотрел, как они возятся на полу, а сам продолжал думать об Анга-радже Карне.

– Но значит ли это, что Анга-радж враждует не с Арджуной, а с дедушкой? – спросил Сахадева. – Победив Арджуну… – он нахмурился и покачал головой.

Действительно, это было не очень последовательно. Победа над Арджуной могла бы уязвить самого Арджуну или их наставника Дрону. Бхишму она расстроила бы, но не нанесла ему того урона, который, как казалось, хотел нанести Карна.

Впрочем, других способов задеть деда всё равно нашлось бы немного, ведь сражение с великим Бхишмой было безнадёжно. Удар по Арджуне, нанесённый ради того, чтобы ранить Бхишму, Юдхиштхира благородным поступком бы не назвал, но пока они и не наблюдали в Карне особенного благородства.

– Интересно, почему он вообще решил, что может быть воином, да ещё с юности. Родители рассказали ему о его происхождении? – снова задумчиво протянул Сахадева.

Очень хороший вопрос, подумал Юдхиштхира. Правильный.

Первое дело – задать правильный вопрос. А второе – получить на него ответ. И хотя самим им было не очень разумно пытаться вести задушевные беседы с приёмными родителями Карны, всегда можно было найти другую возможность.

***

Коронация наследного принца прошла и закончилась, народ праздновал, прославляя сыновей Панду. Но Карна не мог радоваться, потому что принц Дурьодхана был унижен и лишён своего наследства. И потому что вместо того, чтобы поднять оружие на обидчика принц Дурьодхана решил затаиться и нанести удар позже и, наверное, подло.

Подло.

Можешь ли ты отречься от следования дхарме ради меня?

Этот вопрос всё ещё преследовал Карну, опустошая его душу.

Ты совершаешь ошибку, принц, вот что он должен был ответить. Ты совершаешь ошибку, потому что только следование дхарме может принести благо. Плоды, полученные бесчестным путём, отравят тебя горечью. Ты совершаешь ошибку, друг, послушай, пойми...

Но он не сказал этого. Принц Дурьодхана был в ярости от предательства отца, и не нуждался ни в участии, ни в совете, только в подтверждении того, что ему не придётся переживать ещё один удар в спину. Карна оказался не в силах ему отказать. Мысль о том, что Дурьодхана не примет его, отвернётся от него, как десятки других, наполнила Карну ужасом. На краткий миг он вновь встал один на один с толпой кричащих людей, отвергаемый, никому не нужный, бесполезный, но никто больше не собирался звать: «Стой, лучник» – пока он не докажет свою преданность.

Он согласился. Он согласился, и приказы принца Дурьодханы стали его дхармой. Он согласился и вновь существовал, замеченный и признанный, но счастье от возможности продолжать жить и дышать оказалось с привкусом гнили.

Отец был прав, понял Карна. Но это уже не имело значения, и даже если отец был прав, другой дороги не осталось.

Если бы они только подняли восстание! Карна изнывал от этой мысли, когда Дурьодхана демонстративно сложил оружие перед принцем Юдхиштхирой и позже, когда тот метался по покоям, рыча от ярости и проклиная двоюродных братьев. Восстание против царя, который равен богу, отцеубийство и братоубийство легло бы на них тяжкими грехами, но эту порочность Карна принял бы с радостью. Открытый бой очистил бы их подобно священному пламени и позволил сохранить хотя бы достоинство.

Но принц Дурьодхана не желал честного сражения. Он желал получить трон и отомстить за обиды любым способом. А Карна следовал за Дурьодханой, потому что никто иной не нуждался ни в его луке, ни в его таланте, ни в его сердце.

Решено было, что Карна продолжит изучать ритуалы и обязанности царя с министром Видурой, несмотря на то, что сам он теперь не видел в этом смысла. Принц Дурьодхана ясно дал понять, что царь Анги нужен ему под рукой, а значит, Анга всё равно оставался заботой ставленника Бхишмы, исполнявшего царские обязанности. Карна предпочёл бы перестать тратить время на пустое занятие, превратившееся в сплошную ложь, однако царь Шакуни заметил, что оно весьма полезно, потому что окончательно усыпит бдительность поверивших в примирение Пандавов. После этого Карне захотелось навсегда стереть из памяти дорогу к покоям Видуры, но Дурьодхана рассмеялся и хлопнул его по плечу.

– Ты же переживёшь эту докуку для меня, друг Карна?

– Конечно, мой друг.

Для принца Дурьодханы он пережил бы куда более страшные вещи.

– Все ли у тебя в порядке, Анга-радж? – спросил его Видура через пару дней, и Карне померещилось искреннее беспокойство в его голосе.

– Да. Почему ты думаешь, что что-то не в порядке, господин министр?

Видура как будто смущённо пригладил бороду.

– Ты всё ещё не спросил, почему обычай требует распределять казну именно таким образом, а не иначе.

– Я прошу прощения за мою прошлую дерзость, – пробормотал Карна, утыкаясь взглядом в стол.

На самом деле у него были вопросы, но какой смысл задавать их, если ответы ничего не изменят? Необходимость обманывать Видуру, изображая интерес, вызывала в Карне тоскливый протест, и от этого гасли любые зачатки настоящего любопытства.

– Если ты удручён тем, что твой друг не получил корону, я сочувствую, – с отчётливой неуверенностью произнёс Видура. – Но это будет благом для Хастинапура. Ты теперь царь, и должен понимать, что желания отдельных людей, тем более из царских семей, приносятся в жертву благу страны. Принц Юдхиштхира всегда лучше подходил для исполнения обязанностей правителя.

– У меня нет претензий к принцу Юдхиштхире. Принц Дурьодхана сложил перед ним оружие, я сделал так же.

Ему казалось, что ложь вот-вот обожжёт ему язык.

Если бы они подняли восстание! Карна с радостью лично принёс бы голову Юдхиштхиры принцу Дурьодхане на золотом блюде, если бы мог таким образом купить шанс начать сражение. Но у друзей не покупают одолжений даже за головы, кроме того, Карна не имел права требовать от Дурьодханы совершить грех, направив оружие против отца, даже если Дурьодхана готов был отказаться от праведности ради своей цели. Тем более раз Дурьодхана готов был отказаться от праведности ради своей цели.

– Я рад, что эта вражда закончилась, – облегчённо кивнул Видура и продолжил рассказ о распределении средств, который после Карна едва ли мог восстановить в памяти.

А на следующий день он встретил у Видуры самого принца Юдхиштхиру, на этот раз одного.

В первый момент Карна испугался. У него никогда не получалось убедительно врать, единственный действительно удачный раз был, когда он пришёл к Парашураме, и то, как подозревал Карна, только потому что тот сам загорелся желанием взять ученика и не стал допытываться. И теперь Карна гадал, не выдал ли себя и, главное, Дурьодхану.

Принц Юдхиштхира смотрел очень пристально, его взгляд заставил Карну забеспокоиться сильнее. Ему вдруг вспомнился день коронации, когда они, вооружённые, вошли в зал, вызвав всеобщее смятение. Принц Юдхиштхира стоял в центре, безоружный, в одном дхоти, и почему-то тоже смотрел на Карну. Не на Дурьодхану, который должен был бы нанести первый удар, а на Карну, вот так же внимательно и как будто ожидающе.

– Я слышал, что ты решил оставить свою вражду с нами, Анга-радж? – спросил Юдхиштхира, когда они обменялись приветствиями.

Карна невольно глянул на Видуру, который выглядел немного смущённым.

– Пока принц Дурьодхана не враждует с вами, я тоже не стану. Он – мой друг и покровитель, и я исполню его волю.

Во всяком случае, это не была ложь. Не совсем ложь. Карна надеялся, что у него получилось придать лицу нейтрально-вежливое выражение, хотя под взглядом Юдхиштхиры это оказалось сложно.

– Для тебя настолько важны желания Дурьодханы?

Карна медленно вдохнул. Вопросы Юдхиштхиры растравляли свежую рану.

Можешь ли ты отречься от следования дхарме ради меня?

Да. Желания Дурьодханы были важнее всего, но Карна не собирался обсуждать это с человеком, который был врагом и против которого он готовился выступить в любой момент, стоило только прозвучать приказу.

– Почему ты спрашиваешь об этом, принц Юдхиштхира? Какое тебе до меня дело? Я не враждую с тобой – этого недостаточно?

– А с моим братом?

– Что?

– Враждуешь ли ты до сих пор с моим братом Арджуной, Анга-радж? – спросил Юдхиштхира как обычно спокойно, почти мягко, но его слова вонзились в Карну, подобно отточенным ножам.

Арджуна.

Воин на площади, в мире которого не было места кому-то вроде Карны.

Сияющий победитель.

Несколько кратких мгновений Карна не мог вдохнуть, ощущая, как растёт в груди знакомый огонь, и пытаясь унять его.

– Пока принц Дурьодхана не враждует с сыновьями Панду, я тоже не стану, – ровно повторил Карна. – Я не подниму руку на твоего брата.

– Но ты хотел бы этого – вызвать Арджуну?

Карна молчал.

– Ты можешь говорить открыто, обещаю, что это не повлечёт никаких последствий ни для тебя, ни для Дурьодханы. Я обращаюсь не как принц Хастинапура к царю Анги.

Карна продолжал молчать. Видура кашлянул.

– Принц Юдхиштхира никогда не лжёт, Анга-радж, ты можешь доверять его обещанию.

В памяти Карны невольно вспыхнул образ Дурьодханы, обличавшего мнимую праведность Юдхиштхиры, который, по его словам, хитростью выманил у Дхритараштры корону. Стоило ли полагаться на чужое разочарование, Карна не знал, и, по большому счёту, это не имело значения.

Юдхиштхира терпеливо ждал ответа, продолжая изучать Карну.

– Я вызову принца Арджуну на поединок, как только у меня появится такая возможность. Но раз принц Дурьодхана не враждует с вами, такой возможности не будет.

Солгать под этим взглядом было невозможно.

Словно не ожидая ничего другого, Юдхиштхира кивнул. Он по-прежнему оставался поразительно спокоен.

– Почему ты ненавидишь Арджуну, Анга-радж? Он совершил какой-то грех, который скрыл от нас? Он унизил тебя или оскорбил? Я обязан знать о его преступлении, ведь я теперь наследный принц.

Юдхиштхира не обвинял, не негодовал и не пытался защитить брата. Он просто спрашивал.

– Нет, – через силу выдавил Карна. – Принц Арджуна не совершал греха.

– Тогда почему?

Потому что только победа над ним могла доказать способности Карны, единственное, что осталось у него теперь, когда он отдал Дурьодхане даже свою душу.

Потому что больше у него ничего не было.

Ничего.

Разумеется, он не произнёс этого вслух.

***

Коронация прошла и закончилась, наконец-то принеся облегчение и прекращение вражды. Конечно, Дурьодхана не смирился, но Юдхиштхира надеялся, что со временем даже его разум успокоится. И в любом случае схватка за корону закончилась. Возможно, в будущем их ждали новые сражения внутри семьи и порождённая ими новая горечь, но пока появилась возможность передохнуть.

Основным же облегчением стало то, что – теперь Юдхиштхира в этом уверился – об истинном происхождении Карны Дурьодхана не знал. Потому что если бы секрет стал ему известен, он бы не удержался. Терпение было присуще Дурьодхане не больше, чем оголодавшему тигру, и в тот момент, когда он, потрясая оружием, вошёл в большой зал, Юдхиштхира почти поверил, что сейчас тайна раскроется. Долгие мгновения он стоял, ожидая обличительных слов, но Дурьодхана лишь постарался испортить всем торжество, а значит, матери можно было не бояться.

Оставался вопрос, знал ли сам Карна. Во время коронации Юдхиштхира против воли всматривался в него. Карна не отрывал взгляда от Дурьодханы, и чем дальше, тем сильнее на его лице проступала мука. Однако это не походило на то, что бывает с людьми, у которых отбирают принадлежащее им. Скорее он выглядел как человек, на глазах которого истязают его отца и мать, хотя казалось странным, что Дурьодхана успел стать ему так дорог. Вкупе со всем, что Юдхиштхира видел раньше, скорее всего это значило, что Карна о своём происхождении не догадывался, и был искренен, когда называл себя сыном колесничего Адирадхи.

Зачем при этом ему был нужен титул лучшего лучника Хастинапура и союз с Дурьодханой, Юдхиштхира по-прежнему не понимал. Однако теперь он получил возможность разбираться с загадками старшего брата без лишней торопливости и не страшась за будущее близких.

Поиск ответов, впрочем, пришлось отложить. Корона наследного принца принесла Юдхиштхире и братьям не только почёт, но и львиную долю забот. Не прошло и недели, как Арджуне пришлось уехать на защиту границ, а Бхиме, Накуле и Сахадеве – отправиться укреплять подпорченные отношения с соседями. Сам Юдхиштхира занялся указами, с принятием которых Дхритараштра затянул, занятый вопросом наследника, а не управлением. Это не говоря о ряде долгих и сложных обрядов. Со всеми этими хлопотами Юдхиштхира несколько потерял Карну из вида, побеседовав с ним всего раз и поняв из разговора только то, что сдачу оружия тот не одобрял, от вражды с Арджуной не отказался, но перечить Дурьодхане не хотел или не мог. Причины такого смирения остались тайной.

Почему отступил Дурьодхана, было ясно: единственной альтернативой оставалось восстание, обречённое на провал до тех пор, пока у трона Хастинапура стоял великий Бхишма. При всей горячности нрава от жажды славной гибели Дурьодхана был так же далёк, как пики Гималаев от поверхности моря. Но что удержало Анграджа, не побоявшегося заявить деду в лицо, что тот неправ? Благодарность Дурьодхане за заступничество на состязаниях и за шанс на бой с Арджуной оказалась велика настолько... чтобы отказаться от боя с Арджуной? Это было противоречиво.

Возможно, думал Юдхиштхира перед тем, как заснуть после очередного насыщенного дня, у Дурьодханы была какая-то власть над Карной? Он знал постыдный, пускай и не связанный с его рождением, секрет, либо угрожал, либо обещал что-то необходимое? Но как и когда он получил эту власть, в чём заключались его угроза или обещание?

Прошло ещё несколько дней. Юдхиштхира возвращался с очередного королевского совета, жалея, что рядом нет братьев, с которыми можно было бы обсудить ситуацию. Ему не хватало сочувствия и проницательности Арджуны, шуток Бхимы и Накулы, скупых комментариев Сахадевы, подтверждающих его собственные впечатления. Да и просто улыбок, взглядов, голосов, запаха и любовных тычков в бок или по плечам. Юдхиштхира скучал. Никогда раньше ему не приходилось расставаться с братьями надолго, и теперь он начинал узнавать, что именно люди называли одиночеством. Не очень приятное состояние, как выяснил Юдхиштхира, хотя и переносимое.

В конце концов, у него оставалась мать. Подумав о ней, Юдхиштхира сразу почувствовал себя бодрее и убыстрил шаг, желая скорее увидеть её.

Только переступая порог, он услышал доносившиеся из глубины комнаты смех и восторженные возгласы. Войдя, Юдхиштхира увидел, что мать сидит с Приямвадой и слушает её оживлённый рассказ. Кунти выглядела радостной и увлечённой и внимала верной подруге с нескрываемым жадным любопытством.

– Хорошие новости, мама? – с улыбкой спросил Юдхиштхира, довольный её радостью. Матери в последнее время тоже приходилось нелегко: царица Гандхари настояла на том, что ей следует привыкать к роли царицы-матери, ведь её сын стал наследником. По мнению Юдхиштхиры это было весьма преждевременно, ведь дядя Дхритараштра, хвала всем богам, не собирался покидать этот мир. Но спорить с Гандхари не стал ни он, ни тем более его мать.

Кунти рассмеялась, повернувшись к Юдхиштхире.

– Новости двадцатилетней давности. Приямвада рассказывала мне о... о Карне, – в последний момент она смешалась, наверное, решил Юдхиштхира, из тревоги, которая стала слишком привычна за долгие годы.

– Сожалею, что у меня не получилось сделать это раньше, – опустила глаза Приямвада.

Ещё до проведения коронации Юдхиштхира просил её разузнать побольше о семье Карны. Увы, тогда она так ничего толком и не добилась, оправдываясь тем, что госпожа Радха и господин Адирадха не желают обсуждать своего сына. Однако сейчас, похоже, ситуация изменилась.

– Я вижу, это приятный рассказ. У моего старшего брата было хорошее детство?

Юдхиштхира сел рядом с матерью, любуясь её оживлённым лицом. В отличие от Арджуны, Бхимы и Накула, ему самому не очень хорошо удавалось веселить мать, о чём в глубине души он изрядно сожалел, даже осознавая, что у каждого из них свои сильные стороны и невозможно уметь всё.

Снова улыбнувшись, Кунти кивнула:

– Он совершал подвиги и спас нескольких людей благодаря своему доспеху. Его приёмные отец и мать, должно быть, ужасно гордились им! Как и я теперь.

– Да, госпожа Радха очень гордится, – подтвердила Приямвада, однако Юдхиштхира отметил едва заметную заминку в её голосе.

– Однако они не согласились последовать за ним во дворец, – сказал он, изучая лицо Приямвады.

Та чуть нахмурилась и коротко взглянула на него, как показалось Юдхиштхире, укоризненно. Мать опустила голову, наверное, вспомнив первый разговор с Карной у дворцового фонтана.

– Господин Адирадха считает, недостойно владеть тем, что не должно принадлежать по праву рождения. Кроме того, ему не нравится принц Дурьодхана, и он не доверяет его милости.

Юдхиштхира признал, что это весьма благоразумно. Однако Анга-радж явно придерживался противоположного мнения. Каково это, спросил себя Юдхиштхира, знать, что отец не одобряет твоё поведение и твои представления о допустимом? Когда речь идёт не о случайной ошибке или непонимании, а серьёзном расхождении? Юдхиштхире было сложно это представить. Когда он был совсем мал, то верил отцу безоговорочно, когда же подрос достаточно, чтобы задавать вопросы и сомневаться, Панду скорее поощрял его любопытство. Они говорили и даже порой не соглашались – так Юдхиштхира считал, что отец напрасно отказался выполнять свой долг из-за одной ошибки – но при этом понимали доводы и позиции друг друга.

Однако в случае Анга-раджа мирное признание несогласия с родителями казалось маловероятным, и Юдхиштхира осознал, что не очень представляет, как следует оценивать эту ситуацию, как она должна была развиваться и во что в итоге превратилась.

– Должно быть, Карне было очень горько знать о неодобрении господина Адирадхи, – в голосе Кунти послышалась печаль, а Юдхиштхира вспомнил её рассказ и причины, по которым она отказалась от их старшего брата.

– Я уверен, в конце концов, они смогли понять друг друга, мама,

Приямвада торопливо закивала.

– Да, теперь, после коронации, госпожа Радха гордится ещё больше, ведь принц Дурьодхана проявил благоразумие, а Карна вместе с ним выразил почтение принцу Юдхиштхире. Она вообще готова говорить о Карне сколько угодно. Я ведь уже рассказала, как он спас ребёнка, спрыгнув со скалы? Ну, принц Юдхиштхира, наверное, тоже захочет послушать...

Мать снова заулыбалась, и Юдхиштхира действительно не без интереса выслушал историю о детских подвигах своего старшего брата. Судя по всему, уже в юности тот не упускал случая привлечь к себе внимание. Возможно, это было неизбежно: солнце нельзя запереть в подвале.

Однако позже Юдхиштхира позвал Приямваду к себе и задал ей много вопросов, на которые не решился в присутствии матери. После этого картина приобрела много мрачноватых оттенков, и он крепко задумался над тем, насколько глубоко Карна отвергнул праведное воспитание отца, и на что действительно был готов, чтобы доказать свою правоту. Заключил он всё же сделку с Дурьодханой заранее, и если да – о чём?

***

Можешь ли ты отречься от следования дхарме ради меня?

Прошла пара недель, и эти слова выцвели, потускнели. Дурьодхана больше не требовал ничего, разве что продолжать врать о мире с принцами Пандавами. Карна вздохнул с облегчением. Ему по-прежнему было неприятно показное дружелюбие, которое проявлял Дурьодхана на людях, чтобы потом, запершись в своих покоях, осыпать врагов проклятьями, насмешками и обвинениями во всех грехах. Однако это всё же не было чем-то по-настоящему дурным и легко списывалось на военную хитрость. Карна предпочёл бы иную стратегию, но и однозначно осуждать отказ от прямого противостояния не мог. Глуп тот, кто без отдыха и без раздумий пытается наносить один и тот же удар противнику, уже отразившему десять таких ударов.

К счастью, от самого Карны ничего не требовалось, кроме как соблюдать формальную вежливость, а это не оказалось трудно. Четверо из пятерых Пандавов покинули Хастинапур, в разговорах с министром Видурой наконец-то удалось достигнуть равновесия, Юдхиштхиру Карна больше не видел, а царицу Кунти у него получилось избегать. Он надеялся, что так всё и останется.

Конечно, эта его надежда не оправдалась, как и многие другие.

В очередной раз распрощавшись с Видурой, Карна уже направился к выходу из его кабинета, когда вошёл принц Юдхиштхира. Ничего необычного, просто случайное столкновение, которое не требовало чего-то, кроме обмена поклонами. Однако после формального «Приветствую» Юдхиштхира сказал:

– Могу я задать вопрос, Анга-радж?

Карна удивился, не представляя, о чём Юдхиштхира может с ним говорить. Речь снова зайдёт об Арджуне? Но Арджуны не было в Хастинапуре, он уже, должно быть, сражался с ракшасами – к сильной и не очень тайной зависти Карны.

Если бы он сам мог отправиться следом! Он бы доказал, что принц Дурьодхана и его люди ничуть не хуже принцев Пандавов, при чём без всякого поединка. Но Дурьодхана даже слушать не захотел, а царь Шакуни и вовсе поднял его на смех, стоило об этом заикнуться.

Однако Юдхиштхире неоткуда было знать о желаниях Карны, а даже если бы он как-то узнал, то вряд ли бы принял в расчёт.

– Спрашивай, принц, – коротко сказал Карна, ведь отказаться отвечать наследнику трона он всё равно не мог.

– Те состязания, на которых ты появился, чтобы вызвать моего брата...

Карна ощутил, как моментально против воли натягиваются шея и спина, а рука сжимается в кулак.

Горячая площадь, рёв толпы, одинокий воин напротив, к которому нельзя приблизиться, верный и бесполезный лук в ладони и голос Дурьодханы...

– Скажи, это было подстроено заранее?

Где-то рядом поперхнулся министра Видура. Карна смотрел на Юдхиштхиру, не понимая смысл вопроса.

– Что подстроено?

– Твоё появление. Ты возник очень неожиданно, но очень удачно для Дурьодханы, буквально спас его, а он, в свою очередь, ради тебя...

– Как ты смеешь?!

Понимание ударило его подобно хлысту, которым подгоняют лошадей. Да, перебивать наследного принца не годилось. Да, следовало выслушать любые оскорбления и сделать вид, что это великая милость. Дурьодхане или Шакуни это бы даже удалось. Но не Карне.

Безумная надежда, разбитая мудрыми советниками и гневной толпой, отчаяние до боли в груди и невозможности сделать вдох, унижение, после которого останется лишь запереться в доме и никогда больше не показываться на люди, и протянутая рука помощи, одна.

– Как ты смеешь так оскорблять принца Дурьодхану и его великодушие?! Твои слова унижают и его, и меня! Принц Юдхиштхира, ты полагаешь, что титул наследника даёт тебе право беспричинно обвинять твоих врагов?! Это не так! Разве не должен ты теперь давать всем пример справедливости, а вместо этого!.. Только потому, что мой друг Дурьодхана не желает вражды с тобой, я не стану даже пытаться взывать тебя на поединок за эти подозрения!

Карна захлебнулся словами, запоздало пытаясь удержать их, остановить те, которые потом можно будет расценить, как преступление и обвинить – хорошо, если только его одного.

Юдхиштхира как будто растерялся.

– Анга-радж, успокойся, – Видура быстро подошёл к ним и попытался взять Карну за локоть, но он мгновенно выдернул руку из-под чужих пальцев.

– Нет, это не было подстроено, – процедил Карна. – Моё почтение!

Он вышел из кабинета Видуры, не дождавшись разрешения удалиться, и кипел от злости почти до самого вечера. На этот раз злые издёвки, которыми Дурьодхана за глаза осыпал Юдхиштхиру, не вызвали у Карны протеста, только мрачное удовлетворение. Царь Шакуни заметил это, и пришлось рассказать о стычке. К счастью, Дурьодхана не рассердился, а расхохотался:

– Юдхиштхира так хитёр, что видит заговоры там, где их нет... и не видит у себя под носом тот, что есть. Прекрасно! Я всегда знал, что его ум напрасно превозносят.

– Жаль только, твой друг не догадался подтвердить его предположения, – протянул Шакуни. – Тебе ещё учиться и учиться, Анградж! В следующий раз...

Карна очень надеялся, что следующий раз не настанет вовсе или, на худой конец, настанет нескоро.

И эта его надежда, разумеется, осталась бесплодной. Юдхиштхиру он встретил на следующий же день, опять у Видуры. Карна замер, расправив плечи и выпрями спину, ожидая упрёков в непочтительности или, того хуже, обвинения в нападении на наследного принца. Какого наказания потребует Юдхиштхира за его слова? Извинений и омовения ног? Лишения Карны титула и короны? Или попытается воспользоваться ситуацией, чтобы уязвить Дурьодхану?

– Я прошу прощения, Анга-радж, – сказал Юдхиштхира, сложив руки.

– Ты... что?

Карна растерялся. Меньше всего он ждал извинений от наследного принца и главного соперника Дурьодханы. Юдхиштхира совершенно невозмутимо повторил:

– Я прошу прощения. Я ни в малейшей мере не желал оскорбить тебя и твою благодарность моему брату Дурьодхане, и сожалею, что невольно сделал это. Ты позволишь объяснить мне, почему я заподозрил тебя в нечестности?

– А... если не позволю? – глупо спросил Карна, как будто действительно мог запретить что-то принцу Юдхиштхире.

– Тогда ты останешься в неведении о моих мотивах. Это твоё право, однако ты должен понимать, что в таком случае твоё суждение обо мне будет неверно.

Это звучало странно до нелепости, и Карна смешался, не понимая, что должен ответить. Он не хотел говорить с принцем Юдхиштхирой и всё ещё был возмущён, но ему не следовало продолжать ссору, а кроме того, в нём шевельнулось любопытство. Предположение Юдхиштхиры было чудовищным, однако... неужели люди действительно решили, что там, на площади, увидели представление?

– Не стоит отказываться выслушать все стороны, Анга-радж, – заметил Видура. – Вспомни, ты царь, и тебе придётся вершить суд, а значит, придётся научиться учитывать все мнения. Иначе вынести справедливый приговор невозможно.

– Я не вправе судить принца Юдхиштхиру! – запротестовал Карна, окончательно сражённый этим сравнением. – Я... да. Почему ты решил, что всё было подстроено?

Юдхиштхира указал ему на подушки, приглашая сесть, а сам устроился напротив.

– Я в самом деле сожалею, что оскорбил тебя, Анга-радж. Я не имел в виду, что ты нечестный человек. Однако, к сожалению, я не могу сказать того же о моём брате.

Карна с силой сжал губы, удерживая рвущиеся возражения. Юдхиштхира продолжал:

– Наша вражда с Дурьодханой началась очень давно, ещё до того, как нас отдали в обучение наставнику Дроне. И в этой борьбе Дурьодхана не раз использовал приёмы, которые нельзя назвать честными. Печально признавать, но это так. А твоё появление случилось слишком своевременно и буквально спасло его. Ведь эти состязания должны были определить самого достойного из принцев, будущего наследника. Если бы Дурьодхана одержал победу над всеми моими братьями, корона оказалась бы на его голове в мгновение ока. Однако он проиграл Арджуне и лишился возможности получить титул сразу. Точнее, почти проиграл и почти лишился. Ты отстоял его честь и не дал объявить Арджуну лучшим из принцев Куру...

– Нет, – резко перебил Карна. Юдхиштхира вопросительно поднял брови, и Карна сложил руки извиняющимся жестом. – Прости. Но я не вмешивался, пока речь шла о том, что Арджуна – лучший из принцев Куру. Я вмешался, когда наставник Дрона объявил его лучшим воином земель Бхараты!

Карне показалось, что Юдхиштхира смотрит с любопытством, хотя при его неизменном спокойствии было сложно определить, что именно он чувствует.

– Ты действительно воспринял эти слова столь буквально, Анга-радж?

Карна смотрел на него, вновь не до конца понимая вопрос. Юдхиштхира вздохнул.

– Говорят, что приказы царя подобны слову бога. Однако никто не ждёт, что по желанию правителя цветы начнут цвести не в срок, а реки потекут вспять. Говорят, что невозможно преступить царскую власть, однако никого не удивило, когда мои братья Кришна и Баларама убили собственного дядю и сняли корону с его мёртвой головы, мстя за отца с матерью. Слова в торжественных случаях порой – просто слова. Знак почтения. Наставник Дрона назвал Арджуну лучшим воином Бхараты, однако это значило лишь то, что Арджуна – победитель состязаний принцев Куру. И протест против слов Дроны был оскорблением всей династии. Я верю, что ты не хотел этого, Анга-радж, но на самом деле ты заявил, что династия Куру слаба, а её принцы не могут зваться победителями. Если бы ты был царём, твоё выступление стало бы поводом для войны. Но ты даже не был царём. О ничтожности династии Куру во всеуслышание объявил сын колесничего.

Карна гневно открыл рот – и закрыл. Он хотел заявить, что не стыдится своего происхождения, и имеет такое же право на уважение своего таланта, как и любой принц. Но Юдхиштхира говорил о другом, и нельзя было не признать, что никто из жителей Хастинапура, последний бедняк или самый знатный воин, не имел права обвинять собственных царей в слабости и ничтожности.

– Замечу, что уже пытался объяснять тонкости политического этикета. Однако ты не стал меня слушать, – сказал Видура с несомненными нотками торжества в голосе.

Сглотнув, Карна попытался возразить:

– Если дваждырожденные хотят, чтобы их правильно понимали, им следует лучше выбирать слова, – но даже в его ушах это прозвучало неубедительно, и он уставился на свои колени, пряча глаза. – Но... я в мыслях не имел оскорбить династию Куру. Мне жаль, что так получилось.

Юдхиштхира махнул рукой.

– Сейчас я верю, что ты не понимал, что делаешь. Но стало ли ясно, почему я думал, что твоё появление подстроено? Подобный ход был выгоден Дурьодхане – слишком выгоден – и оставался для него последним шансом. И было очень трудно тогда, сразу, ничего не зная о тебе, поверить, что ты действительно решился выступить против Арджуны безо всякой поддержки. Это невероятная храбрость.

– Или глупость, – вновь вмешался Видура, но Карна был так ошарашен, что даже не обиделся.

– Ты простишь мои подозрения?

Карна слабо кивнул. Вид Юдхиштхиры стал довольным.

– Я рад. Мне было неприятно, что я несправедливо задел тебя, Анга-радж, и я рад, что это не станет причиной для обиды и вражды.

Карне, который до сих пор сидел, пытаясь осмыслить новое знание, оставалось лишь снова кивнуть.

– Я... благодарю за пояснения, принц Юдхиштхира.

Юдхиштхира улыбнулся ему, попрощался и ушёл. Карна перевёл дух, ощущая себя очень странно. Он не мог понять, какие чувства вызывает в нём Юдхиштхира. Этот человек отличался от всех, кого Карне доводилось встречать раньше, и выбивал из колеи. Он был наследным принцем, но говорил, как равный, что раньше Карна видел разве что от Дурьодханы. Он был врагом и братом врага, но в нём не находилось ни вызова, ни желания унизить и оскорбить. Карна мотнул головой, словно хотел разогнать туман, затянувший его мысли и чувства.

Негромко кашлянул министр Видура.

– Может быть, Анга-радж, мы вернёмся к вопросу иносказаний в политике?

Карна поднял на него растерянный взгляд. Похоже, это действительно было важно. И, может быть, помогло бы понять принца Юдхиштхиру?

– Да. Да, прошу тебя...

***

Дни шли, складываясь в недели, а потом в месяцы. Юдхиштхира привык к тяжести своего титула, хотя так и не начал получать от него удовольствие. Корона была долгом и не более того, а многие новые обязанности оказались для него неприятны. Особенно это касалось общения с дядюшкой Шакуни и братцем Дурьодханой, которые на людях проявляли приторное до оскомины дружелюбие и при этом не упускали случая испортить всё, что могли. Они мешали налаживанию отношений с соседями, влияли на решения Дхритараштры, который по-прежнему не умел отказывать любимому сыну, и не упускали случая налить яду в уши самых верных и преданных людей. А родные братья всё ещё были далеко, и порой Юдхиштхира чувствовал себя по-настоящему брошенным.

Впрочем, подобные мысли он старательно искоренял, напоминая себе, что остальные тоже выполняют долг и не забывают присылать подробные письма не только царю Дхритараштре, но и им с матерью. Эти письма, особенно от Бхимы, изрядно скрашивали досуг.

– Бхима пишет, что выиграл состязания с принцем Каши.

Был вечер, они с Кунти сидели вдвоём в её покоях, и Юдхиштхира неторопливо пересказывал новости, стараясь меньше говорить о том, что огорчало мать, и больше о том, что радовало.

– Разве хорошо, что он ввязался в ссору?

– Нет, нет. Это были состязания, кто больше съест. Всё прошло дружески, а царю и принцу Каши понравился Бхима и его шутки, – поспешил успокоить её Юдхиштхира.

Кунти рассмеялась.

– Бедный принц Каши. У него не было ни одного шанса. И бедный Бхима, кто его накормит досыта без меня?

– Накула, – напомнил Юдхиштхира. – Им с Арджуной это удаётся так же хорошо, как тебе.

– Я скучаю по ним, – вздохнула Кунти, но тут же улыбнулась. – Прости, сын. Тебе тоже должно быть нелегко, а я лишь нагоняю тоску вместо того, чтобы поддержать тебя.

– Ничего, мама. Я понимаю, что ты хотела бы видеть рядом нас всех.

– Всех, – согласилась она, и её улыбка снова угасла.

Юдхиштхира вздохнул про себя, прекрасно услышав недосказанное «всех шестерых».

К сожалению, здесь всё тоже оставалось непросто. Используя визиты к Видуре как предлог, Юдхиштхира регулярно беседовал с Карной – всё чаще думая о нём, как о брате, а не чужаке – на разные темы, но сблизиться с ним не смог. Человеком тот оказался упрямым и довольно тяжёлым и часто ставил Юдхиштхиру в тупик резкими сменами настроения. В любой момент Карна мог без видимого повода перейти в яростную словесную атаку и так же резко отступить, вдруг до беззащитности теряясь от совершенно невинных вопросов или замечаний. Он не то чтобы не умел сохранять спокойствие – он, казалось, вообще не знал, что это такое. Юдхиштхире приходилось тратить немало усилий, чтобы удержать необходимое душевное равновесие, а ещё наблюдать, наблюдать и снова наблюдать, вычленяя причины очередной вспышки или смущения. У него получалось, но медленно и тяжело.

Карна продолжал считать его врагом, вопреки всем попыткам убедить в обратном. Его резкость была приятнее, чем лживая приветливость Дурьодханы и Шакуни, но пробиться сквозь неё оказалось невозможно ни самому Юдхиштхире, ни даже матери.

Впрочем, он подозревал, что матери наверняка удалось бы смягчить Карну, если бы тот подпустил её чуть ближе, однако Карна отказывался это делать. Несколько раз Юдхиштхира ненавязчиво способствовал их встречам, но каждый раз Карна будто каменел от ласки Кунти и смотрел с такой тоской, словно ждал пытки.

– Моя мать чем-то ранила тебя? Почему ты так неласков с ней? – в какой-то момент рискнул спросить Юдхиштхира и отметил, как Карна поник.

– Царица Кунти не может меня ранить.

Юдхиштхира задумался, стоит ли настаивать на более подробном ответе. К тому времени он успел заметить, что Карна удивительно беспомощен в том, что касалось объяснения своих мотивов и желаний, если эти желания не касались сражений. Странное неумение при его способности складно и ярко говорить, причины которого Юдхиштхира ещё не сумел найти. Однако в тот раз допытываться не пришлось, Карна продолжил сам:

– Царица Кунти слишком добра ко мне. Её милость подобна воде в жаркий полдень. Но я враг её сыновей, а потому не имею права пользоваться этой добротой. Принц Юдхиштхира, после таких слов вряд ли мне позволено о чём-то просить тебя, но я прошу – объясните царице Кунти, что ей не стоит тратить на меня свою заботу, – и он ушёл, не дав Юдхиштхире даже ответить и в очередной раз оставив его гадать, какая жажда скрывалась за этим отказом на самом деле.

После Юдхиштхира постарался объяснить матери, что она ни в чём не виновата, а холодность Карны вызвана не ненавистью, скорее наоборот. У него получилось, но он как никогда жалел об отсутствии Арджуны. С тех пор Кунти старалась сдерживаться и не навязывать Карне знаки внимания, однако Юдхиштхира знал о её тоске, которая была лишь сильнее от того, что сын находился одновременно близко, в одном с ней дворце, но и бесконечно далеко, рядом с Дурьодханой, а не с ними.

– На прошлой неделе били барабаны о победе Арджуны. Должно быть, он собирается скоро вернуться, хотя и не писал о точном сроке, – сказал Юдхиштхира, возвращаясь в настоящее. Он надеялся отвлечь мать от печали.

Та действительно улыбнулась.

– Ждать теперь стало куда легче. Я надеюсь, он не привезёт с собой жену. Это было бы не очень хорошо, ведь вы с Бхимой пока не женаты.

– На войну ездят не за жёнами, – возразил Юдхиштхира, отогнав беспокойную мысль о том, что ему, как наследному принцу, желательно жениться, но совершенно неясно, на ком. Требования к невестам в царской семье Хастинапура всегда были суровыми, а судьбы цариц часто оказывались омрачены.

Мать покачала головой:

– Иногда мы находим то, что совсем не искали, Юдхиштхира, и там, где ожидали найти что-то совсем иное. Не стоит загадывать и говорить, будто что-то никогда не случится. Впрочем, даже если Арджуна привезёт жену, я буду счастлива, лишь бы он оказался здесь...

– Жену, мама? Как ты можешь так говорить, когда мои старшие братья неженаты! И для того, чтобы вернуться и припасть к твоим ногам, мне не нужна никакая жена.

Юдхиштхира резко обернулся, не веря ушам, но он действительно стоял на пороге – Арджуна, весёлый, довольный и со свежим неглубоким шрамом на левой руке. Мать ахнула, вскинув руки ко рту, а Арджуна уже шёл к ней, чтобы коснуться её стоп и прижаться лицом к её коленям.

– Без братьев на войне вовсе не так весело, как мне показалось в прошлый раз. Я очень скучал по всем вам, мама!

– Арджуна!

Зарывшись руками в его волосы, мать смеялась, плача одновременно, и Юдхшитхира ощутил, что расплывается в такой же счастливой улыбке. Он тоже очень скучал.

Арджуна вернулся без предупреждения специально, чтобы первым делом отправиться к матери, а не на царский совет. Юдхиштхира попытался выговорить ему за легкомыслие, в конце концов, его ждали и дед Бхишма, и дядя Видура, и даже дядя Дхритараштра, а не только они с матерью. Однако лгать Юдхиштхира не мог, и на чуть расстроенный вопрос Арджуны: «Неужели ты не рад, что я сейчас здесь?» – признал, что очень рад.

Вечер пролетел быстро, радостно и так легко, что Юдхиштхира на какой-то момент почти позабыл и о титуле, и о заботах последних месяцев. Ему стало очень хорошо даже несмотря на то, что их было не пятеро и это остро чувствовалось: во время некоторых пауз в разговоре Юдхиштхира почти слышал комментарии Бхимы или Накулы.

Арджуна рассказывал про ракшасов и сражения, и по его словам выходило, что он побывал не на войне, а на увеселительной прогулке. Юдхиштхира, однако, без особого труда в мыслях достраивал, что происходило с братом на самом деле: он слишком хорошо знал, с помощью каких уловок его братья прятали подробности, когда те казались излишними. Пару раз Юдхиштхира даже не на шутку заволновался. Впрочем, теперь, когда Арджуна сидел между ним и матерью на ковре, ел очищенные мандарины и весело смеялся, тревожиться не было смысла.

Дворцовыми новостями Юдхиштхира почти не делился, оставив Кунти пересказывать Арджуне какие-то совсем безопасные сплетни. У него бы не получилось так же ловко замаскировать все острые углы, а он не хотел лишний раз напоминать матери о многих неприятных вещах. Конечно, он не рассчитывал, что Арджуна ничего не заметит.

– А какие сражения были у тебя, брат? – спросил Арджуна, когда Кунти наконец отпустила их, отправившись отдыхать.

Юдхиштхира вздохнул. Он не считал достойным жаловаться, но именно этого ему хотелось.

– Я бы предпочёл сражения. Но вместо боя Дурьодхана предлагает мне сладкий рис. Очень много сладкого риса. Очень сладкого.

– Надеюсь, ты не тянешь в рот сготовленную им дрянь?

Арджуна тревожно нахмурился, а Юдхиштхира пожал плечами.

– Иногда приходится. Но не волнуйся, на дно Ганги я от этого не попаду, – он попытался улыбкой успокоить брата, но Арджуна продолжал хмуриться.

– Мне не нравится, что ты остался здесь один. Где Бхима, Накула и Сахадева? Знаешь, я понял, как тяжело обходиться без братьев

– Они сейчас в Каши и произвели там хорошее впечатление, – Юдхиштхира криво усмехнулся. – А братьев у меня здесь хватает: сотня и ещё один. И да простятся мне эти слова, но мне бы хватило этого одного.

Арджуна подался к нему с нескрываемым жадным любопытством.

– Ты сумел с ним помириться? Мама ничего не говорила...

Тяжело вздохнув, Юдхиштхира подпёр голову руками и серьёзно посмотрел на брата.

– Не сумел.

– Но почему?

Арджуна очевидно огорчился.

 – Он искренне считает нас врагами. И ещё он слишком... – Юдхиштхира неуверенно остановился, пытаясь подобрать слово. – В нём совсем нет равновесия, поэтому мне тяжело. Я не могу его понять.

Юдхиштхира посмотрел на Арджуну, неосознанно ища его поддержки. Из всех братьев тот всегда умел тоньше прочих разобраться в оттенках человеческих переживаний, сделать их явными и найти слова, которые зазвучат в унисон с чужим сердцем. Помощь Арджуны при общении с Карной была бы неоценима.

Но на этот раз придётся отказаться от неё, напомнил себе Юдхиштхира. Одной из тех вещей, которые он сумел выяснить о Карне точно: имя Арджуны действовало на него, словно красная тряпка на быка, лишая возможности внимать разумным доводам. Да что там внимать, Юдхиштхира порой сомневался, не перестаёт ли Карна в такие моменты вообще различать чужие слова.

– Но что мы ему сделали? Хотя бы это тебе удалось узнать? О, брат, пожалуйста, скажи мне, что мы не совершили против него случайно какой-нибудь грех! – воскликнул Арджуна, явно расстроенный.

Юдхиштхира положил руку ему на плечо и слегка сжал.

– Нет. Во всяком случае, он сам утверждает, что нет, и я этому верю. Я думаю... может быть, он завидует тебе.

– Завидует? Тому, что я принц?

– Тому, что ты лучник.

Это предположение возвращалась к Юдхиштхире не раз с тех пор, как Приямвада рассказала ему больше подробностей о детстве Карны, и чем дальше, тем чётче оформлялось. Но на лице Арджуны отразилось недоумение.

– Он же сам лучник не хуже меня! Я чувствовал это в каждой его стреле, он действительно мог бы одержать победу. Или он настолько тщеславен, что ему этого мало?

Помолчав немного и повертев в голове разные варианты объяснений, Юдхиштхира спросил:

– Скажи, Арджуна, что бы ты чувствовал, если бы отец запретил тебе прикасаться к луку?

Арджуна взглянул на него в недоумении.

– Запретил? Почему? В наказание?

– Нет. Просто запретил. Навсегда.

Конечно, такое было невозможно. Отец никогда не запрещал им изучать что-то новое и играть в разные игры, заботясь о том, чтобы они были интересными, полезными и весёлыми, а не о том, подходят ли такие занятия принцам. Юдхиштхира с братьями росли свободными, и теперь Арджуна даже не мог понять, про что его спрашивают. Чтобы отец запретил ему что-то просто так? Тем более запретил лук? Однако воображение у Арджуны всегда было достаточно живым, поэтому Юдхиштхира не удивился, увидев, как недоумение сменяется ужасом.

– Да я бы умер с тоски!

Юдхиштхира кивнул.

– Я так и подумал. В Хастинапуре колесничим не разрешено использовать оружие.

Арджуна застыл, приоткрыв рот, а потом тихо и очень длинно выдохнул. В его глазах отразилась испуганная растерянность.

– Но...

– Вот поэтому я полагаю, что Карна завидует тебе, брат. И я не знаю, как это изменить.

Некоторое время Арджуна молчал, потом брови его сошлись к переносице, а губы сжались в плотную линию.

– Я знаю, – негромко сказал он.

Юдхиштхира встревожено наклонился к нему, не представляя, что за идея пришла Арджуне в голову, но не сомневаясь, что последствия её могут оказаться разрушительны. Когда на Арджуну находила подобная решительность, он был способен почти на любое безумство.

– Брат, прошу тебя, не торопись. Карна не станет слушать, что бы ты ему ни сказал. Сначала всё хорошо обдумай.

Арджуна посмотрел на него так, словно Юдхиштхира сказал неожиданную глупость, однако гроза ушла из его взгляда.

– Хорошо, раз ты просишь, я не стану торопиться. Но ты зря волнуешься. Поверь, я действительно знаю, что надо делать, и я уверен, тебе понравится изящество моего решения. И нашему старшему брату тоже, – и он лукаво улыбнулся.

***

Стрельбище при царском дворе Хастинапура было отличным. Раньше Карна не думал, что такое возможно в городе, а не на просторах безлюдных холмов и равнин, где его обучал Парашурама. Это стрельбище оказалось большой удачей. Здесь можно было расслабиться, а ещё провести время, когда от наставлений главного министра Видуры начинала кружиться голова, а принц Дурьодхана был занят либо же опять проводил время с дядей, общества которого Карна старался избегать.

Упражнялся он обычно почти в одиночестве: пространство вокруг него словно вымирало, но ему и не нужны были товарищи. Мир для него сужался до лука, стрелы и цели, которые позволяли перестать думать обо всём: о новых друзьях и их неприятной манере лгать, о царстве одновременно своём и не своём, о странностях принца Юдхиштхиры. А после, когда все стрелы обнимались в центре мишеней либо же выписывали на них замысловатые узоры, Карна довольно усмехался и возвращался во дворец, с упоением ловя на себе чужие взгляды. Что таилось в этих взглядах – неприязнь, возмущение, любопытство или же уважение – Карна не знал и не пытался узнать. Ему хватало того, что люди видели его, и никто не осмеливался заявить, что лук принадлежит ему не по праву или что он не достоин встать в один ряд с настоящими воинами. Это были прекрасные мгновения, и их не портил даже голос в глубине его души, так похожий на отцовский, который шептал о том, что его достижения не нужны праведным людям.

В тот день, однако, Карна не ощущал обычного умиротворения. Его стрелы вонзались туда, куда должны были, но словно желали выскользнуть из-под пальцев в другую сторону. Карна усмирял их и направлял по верному пути, при этом чувствуя себя так, будто пытался удержать на дороге разболтанную колесницу, у которой три колеса крутятся в разные стороны, а четвёртое и вовсе норовит соскочить с оси.

Выпустив очередную стрелу, он остановился и вытер пот со лба. Никакое солнце не заставляло его взмокнуть так, как эти проклятые непослушные стрелы. Они будто предавали его. Они хотели подчиниться другим рукам.

Карна сердито тряхнул головой, пытаясь отогнать глупую мысль. Однако было бессмысленно отрицать, что дело заключалось именно в этом – в других руках и другом луке. Арджуна вернулся в Хастинапур.

Прошло уже больше недели, а они так ни разу и не встретились. Точнее, Карна видел Арджуну – издалека, с принцем Юдхиштхирой или же с великим Бхишмой, а чаще всего с царицей Кунти. Но столкновения лицом к лицу удавалось избежать. Встречаться с Арджуной Карна не хотел.

Нет. На самом деле хотел. Жаждал всем сердцем встретиться с ним в бою – закончить прерванную схватку, доказать, договорить... без слов извиниться за насмешки, которые не были правдивы. Но поединок был невозможен, а как вести себя с Арджуной без него, Карна не представлял. Не мог же он просто заговорить со своим врагом, в самом деле, словно ничего не было?

Царь Шакуни сказал бы, что именно так и следует поступить, а Дурьодхана бы поддержал дядю, потому что это сыграло бы на руку его планам. Но указания царя Шакуни вызывали у Карны лишь раздражение и протест, а ради Дурьодханы... ради Дурьодханы он согласился бы даже изображать нейтральное дружелюбие, но намного проще было Арджуну избегать.

Карна поднял лук и выпустил ещё несколько стрел. Сегодня узор на мишени получился особенно сложным, даже вычурным. Словно бросал вызов...

Почему «словно»?

– Красиво, Анга-радж.

Карна резко развернулся, проклиная себя за то, что позволил подобраться к себе так близко и судорожно решая, что же теперь делать.

– Принц Арджуна.

Вежливо поклониться? Поздороваться? Спросить о войне? Немедленно уйти? Карна застыл, не зная, что выбрать.

– Красиво, – повторил Арждуна. – Ты в самом деле отличный лучник.

Карна недоверчиво уставился на него, не понимая,  к чему эта неожиданная похвала. После того, как Арджуна не захотел сражаться с ним на состязаниях, после насмешек и давнего унижения меньше всего Карна ожидал, что Арджуна скажет что-то подобное, да ещё так незатейливо и спокойно.

Может, он готовил издёвку? У Арджуны были остры не только стрелы, но и язык, а царь Шакуни не поленился донести до Карны, что его называли слабым хищником, подбирающим за сильным. Слушать ядовитые сплетни царя Шакуни было, конечно, последним делом, но вытряхивать влитый в уши яд оказалось поздно.

– Почему ты молчишь, Анградж? Ты думаешь, я лгу или насмехаюсь?

– Нет, – отрезал Карна, испугавшись, что его мысли настолько очевидны. Он расправил плечи и прямо встретил взгляд Арджуны. – Я не думаю, что ты лжёшь, принц Арджуна. Моё почтение, – раз уж он всё же заговорил, следовало помнить о вежливости.

Арджуна легко рассмеялся и тоже сложил руки.

– Моё почтение. На самом деле я пришёл, чтобы ответить тебе, Анградж. Ты вызвал меня на поединок – и я согласен. Если ты ещё хочешь. Это будет честью для меня.

Мысли Карны заметались, и против воли он опять вспомнил царя Шакуни, не раз повторявшего, как просто кого-нибудь унизить, создав повод привычными всем и честными словами. Например, вызвать на поединок, а потом обвинить в нападении. Подобная хитрость возмущала Карну до глубины души, и лишь почтение к Дурьодхане удерживало его от того, чтобы высказать царю Шакуни то, что тот заслуживал. Однако теперь вся эта отрава поднялась, отравляя разум Карны, и без того оглушенный растерянностью и непониманием, почему Арджуна вдруг снизошёл до того, кого считал много ниже себя.

Арджуна терпеливо ждал ответа. Несмотря на всю надменность, он был воином и не давал поводов упрекнуть себя в бесчестье. Даже случай с принцем Экалавьей, о котором рассказал Дурьодхана, был виной наставника Дроны. Подозрениями в обмане Карна оскорблял не только Арджуну, но и себя, стремившегося сокрушить его.

– Я желаю поединка с тобой, принц Арджуна, – сказал он, отбросив любые колебания, однако в последний момент всё же решил добавить: – Но я не хочу, чтобы моя личная вражда плохо отразилась на моём друге, принце Дурьодхане.

Лицо Арджуны исказила недовольная гримаса, тут же, впрочем, сменившаяся прежней улыбкой.

– Не волнуйся, Анга-радж, мне тоже не нужно, чтобы братец Дурьодхана нам мешал. А Юдхиштхира не станет использовать меня или тебя или наши отношения в политике. Я слышал, вы поладили, пока меня не было, и неужели ты веришь, что Юдхиштхира на такое способен?

– Мы не дружны с принцем Юдхиштхирой, – резко возразил Карна.

Арджуна чуть поднял брови:

– Вот как?

Карна молча кивнул, в душе чувствуя некоторое замешательство, которое часто испытывал при мыслях о принце Юдхиштхире. Уже долгое время он гадал, чего тот хочет. Дурьодхана как-то бросил, что Юдхиштхира испугался и потому пытается обмануть и переманить Карну на свою сторону, но в это не верилось. В Юдхиштхире совсем не ощущалось страха, кроме того, после разговора о состязаниях принцев Куру, он никогда не заговаривал о бесчестности Дурьодханы или своей вражде с сыновьями Дхритараштры и дружбе Карны с ними. Зато он нередко дополнял объяснения Видуры о царских обязанностях, и делал это куда яснее, а иногда вдруг спрашивал у Карны о его жизни до  коронации, об обучении, о стычках с воинами Хастинапура. Последние вопросы особенно озадачивали Карну, для него оставалось совершенной загадкой, какой у наследного принца тут может быть интерес.

– В любом случае Юдхиштхира не станет мешать нашему поединку или кого-то за него наказывать, – сказал Арджуна. – Через три дня на рассвете мы можем встретиться за стеной города. Там мы никому не повредим. Посмотрим, сможешь ли доказать, что достоин звания лучшего лучника Хастинапура, Анга-радж.

Арджуна ещё раз улыбнулся ему и ушёл. Карна повернулся к мишеням, и теперь стрелы пели у него под пальцами и сами ложились на свои места. Кровь его кипела, будто превратилась в жидкий огонь, а в душе билось ликующее предвкушение.

Увы, радость оказалась преждевременной. Накануне назначенного дня Карна встретил Юдхиштхиру, и тот, не тратя времени на пустые разговоры, сказал:

– Арджуна просил извиниться, Анга-радж, но ваш поединок придётся отложить. Он хотел сообщить тебе сам, но тебя не было во дворце.

Карна замер. Обида, в миг разбившая надежду на сияющие осколки, стиснула сердце так, что стало больно.

– Я думал, на слово принца Арджуны можно положиться, но, оказывается, его обещания – ложь!

Возможно, не стило говорить так со старшим братом Арджуны, который был, к тому же, наследным принцем, но сдержать горечь Карна не смог. Юдхиштхира, однако, не возмутился и не рассердился. Он, как и всегда, смотрел на Карну с задумчивым спокойствием.

– Арджуна не отказывается от своих слов. Но наша мать просила его позаботиться о том, чтобы принцесса Субхадра благополучно достигла Двараки, на пути к которой нынче появились ракшасы. Отказал бы ты в просьбе своей матери, даже если бы пришлось перенести ради неё дела?

На языке Карны родился злой колючий упрёк в том, дела принцев всегда важнее, чем поединок с каким-то сыном колесничего, но он сдержался, лишь неохотно переспросил:

– Царица Кунти?

Юдхиштхира кивнул. Карна отвернулся, стараясь успокоить дыхание. Слова матери святы, а поединок... наверное, Арджуна считал его просто развлечением, а развлечения откладывают, когда мать просит о помощи.

– Арджуна просил передать, что очень сожалеет, и клянётся, что когда его обязанность будет исполнена, он выйдет на бой по первому твоему слову. В любое время, когда ты пожелаешь.

– И ты передаёшь мне это? Ты не против? – спохватился Карна, вспомнив прежние сомнения.

Юдхиштхира как будто удивился.

– Почему я должен быть против, Анга-радж? Дела моего брата – его дела, а ваше сражение не повлияет на благополучие Хастинапура. Разумеется, если один из вас убьёт другого, ситуация изменится, однако тебе же не нужна смерть Арджуны?

Поспешно кивнув, Карна подтвердил, что бой непременно до смерти его не интересует. Юдхиштхира выслушал так, словно ничего иного не ждал, и слегка улыбнулся.

–  Поверь, Анга-радж, Арджуна тоже будет ждать вашего поединка. Когда он вернётся, ты получишь то, чего так желаешь.

Когда он вернётся.

– Хорошо, принц Юдхиштхира. Я верю, – сухо согласился Карна, сглатывая остатки разочарования.

Было ли это опять обманом? Карна не знал. Про Юдхиштхиру говорили, что он никогда не лжёт, и пока Карна находил лишь подтверждения этой молве. Поэтому в душе он согласился терпеливо подождать, тем более, ничего другого ему не оставалось.

Когда Арджуна вернётся...

Дурьодхане о своём предвкушении Карна так и не рассказал, опасаясь, что царь Шакуни вновь вывернет всё наизнанку и лишит его законной победы ради одной из своих интриг.

Шло время, принцы Бхима, Накула и Сахадева возвратились в Хастинапур, а Арджуны всё не было. Дошли вести, что ему пришлось встретиться с ракшасом Кальяваной и поддержать в бою своего брата Кришну. Карна продолжал ждать, и его терпение плавилось на огне обещанного исполнения желаний.

Он ждал ещё и ещё, даже когда был рядом с Дурьодханой, начинавшим новые и новые стычки с Юдхиштхирой, ждал, пока в один вечер его не пригласили на совет, который должен был перевернуть будущее.

– Я проведу ягью, жертвоприношение! – сказал Дурьодхана, и поджёг игрушечный дворец вместе с надеждой и достоинством Карны, уважение к себе, славой своих предков и праведностью Хастинапура.

***

– Сборы закончены?

Юдхиштхира посмотрел на раскинувшийся внизу город. Отсюда, с одного из самых высоких балконов дворца, открывался величественный вид. Весь Хастинапур лежал перед ним, как на ладони. Юдхиштхира проследовал взглядом по линиям домов и улиц, тех, что знал, и тех, что не знал.

– Почти, дядя. Мы выезжаем в Варнаврату послезавтра.

Видура в который раз тяжело вздохнул. Юдхиштхира понимал его беспокойство и не раздражался на нежелание примириться со своим решением. Приглашение Пурочаны действительно было странным и лживым: Юдхиштхира спросил у нескольких людей, и все как один сказали, что отец его Панду никогда не ездил во Варнаврату в юности. Возможно, конечно, это было лишь желание обрести расположение наследного принца, но Юдхиштхира чуял, что ему следует проявить осторожность.

Отказываться от поездки он, однако, не собирался. Юдхиштхира слишком устал от вражды, достойной скорее склоки братьев-земледельцев над лишним клочком земли, чем царских сыновей. Ему требовался глоток свежего воздуха и время, чтобы вспомнить, за что он когда-то полюбил Хастинапур.

Они постояли в молчании. Видура явственно не хотел повторять уже озвученные аргументы, но и смириться не был готов. Юдхиштхира слышал, как безмолвно звенит в воздухе его протест.

– Хотел бы я знать, что ждёт вас в Варнаврате, – всё же не сдержавшись, пробормотал Видура.

– Пуджа. Еда. Почётные приветствия и дворец, выстроенный Пурочаной. Встреча с Арджуной, – попытался пошутить Юдхиштхира, но взгляд, который бросил на него Видура, был ядовито-скептическим, а не весёлым. – Не волнуйся так, дядя. И я уверен, если бы там что-то затевалось, мы бы уже узнали об этом.

– Уж не надеешься ли ты, что Дурьодхана честно известил бы тебя о своих намерениях, сынок?

– Я уверен, даже Дурьодхана способен вспомнить о чести. Но на самом деле я думаю, что мы узнали бы всё от Анга-раджа. Даже если бы он ничего не сказал.

Видура нахмурился больше, и Юдхиштхира понял, что зря упомянул Карну. Но его мысли слишком часто возвращались к старшему брату, и сейчас оформились в слова почти сами собой.

– Ты полагаешься на Анга-раджа? Он предан Дурьодхане.

Видура даже не попытался скрыть сомнения.

Юдхиштхира помолчал, мыслями возвращаясь к недавнему разговору с братом, который затеял специально, готовясь к поездке. Несдержанность и перепады настроения Карны оставались по-прежнему тяжелы для него, но в то же время от них нашлась польза. На лице старшего брата мгновенно отражались любые чувства, и если бы Дурьодхана устроил какой-нибудь бесчестный заговор, скрыть этого Карна бы не смог. Однако вскользь брошенные упоминания Варнавраты не вызвали в Карне никакого отклика, а значит, скорее всего, заговора не было.

Либо Карна о нём не знал.

Мог ли он не знать, если Дурьодхана задумал что-нибудь по-настоящему серьёзное? Юдхиштхире было сложно оценить, как почти всегда, когда дело касалось Дурьодханы, чей беспокойный разум порождал совершенно непредсказуемые в своей нелепости и коварстве идеи. В случае заговора было бы очень глупо не послать в бой человека, не боящегося стрел Арджуны, так же, как и держать этого человека в неведении относительно грядущих событий: тот, кто не знает, что от него требуется, легко совершит ошибку. Но Дурьодхана наверняка заметил честность нового соратника, а потому мог решить посвятить его в планы лишь в последний момент.

– Я полагаюсь на честность Анга-раджа, – сказал Юдхиштхира после долгой паузы. – Он не тот человек, который сумеет неожиданно ударить в спину, даже если захочет. Ты не согласен, дядя?

Видура помедлил, однако потом неохотно кивнул.

– Возможно. На самом деле, ты прав. Признаться, я даже немного удивлён, что Анга-радж всё ещё не оставил Дурьодхану. Если только мы с тобой не думаем о нём слишком хорошо, – закончил он сварливым тоном.

Про себя Юдхиштхира согласился. Его тоже удивляло, почему Карна до сих пор оставался рядом с Дурьодханой, действий которого заметно не одобрял. Однако, наблюдая за ним и дядей, Юдхиштхира понял, что спрашивать об этом бесполезно, и всё, чего удастся добиться – вспышки старательно сдерживаемого гнева и весьма невнятных утверждений о том, что Дурьодхана находится в своём праве. Осмыслить эту непоследовательность Юдхиштхира пока не смог, но её причины и возможные следствия очень его беспокоили.

Если бы речь шла о ком-то другом, то напрашивался бы вывод о том, что человек не хочет потерять блага, полностью зависящие от милости Дхритараштры, а вернее, его любимого сына. Но Карну не волновали царства, богатство и власть. За что же он продолжал платить Дурьодхане своей покорностью, даже получив обещание вожделенного поединка с Арджуной?

Карна говорил Видуре, что ему оказана великая милость, и в его взгляде в такие моменты появлялось восторженное благоговение. Подобную неистовую благодарность до этого Юдхиштхира видел разве что у одного нищего, которого Арджуна однажды привёл домой, прося у отца разрешения накормить. Тот старик плакал над лепёшками и творогом, которые дала ему мать, и благодарил, благодарил безостановочно, так, что становилось неловко. Теперь Юдхиштхира гадал, какой голод терзал их старшего брата, и чем Дурьодхана смог его утолить. И как дорого Карна согласен за это платить.

– Сынок? – спросил Видура, и Юдхиштхира понял, что молчание затянулось. Он погладил шершавый камень зубчатой стены и посмотрел на дядю, возвращаясь к разговору здесь и сейчас.

– Я думаю, что если Дурьодхана соберётся перейти к более решительным действиям, мы это поймём. Просто присмотри за Карной, дядя. И... – он поколебался, но всё же добавил, – вообще присмотри. Я буду тебе крайне признателен.

– Я до сих пор не понимаю, почему ты так расположен к Анга-раджу, особенно после того, как он унизил Арджуну, – проворчал Видура, однако без особенного протеста в голосе. Его отношение к Карне улучшилось, и Юдхиштхира не был до конца уверен из-за чего: способностей, которые врождённая честность не позволяла Видуре не признать, или же из-за того, что однажды Юдхиштхира осторожно растолковал старшему брату, как воспринимаются его чрезмерно настойчивые вопросы, и намекнул, что даже если господин главный министр ошибается, не нужно непременно его в этом уличать. В конце концов, у каждого есть свои заблуждения, даже у министров и царей. Судя по лицу Карны, подобные мысли до этого не приходили ему в голову.

– Если Арджуна простил Анга-раджа, почему я не должен? – сказал Юдхиштхира вслух, потом вздохнул. – Я не могу лгать, дядя. Но и рассказать тебе о своих причинах тоже не могу. Прошу тебя, просто прими, что мне не хотелось бы, чтобы Анга-раджу пришлось платить за чужое преступление, тем более, за преступление Дурьодханы. И не хотелось бы, чтобы о моём небезразличии заговорили.

Видура поджал губы, однако кивнул.

– Хорошо, я присмотрю за этим неблагодарным юнцом, не способным отличить людей, с которыми стоит дружить, от людей, от которых следует бежать. Только ради тебя, сынок.

– Спасибо.

Это и в самом деле немного Юдхиштхиру успокоило.

А всего лишь через день он убедился, что был полностью прав: скрыть от окружающих то, что Дурьодхана затеял очередную подлость, Карна не смог.

– Ты словно на смерть нас провожаешь, Анга-радж, – ухмыльнулся Бхима, когда мать отпустила Карну и начала спускаться к колеснице.

Юдхиштхира смотрел в лицо старшего брата, на его подрагивающие губы, на судорожно дёргающееся горло и красные от непролитых слёз глаза, и не испытывал никаких сомнений, что шутка Бхимы – вовсе не шутка.

«Ты ничего не хочешь сказать нам?»

Слова таяли у Юдхиштхиры во рту, не выходя дальше. Глаза Карны шевельнулись, посмотрев поверх его плеча, и он попятился, явно пытаясь взять себя в руки. Между лопатками Юдхиштхиры чесалось, он знал, что если обернётся, то встретит взгляд Дурьодханы или Шакуни или их обоих.

– Даже не надейся, Анга-радж, мы вернёмся хотя бы для того, чтобы Арджуна смог выбить из тебя дурь, – весело добавил Бхима и сбежал вниз вслед за матерью.

Юдхиштхира смотрел внимательно, поэтому увидел, как опять затряслись губы Карны, и как он упрямо сжал их, глотая то ли слёзы, то ли вскрик.

«Ты ничего не хочешь сказать нам?»

Можно было спорить на царский дворец, что Карна хочет, и на оставшийся Хастинапур, что не скажет, раз всё ещё этого не сделал. Юдхиштхира обернулся и быстро посмотрел на Видуру. Тот даже не кивнул, лишь чуть опустил веки, показывая, что понял. Юдхиштхира отошёл от Карны и присоединился к матери на колеснице. Они торжественно двинулись от дворца, путешествие началось.

– Тебе не показалось, что с Карной что-то случилось? – спросила Кунти, когда ворота остались позади. – Он был расстроен.

– Да, – согласился Юдхиштхира, – он был расстроен.

– Наверное, потому что скоро мы все увидим Арджуну, а ему терпеть ещё месяц, – прыснул Накула.

Кунти тревожно обернулась, но, к радости Юдхиштхиры, не стала продолжать эту тему.

Дорога ложилась под копыта и колёса ровной лентой, а он всё гадал, какая ловушка готовится в Варнаврате. В том, что это окажется ловушка, Юдхиштхира был почти уверен: если бы речь шла о честном бое, Карна, скорее, обрадовался бы. Воин не станет плакать, получив возможность схватки с врагом, – наоборот. А вот необходимость стерпеть нарушение дхармы и унизиться до подлого удара в спину – повод для отчаяния.

Или для действия.

Почему Карна согласился на это, чем бы «это» ни было? Дела Дурьодханы причиняли ему боль. И он называл Дурьодхану своим другом и благодетелем. Так почему же не возражал против подлости, которая замарает и самого Карну, и Дурьодхану? Если бы любой из братьев оступился, не способный удержаться на пути следования дхарме, Юдхиштхира обязательно поддержал бы его, подставил плечо, помогая устоять. Вся его сущность протестовала, стоило просто вообразить, как он потворствует чужому падению.

А Карна не пытался остановить Дурьодхану. Или пытался, но не сумел, ведь Дурьодхана был упрям и раньше всегда пренебрегал чужими наставлениями и призывами вернуться к праведности. Услышав возражения, Дурьодхана мог разозлиться и пригрозить Карне лишить его того блага, которое ему давал, в чём бы оно ни заключалось. Должно быть, его дары для Карны воистину не имели цены, если ради них тот согласился на участие в…

В чём?

Что ждало Юдхиштхиру с братьями в Варнаврате, если не честный бой? Засада? Волчья яма, прикрытая драгоценным ковром? Яд? Юдхиштхира спиной ощутил неприятный холодок, вспомнив, как они чуть не потеряли Бхиму. Дурьодхане было пятнадцать, и он использовал яд.

И, к слову, как Пурочана собирался объяснять гибель Юдхиштхиры с братьями? Смерть принцев не останется незамеченной, за неё легко потерять голову и навлечь беду на всю провинцию.

Мысли ходили по кругу, и до самого приезда в Варнаврату Юдхиштхира так ничего и не придумал. Его разум порождал и убивал самые разные варианты, порой совсем фантасмагорические, но к пониманию планов Дурьодханы приблизиться не удалось.

Когда они прибыли и Пурочана показал выстроенный дворец, подозрения Юдхиштхиры лишь усилились. Однако отказаться от результата чужого тяжёлого труда на основании одного лишь беспокойства было бы несправедливо. Возможно, Пурочана честно старался им угодить, и тогда отказ от его гостеприимства стал бы незаслуженным оскорблением.

Ужин вышел отличным, и за едой Юдхиштхира даже ненадолго отвлёкся от своих размышлений благодаря собственному желудку и безмятежности, с которой мать кормила Бхиму. Это зрелище всегда поднимало в его сердце тёплую волну любви. Бхима ел с удовольствием, так, как умел только он – наслаждаясь каждым куском.

– Спасибо мама, если бы не ты, я бы всё ещё мучился от голода.

Бхима склонился к руке матери, снимая губами сладкий рис с её пальцев.

– Бедный братец Бхима, чтобы он делал без мамы! Наверное, ограбил бы всю Варнаврату, лишь бы набить брюхо, – хихикнул Накула.

– Помолчи!

Бхима с удовольствием облизнулся и откинулся назад, погладив живот с довольным видом. Юдхиштхира продолжал смотреть на него, тревожимый смутными чувствами.

После ужина Бхима подошёл и взял его за плечо.

– Что случилось, брат Юдхиштхира? Ты весь ужин с меня глаз не сводил. Уж не испугался ли, что у меня заболит живот от местной еды? – он захохотал. Юдхиштхира покачал головой.

– Скажи, что бы ты сделал, если бы не оказалось ни матери, ни нас, чтобы накормить тебя?

Бхима взглянул на него изумлённо.

– Куда бы вы все делись?

– Всякое возможно, – пожал плечами Юдхиштхира. – Так скажи, если бы тебя оказалось некому накормить... или если бы накормить тебя мог только неправедный человек, взял бы ты у него еду? Или ограбил всю Варнаврату?

Бхима снова захохотал.

– Один раз меня накормил Дурьодхана, и теперь я не возьму у него даже сухую корку! Уж лучше потерпеть немного, и дождаться вас, куда б вы там ни запропастились. Я умею терпеть, ты знаешь! Помнишь, в Панчале я ни разу не попросил, чтобы вы меня накормили! Я дождался возвращения домой и взял еду из рук мамы.

– Да, ты умеешь быть очень терпеливым, – улыбнулся Юдхиштхира.

Но если бы Бхиму не ждала мать с полной чашей еды? Если бы ему пришлось ждать не месяц, а год? Десять лет? Согласился бы он принять пищу, которая насытила бы его, даже если бы её смешали с придорожной пылью и приправили камнями?

Юдхиштхира не знал.

Какой же силы голод терзал другого его брата, думал он, укладываясь спать. Этот вопрос казался Юдхиштхире тревожным и очень печальным.

***

Погребальный костёр только ждал царицу Кунти и её сыновей, а Карне казалось, что огонь уже разожжён – в его груди. Ему хотелось сделать что-нибудь, что угодно. Броситься вслед, похитить царицу и на руках отнести обратно в Хастинапур. Закричать на главной площади города. Воззвать к Сурье-дэву, чтобы тот сжёг проклятый дом огненными стрелами, пока внутри никого не будет. Но Карна не имел права сделать ничего, слова сорвались с его губ и легли печатью запрета. Карна сказал Дурьодхане, что ему должно делать то, что он считает нужным, и теперь любая попытка что-то изменить стала бы низким ударом в спину.

Предать Дурьодхану по-прежнему было невозможно, в какой бы ужас Карну ни приводила его дорога. Измена доверившемуся другу и выбранной дхарме стала бы преступлением не менее страшным, чем коварное убийство. А требование, чтобы Дурьодхана обрёк себя аду или совершил грех ради его, Карны, спокойствия, и было такой изменой.

Но душа Карны пылала, и боль не могли смирить ни совет отца, ни колени матери, на которых он привык искать утешения. Карна всё ещё ощущал прикосновение нежных пальцев царицы Кунти к щеке, видел улыбки принцев Пандавов и слышал обещание Арджуны выйти на поединок по первому его слову. Никакая преданность не облегчала знание того, что скоро всё это канет в безжалостный огонь.

Если бы было возможно, Карна остался бы в доме родителей, но ему следовало вернулся во дворец, что он и сделал. Он не хотел видеть Дурьодхану, а больше того – царя Шакуни и Духшасану. В какой-то момент Карна вспомнил, что пропустил обычную встречу с Видурой, но при мысли о том, как он будет говорить с главным министром, делая вид, что ничего не знает о скорой страшной смерти его любимых племянников, Карна ощутил тошноту и снова к нему не пошёл. Он оставался в своих покоях и выходил из них только на стрельбище. Пару раз Дурьодхана заходил к нему, но Карна не мог говорить с ним как обычно, и Дурьодхана покидал его, весьма раздражённый.

Карна пытался отвлечься, но у него не получалось. Стрелы плохо слушались, а пышное убранство царского дворца как никогда бросалась в глаза, вызывая мысли о том, как скоро пожрал бы огонь эти занавеси, ковры и подушки, расплавил бронзовые светильники и превратил дерево в золу. Даже тепло Сурьи-дэва, который не видел страшного совета в ночной пещере и продолжал дарить Карне свою милость, больше не радовало. Карна чувствовал, что обманывает божественного покровителя, и страшился, не лишится ли его расположения, когда всё случится. Дни слились в один бесконечно тянущийся мучительный день, а ночи – в одну бесконечную ночь, освещённую стремительно убывающей луной.

В какой-то момент, когда времени до жертвоприношения осталось едва-едва, к Карне вошёл слуга и доложил о визите министра Видуры. Вздрогнув всем телом, Карна отчаянно мотнул головой.

– Я не смогу говорить с ним сегодня.

Слуга поклонился, вышел и вернулся.

– Господин министр настаивает.

Почему? Что Видуре нужно? Никогда Карна не думал, что их беседы доставляют тому какое-то удовольствие и вовсе не ждал, что Видура пожелает с ним встретиться.

– Господин министр сказал, что подождёт столько, сколько нужно.

Держать министра и человека, годящегося ему в отцы, на пороге, словно мальчишку-подавальщика, было верхом невежливости. Сглотнув, Карна неохотно кивнул:

– Позови.

Видура выглядел немного уставшим. Он дождался, когда слуги уйдут, и впился в Карну тёмными глазами. Некоторое время стояла тишина, и её тяжесть напоминала Карне о гранитных могильных плитах.

– Я не видел тебя уже долгое время, Анга-радж. Неужели ты решил, что выучил всё, что полагается знать царю? – спросил Видура после длинной паузы.

Карна молча сделал отрицательный жест, и Видура поднял брови в удивлении.

– Но тогда в чём дело? У тебя что-то случилось?

Случилось, и не только у него.

– Нет, – хрипло произнёс Карна.

Видура продолжал смотреть с крайне заинтересованным видом. Карна облизнул губы, не в состоянии придумать хоть какое-то объяснение. Ему следовало солгать, и солгать убедительно, чтобы не вызвать у главного министра беспокойства и не навлечь подозрений на себя и, главное, Дурьодхану. Но ни одной подходящей мысли к нему не приходило, а если бы пришла, он не смог бы связать лживые слова.

– Когда принц Юдхиштхира вернётся, он огорчится, что мы поссорились… если мы поссорились?

Принц Юдхиштхира не вернётся, едва не произнёс Карна и с силой прикусил себе язык.

– Не понимаю, какое принцу Юдхиштхире до этого дело, – зло огрызнулся он вместо этого.

Довольно едко улыбнувшись, Видура кивнул:

– Признаться, я тоже не понимаю, но почему-то он желает тебе помочь. Настолько, что даже меня уговорил.

Уговорил? Принц Юдхиштхира? Видура пришёл к нему по просьбе старшего из сыновей Панду и главного соперника Дурьодханы?! Карна в замешательстве смотрел на Видуру, а его сердце пытало от охвативших его противоречивых чувств.

Что это значило? Считал ли Юдхиштхира его настолько беспомощным? Или в самом деле хотел переманить на свою сторону? Или просто выполнял долг наследного принца, к которому относился очень серьёзно?

– Так вот, когда Юдхиштхира вернётся, если, конечно, никакое несчастье не помешает ему вернуться… Ему ведь ничто не помешает вернуться, Анга-радж? – вдруг спросил Видура, и его взгляд, казалось, пронзил Карну насквозь.

– На что ты намекаешь? – выпалил Карна почти панически.

Видура не должен был ничего знать! Каким образом он мог узнать?! И как много? Грозила ли опасность Дурьодхане?

Карна покачнулся, охваченный смятением и противоречивым желанием немедленно броситься на защиту Дурьодханы и крикнуть Видуре: «Да! Да, несчастье уже ждёт, пошлите же воинов и заберите царицу Кунти и её сыновей из этого проклятого места!»

– Ты очень честный человек, Анга-радж, и достаточно посмотреть на тебя, чтобы понять, когда ты лжёшь. Так не пытайся этого делать – ну, или сначала научись как следует у своих новых друзей, – сказал Видура.

Облизнув пересохшие губы, Карна заставил себя произнести:

– Я не понимаю, о чём ты говоришь, господин главный министр.

Ему казалось, что его губы и язык движутся сами собой, без его воли. Это они сложили и вытолкнули в воздух слова, не он.

Лицо Видуры посуровело.

– Анга-радж, ты же не бесчестный человек. Я не слишком хорошо тебя знаю, но это видно. Принц Юдхиштхира всегда признавал твоё благородство, и его братья тоже. Принц Арджуна сказал, что почтёт за честь поединок с тобой! И царица Кунти так расположена к тебе, – тут его выражение смягчилось. – Ты позволишь несчастью случиться, когда его можно предотвратить?

– Нет…

Карна не успел остановиться, протест выпорхнул у него не из лёгких, а из самого сердца, и умер, едва родившись.

Не позволить случиться несчастью означало предать Дурьодхану, а это было ещё более недопустимо. Ибо добро, которое Карна принял от царицы Кунти и её старшего сына, и даже шанс сокрушить Арджуну, утвердив своё превосходство и право, – всё это стало возможно лишь потому, что принц Дурьодхана один раз сказал: «Стой, лучник». Два слова, которые перевешивали все другие, как один пик Гималаев превосходит высотой холм из тысячи камней.

Карна зажмурился, и перед ним словно живая встала царица Кунти, улыбавшаяся ему и не замечавшая, как за спиной вспыхивает пламя.

– Нет, я… я не понимаю, о чём ты говоришь, – просипел он. – Я ничего не знаю ни про какие несчастья. Уходи!

Видура сжал губы и нахмурился.

– Если ты боишься, что тебя станут обвинять…

– Я не боюсь никаких обвинений! – прогремел Карна. – Ты можешь тысячу раз обвинить меня, и тысячу раз казнить, это не имеет значения!

На самом деле он был бы счастлив пережить тысячу казней, если бы это могло что-то изменить, но его мучения упали бы мёртвыми семенами в сухой песок пустыни, не породив ничего.

В глазах отшатнувшегося Видуры мелькнула близкая к страху растерянность, однако он мгновенно взял себя в руки и выпрямился.

– Уходи, – повторил Карна, цепляясь за стол, на который был вынужден опереться. – Уходи, прошу.

Ещё сколько-то бесконечных мгновений Видура смотрел на него, одним взглядом, словно крюком, вытягивая роковое признание, которое Карна еле удерживал в глотке. Однако потом он отступил.

– Я был лучшего мнения о тебе, Анга-радж. Во всяком случае, я полагал, что ты предпочтёшь сойтись с врагом в бою, а не ждать, когда с ним случится несчастье. Но, видно, и я, и принц Юдхиштхира, и принц Арджуна ошиблись, – сухо бросил он и вышел.

Долгие минуты Карна стоял, зажмурившись до цветных кругов под веками, а в его ушах отдавались последние слова Видуры.

Сойтись с врагом в бою…

В бою…

Арджуна…

Арджуна и поединок с ним, единственное, что у Карны осталось, когда он отдал себя всего Дурьодхане. А сейчас он отдавал даже это ради того, чтобы единственному другу не пришлось спускаться в ад.

Поединок с Арджуной.

Честный поединок.

Распахнув глаза, Карна сорвался с места и вылетел из покоев.

Он промчался по дворцу, словно огненный вихрь, не замечая, как шарахаются в стороны придворные и летит на пол поднос, выбитый из рук перепуганной служанки. Дурьодхана нашёлся в покоях царя Шакуни за обычной игрой в кости.

– Друг Карна… – начал было он, приподнимаясь с подушек, но больше ничего не успел.

Рухнув на колени рядом с ним, Карна схватил его за руки и заговорил, быстро, торопливо, словно боясь, что слова растворятся, не успев покинуть его лёгкие.

– Друг мой, прошу тебя, отпусти меня в Варнаврату. Я сам проведу твою ягью, только позволь мне это. Я вызову их на поединок, их всех, и, клянусь, их тела будут преданы огню так, как ты хочешь, но пусть перед этим их жизни оборвут мои стрелы. Они воины, потому согласятся на поединки, и я нанесу им смертельные удары по очереди, каждому из них, обещаю, я смогу, их оружие не сможет причинить мне вреда…

Глаза Дурьодханы заметно округлились, а рот приоткрылся, и Карна заговорил скорее, страшась услышать безоговорочный отказ.

– Я возьму всю вину на себя, тебя это не коснётся, клянусь, ты скажешь, что пытался остановить меня, ты скажешь, что мы бились с тобой, но даже твоя булава, друг мой, не сломает моих доспехов, а потому ты ничего не мог поделать. И никто не посмеет ни за спиной, ни в глаза обвинить тебя в том, что ты тайно убил своих братьев, и злые слухи не омрачат твою коронацию, – разум Карны мчался, словно колесница по неровной дороге, с грохотом и подскакивая на ухабах, ища доводы, которые могли бы склонить Дурьодхану изменить план. – Ты получишь свою пользу, только разреши мне отправиться в Варнаврату…

– Ты с ума сошёл?! – взревел Дурьодхана, вскакивая.

Карна вцепился в его запястья, не отпуская и по-прежнему оставаясь на коленях.

– Прошу тебя, разреши мне!

– А кто попытается обвинить нас в тайном убийстве? – спросил Шакуни.

Они оба вздрогнули и одинаково резко обернулись к нему.

Царь Гандхара возлежал на своём ложе по-прежнему расслабленно и смотрел на них с неизменной хитрой усмешкой. Карне стало страшно и неловко от его взгляда. Видура приходился Дурьодхане дядей, но сыновья Панду были его братьями, и это никого не остановило.

– Никто. Никто не попытается обвинить моего друга, – облизнув губы, сказал Карна и снова поднял глаза на Дурьодхану. – Арджуна клялся, что сразится со мной. Друг мой, позволь мне получить этот бой.

Лицо Дурьодханы почернело, как грозовая туча, и он уже открыл рот, когда:

– Почему бы и нет? – протянул Шакуни.

– Что ты говоришь, дядя?

Голос Дурьодханы громыхнул подобно грому.

– Если Анга-раджу настолько важен поединок с Арджуной… он же твой друг, мой мальчик. Когда друзья так просят, нельзя им отказывать.

Странный холодок прошёл Карне по спине от вкрадчивых и чуть насмешливых нот в этом голосе. «Чего он добивается?» – мелькнула судорожная мысль. Меньше всего Карна ожидал поддержки от царя Гандхара, который знал о дхарме только то, что она существует в сердцах других людей.

– Но дядя…

– Если, конечно, Анга-радж возьмёт вину за исполнение своего желания на себя, то его право получить своё удовлетворение. Время у него ещё есть, жертвоприношение всё равно случится не сегодняшней ночью.

– Я возьму. Никакое обвинение не коснётся тебя, мой друг, клянусь. Я скажу, что ты пытался остановить меня, и это не будет ложью, ведь сейчас ты пытаешься сделать это. Но я прошу. Отпусти меня в Варнаврату, – он пытался заглянуть Дурьодхане в лицо, однако тот продолжал смотреть на дядю.

Потом всё же резко повернулся, уставившись на Карну сверху вниз.

– Прошу тебя.

– Всех из них. Все пятеро должны отправиться в огонь.

Карна кивнул, думая о том, что близнецы не представляют опасности для Дурьодханы и, возможно, позже удастся уговорить его, что и без их жизней жертва была достаточна. И в любом случае царице Кунти не придётся мучительно умирать в пламени, хотя… Нет, думать ещё и о том, что предпочла бы его собственная мать, свою смерть или же его, Карна в тот момент не был способен.

– Хорошо. Тогда делай, что хочешь.

Дурьодхана явственно был недоволен, но он согласился поступиться полнотой своего плана. Карна на несколько мгновений прижался щекой к его руке, потом резко вскочил и помчался на конюшню.

Его колесница была запряжена в мгновение ока, но всё равно он выехал, когда Сурья-дэв уже направился к спуску с небесного свода. Карна подумал, что должен свернуть домой: попрощаться с матерью и сказать, что сожалеет, оставляя ее, ведь как бы ни закончились поединки, его поражением или смертью принцев Пандавов, в любом случае его ждала казнь.

Но Карна испугался нанести матери такой удар, кроме того, сердце гнало его вперёд: быстрее, быстрее. По дороге он встретил отца и, впервые за долгое время преклонив перед ним колено, кратко просил прощения и не слишком осуждать его хотя бы в родительском доме, даже если весь Хастинапур потребует этого. Тут же, не дождавшись ответа, он снова поднялся и запрыгнул в колесницу.

Карна гнал коней, сам не зная зачем. Он всё равно не успел бы добраться до заката, а ночью поединки не проводятся. Ему не стоило торопиться. Ему следовало прибыть в Варнаврату отдохнувшим. Пускай Юдхиштхира не мог сравниться в воинском искусстве с братьями, Карна не собирался оскорблять его боем не в полную силу. Не говоря о том, что потом предстояли битвы с Бхимой и Арджуной, которые могли занять по дню каждая.

Однако Карна рвался вперёд так, словно Дурьодхана мог настигнуть его по дороге и приказать повернуть. Сияние Сурьи-дэва, постепенно приобретшее вечерний багровый оттенок, клубилось вокруг Карны радостными искрами, и ему казалось, что свет стал мягким и ласкал его лицо, подобно шёлку. Карна улыбался, счастливый тем, что ни ему, ни принцу Дурьодхане не придётся ходить перед ликом Сурьи-дэва как низким трусливым убийцам.

Бег колесницы начал замедляться.

– Нужно отдохнуть, царь. И лошади… – начал возница, но Карна потребовал:

– Едем!

Отдохнуть можно и в Варнаврате, решил он.

Возница неодобрительно покачал головой, но перечить не посмел.

Сурья-дэв ушёл с небосклона, поднялась луна. Ход всё же пришлось замедлить. На небе впереди виднелись отблески заката, и это было странно и беспокойно, потому что запад находился с другой стороны, а времени прошло много. Что за знамение поднялось над их дорогой?

Что это за знамение?

Тревога вспыхнула в душе Карны, поглотив радость, но он гнал дурные мысли прочь. Ягья ожидалась не сегодня. Не сейчас.

Но заря продолжала светить, и, поднявшись на вершину очередного холма, Карна увидел её источник. Долгие десятки ударов сердца он смотрел на гигантский костёр, а потом закричал.

***

Тревога не отпускала Юдхиштхиру, пока они оставались в Варнаврате. Слишком много странностей их окружало, и он не мог забыть об ужасе Карны, провожавшего их в дорогу. Прибывший Арджуна и братья, которым Юдхиштхира рассказал о своих подозрениях, согласились, что надо быть настороже. Они не ели, не дав сначала попробовать барсуку, которого Накула принёс из ближайшего леса, и не расставались с оружием. Они не оставляли мать одну ни на минуту. Сахадева и Арджуна обошли весь дворец несколько раз, проложив возможные пути к отступлению.

– Кришна сказал, что если нет возможности сражаться – надо бежать. И я снова вижу, что он оказался прав, – засмеялся Арджуна, когда они вернулись, и Бхима с ухмылкой ткнул его в бок, опрокинув на подушки:

– Даже не надейся обрядить меня в сари!

Кунти они ничего не говорили, не желая пугать лишний раз и лишать спокойного сна. Юдхиштхира следил за Пурочаной, отмечая, как тот всё больше беспокоится и вздрагивает от самых обычных вопросов, например, про кухню.

– Если хочешь, я спрошу его, что тут затевается. Он ответит, не сомневайся, – предложил Бхима, но Юдхиштхира отказался.

Он не был до конца уверен, как поступить с заговорщиками, и сомневался, что даже если удастся заставить Пурочану говорить, это поможет. Пурочана не был праведным человеком и согласился пойти на преступление из страха или же ради денег. Но не он задумал злодейство, а значит, несправедливо карать его одного. Наказание должно было настигнуть Дурьодхану и Шакуни, и сейчас Юдхиштхира действительно хотел принести им возмездие: за мать, которую они подвергли опасности вопреки всем законам, за братьев, всех пятерых. Но он знал, что возмущение – плохой советчик, и потому медлил, стараясь успокоить разум. Кроме того, Юдхиштхире нужно было придумать план, который не позволил бы дяде Дхритараштре снова защитить любимого сына от правосудия.

Что могло убедить человека, один раз уже оставившего без наказания убийство? Человека, который требовал от Юдхиштхиры совершить нелепый и неправедный поступок и добровольно отказаться от своего права в пользу того, кто ясно продемонстрировал, что права не заслуживает? Человека, чьё сердце было слепо от привязанности куда безнадёжнее, чем незрячие глаза?

Юдхиштхира размышлял, а время шло, и ничего не происходило. Потом из столицы прибыл гонец с мешком риса и посланием от дяди, и Юдхиштхира явственно ощутил тучи над своей головой. Вот-вот из них должна была ударить молния. Он ждал. Он готовился. Наверное, только благодаря тому, что он ждал и готовился, они все ждали и готовились, им удалось спастись тихо и незаметно, выскользнув через скрытый выход до того, как огонь успел его закрыть.

Дворец пылал за их спинами огромным погребальным костром, а ночь выдалась жаркой, но Юдхиштхира всё равно чувствовал внутри стылый холод. Это был не страх, но горькая обида и недоумение. Он всегда знал, что Дурьодхана ненавидит его с братьями, но сейчас ощутил это как никогда ярко. Огонь словно вобрал в себя всю ярость и безжалостность Кауравов, и даже издалека его свет и гул казались зловещими.

– Когда мы вернёмся, клянусь, я проломлю Дурьодхане голову! – тихо рычал Бхима, и его тяжёлые шаги отдавались по земле так, что Юдхиштхира почти слышал треск ломавшихся костей братьев.

Накула подхватил:

– Дурьодхана должен заплатить!

– Нет, дети, – Юдхиштхира удивлённо обернулся и увидел, что мать отстала и стоит в паре десятков шагов позади. В темноте почти не было видно её лица, только силуэт, подсвеченный оранжевым по краю, но Юдхиштхира не сомневался, что она плачет.

– Что ты говоришь, мама?!

– Если они хотят нашей смерти, то нам лучше умереть. Если нас так ненавидят...

Кунти продолжала говорить, и Юдхиштхира всё явственнее понимал, что она права. У него не было возможности убедить или заставить дядю Дхритараштру быть справедливым, а значит, в будущем их ждали новые смертельные опасности. Если бы речь шла только о его жизни, Юдхиштхира бы не побоялся вернуться, но он был обязан защитить младших братьев и мать. Дурьодхана не побоялся поднять руку на женщину, на вдову своего дяди, а значит, она тоже была в опасности. Юдхиштхира не мог позволить ей снова рисковать.

– Ты права, мама, – сказал Арджуна, когда Кунти остановилась. Он подошёл и обнял мать, нежно погладил по голове. – Нам нечего делать в Хастинапуре теперь. Там мы никому не нужны.

– Никому, – эхом подтвердила Кунти, – даже... – её дыхание сбилась, она не договорила, однако Юдхиштхира отчётливо понял, о ком сейчас подумала мать, и ощутил пробравшую всё тело дрожь.

Не только Дурьодхана отправил их сюда на страшную смерть. Карна тоже. Когда они уезжали, он знал, что должно случиться.

Неужели он в самом деле знал?

– ...Неужели Анга-радж знал?! – воскликнул Накула, когда они наконец остановились, чтобы мать могла поспать и отдохнуть.

Юдхиштхира молчал, не в силах ответить на этот вопрос. Да, подумал он. Да, знал. Не мог не знать. Отчаяние Карны...

Что толку было с того отчаяния? Почему он не остановил Дурьодхану, почему позволил совершить такое преступление? Юдхиштхира не понимал больше, чем когда-либо. Даже больше, чем в первые дни столкновения с Кауравами почти пятнадцать лет назад.

– В самом деле, брат Юдхиштхира. Ты сам сказал, что он знает, что затевается! – тяжело произнёс Бхима, в голосе которого всё ещё рокотал неутолённый гнев.

– Он не наш брат! – заявил Накула.

– Не говори так.

Юдхиштхира обвёл их взглядом, отметив, как яростно раздуваются ноздри Бхимы и Накула, как отводит взгляд Сахадева, как внимательно смотрит на него Арджуна. Потом глубоко вздохнул.

– Я понимаю ваше негодование, но прошу смирить его. Мы не знаем, что произошло на самом деле, и что именно знал или не знал Карна. Возможно, его обманули. Или заставили. Возможно, у него были причины, которые заслуживают... снисхождения.

– Снисхождения?! – недоверчиво переспросил Бхима. – Ты как будто говоришь об украденной лошади, а не о том, что он покушался на жизнь собственной матери!

Явно ободрённый его поддержкой, Накула резко закивал.

– Почему мы должны считать его нашим братом после такого? Он чужак и убийца.

– Ты сам скажешь об этом маме? – тихо спросил Арджуна, и Накула осёкся, испуганно посмотрев туда, где они наскоро соорудили для матери лежанку из травы и навес из веток.

Сахадева взглянул на Юдхиштхиру.

– Не Анга-радж посылал нас на смерть. Но он позволил это сделать, и я не могу решить, что хуже. Его незнание о нашем родстве ничего не оправдывает.

Это было так. Преступление оставалось преступлением, пускай меньшим, чем могло бы быть. Оно требовало воздаяния. Однако Юдхиштхира сомневался. Ему так и не удалось понять своего старшего брата, разглядеть причины его поступков.

Когда-то дядюшка Шакуни сказал, что судят поступки, а не мотивы, но это была ложь. Не существует поступков без мотивов. Человек, вонзающий в другого человека нож, совершает это ради корысти, из пустого страха, защищая своё добро, защищая свою жизнь или защищая жизнь близкого, и всё это разные деяния, которые требуют разного приговора. Юдхиштхира не хотел, чтобы их приговор Карне оказался преждевременным и недостаточно взвешенным.

– Мы не знаем точно, – повторил он. – Нельзя выносить окончательное суждение, не разобравшись во всём. Прежде, чем сказать «он не мой брат», я хочу спросить у Карны – почему?

– Однако мы не пойдём в Хастинапур, и ты ничего не сможешь спросить, – сердито возразил Бхима.

Юдхиштхира пожал плечами.

– Рано или поздно возможность появится, я уверен. Рано или поздно этот вопрос прозвучит. Но до тех пор, прошу, не говорите, что он не наш брат. Хотя бы ради мамы.

Арджуна подошёл и положил руку ему на плечо.

– Ты мудр, больше, чем любой из нас. Если ты считаешь, что не стоит торопиться с решением, я соглашусь с тобой.

От этих слов Юдхиштхире стало легче. По взгляду Арджуны он чувствовал, что тот соглашается не только из желания поддержать в тяжёлую минуту. А значит, они действительно всё делали правильно.

– Только ради мамы, – буркнул Бхима после долгой паузы.

Накула и Сахадева переглянулись и повторили:

– Ради мамы.

Юдхиштхира благодарно улыбнулся им всем, чувствуя, как возвращаются былые уверенность и спокойствие, пошатнувшиеся от страшного предательства. Как бы там ни было, они выжили и по-прежнему были вместе, и это главное. Будущее же находилось в руках Всевышнего, и не стоило слишком упорно о нём гадать. Рано или поздно, так или иначе, но всё решится, в этом Юдхиштхира не сомневался. И, если такова судьба, они ещё встретят старшего брата и тогда решат, что с ним делать. Пока же их разделил огонь, и, признаться, Юдхиштхира не слишком об этом печалился.

***

Много ли прошло времени, Карна не понимал. Он метался по горящему дому, выкрикивая имя царицы Кунти и её сыновей. Золотой жар лизал его кожу и бессильно скатывался с золотого доспеха. Несколько раз Карне мерещилось, что он слышит крики, но каждый раз оказывалось, что ему пригрезилось. Смрадный дым разъедал глаза, забивался в нос и в горло даже сквозь чадар, которым Карна прикрывал лицо. Кончики волос дымились и потрескивали, а он всё искал и искал.

Потом с неба хлынул дождь, убивая беспощадное пламя. Карна вывалился на открытое место из-под обломков, едва не рухнувших ему на голову.

– Анга-радж!

Голос прогремел подобно грому, и в первый момент Карне почудилось, что само небо заговорило, чтобы потребовать с него ответа за это опоздание. Карна медленно обернулся и увидел великого Бхишму.

– Анга-радж, что ты сделал?!

– Я не успел.

Потом Карна осел на захрустевшие по его тяжестью угли и повторил, наконец осознавая случившееся:

– Я не успел.

Великий Бхишма возвышался над ним, огромный и гневный. Полуседые распущенные волосы клубились грозовой тучей, и Карна ждал, что сейчас из неё грянет молния, чтобы испепелить его на месте, вслед за царицей Кунти и её сыновьями.

Но молнии не было, а великий Бхишма молчал, и лишь спустя долгие мгновения Карна узнал проступившее на его лице отчаяние.

– Но почему? Почему, Анга-радж?!

В самом деле, почему? Ягья принца Дурьодханы должна была свершиться не сегодня, что же пошло не так, когда, из-за чего?

– Я не знаю.

– Не знаешь? – Бхишма вдруг шагнул к нему, схватил за одежду и вздёрнул на ноги. – Лжёшь! Ты знал, что готовится что-то страшное, и ты мчался сюда, словно за тобой гнались все демоны ада! Что произошло, Анга-радж? Что сделал Дурьодхана?!

Дурьодхана.

Имя прозвучало в воздухе, как приговор, и мысли Карны панически заметались. Неужели его просьба, желание сохранить собственную честь и царицу Кунти стали гибелью для его друга?

– Нет! – воскликнул он, хватаясь за руки Бхишмы. – Нет, это я виноват! Всё, что случилось – моя вина, и только моя! Принц Дурьодхана... Принц Дурьодхана пытался остановить меня, но...

– Замолчи! – голос Бхишмы грянул, но треснул и сорвался. – Замолчи, глупый мальчишка! Не смей отводить наказание от того, кто его заслужил!

Карна отчаянно замотал головой.

– Нет. Это я. Это моя вина. Если ты должен казнить меня, я готов принять твой удар прямо сейчас. Но... это только моя вина. Ничья больше!

Если бы он с самого начала смог догадаться, как предотвратить этот план! Если бы он не медлил так! Если бы он не пытался соединить несоединимое: верность Дурьодхане с любовью к царице Кунти и уважением к принцам Пандавам! Всё могло бы выйти иначе.

– Не отрицай очевидного, Анга-радж, и не считай, что я столь наивен! Только Дурьодхана желал смерти Юдхиштхире, и только Шакуни мог измыслить подобный план. Ты пытаешься взять на себя чужой грех и оставить грешников без воздаяния, а это нарушение дхармы, Анга-радж! Разве учили тебя отец и мать переступать дхарму?!

Никогда не учили, но разве Карна часто прислушивался к своим отцу и матери? Разве не нарушил их волю уже давным-давно, когда отказался забыть о своих способностях?

– Моя дхарма – служить принцу Дурьодхане, – твёрдо возразил он. – С той минуты, когда принц сделал то, что всегда отказывался сделать ты – дал мне право на мой лук и поединок с принцем Арджуной. Перед лицом царя Дхритараштры, перед судом и перед всеми людьми я повторю, что принц Дурьодхана невиновен в смерти принцев Пандавов. И если кто-то должен понести наказание за то, что случилось, то это я.

Лицо Бхишмы исказилось болезненной судорогой.

– Глупый мальчишка, – с усталой горечью повторил он и, выпустив Карну, пошёл к дымящимся развалинам. Карна зачем-то поплёлся следом.

Они ходили по пепелищу, переворачивая обломки, зарываясь в мокрый от дождя пепел. Великий Бхишма звал внуков, его голос в предутренней тишине звучал отчаянно и одиноко. Карна нашёл обломки лука Арджуны и копьё Юдхиштхиры, Бхишма – булаву Бхимы, топор Сахадевы и меч Накулы. Он взял закопченное оружие на руки, осторожно и бережно, словно младенца. Карна увидел, как по щекам великого Бхишмы текут слёзы. Он стоял и смотрел на это, чувствуя бесконечную беспомощность и ужас перед страданием человека, в ком до этого не видел ни малейшей слабости.

Наконец Бхишма поднялся, всё ещё держа обломки на руках.

– Когда я вернусь в Хастинапур, будет объявлен траур по принцу Юдхиштхире, его братьям и царице Кунти, – глухо произнёс он. – А ты отправишься в Анга-Прадэш. Я не желаю больше видеть тебя Хастинапуре, Анга-радж, и если ты окажешься там к моему возвращению, клянусь, я вытрясу из тебя признание о вине Дурьодханы.

Карна опустил голову. Второй раз его изгоняли из родного города, но сейчас он не чувствовал ни протеста, ни что чего-то лишается. Почти всё, чего он жаждал, он уже и так потерял.

Покорно сложив руки, Карна поклонился великому Бхишме и пошёл к своей колеснице. Возничий стоял за ней, словно хотел спрятаться, и при приближении Карны втянул голову в плечи. Ничего не сказав, Карна молча указал ему на его место.

В Хастинапур они ехали в одиночестве, оставив Бхишму позади, и намного медленнее, чем раньше. Карна тупо смотрел в темноту, продолжая спрашивать себя и весь мир, как же так получилось? Но в его мыслях царила пустота.

Когда усталые лошади почти шагом подвезли колесницу ко дворцу, приближался полдень, и свет Сурьи-дэва лежал на плечах Карны тяжёлой ладонью, не то ободряющей, не то наоборот. Карна медленно шёл по дворцовым коридорам, не видя куда, пока не услышал приветствие.

– Друг Карна, ты уже вернулся? Неужели передумал, или тебе трусливо отказали в поединках?

Словно очнувшись ото сна, Карна понял, что вновь находится в покоях Дурьодханы, словно и не уходил. Та же игральная доска стояла посреди комнаты, и Дурьодхана с царём Шакуни лежали рядом с ней, да ещё пришёл Духшасана.

– Почему? – отчаянно спросил Карна.

– Почему тебе отказали? Или почему – что? О чём ты говоришь, друг Карна?

Дурьодхана встал. Он выглядел довольным и расслабленным, недавно поднявшимся со спокойного ночного ложа.

– Ты не знаешь? – снова спросил Карна. – Ты действительно не знаешь?

– Нет. Да что случилось?

Нахмурившись, Дурьодхана подошёл и бесцеремонно взял Карну за руки. Тот невольно опустил взгляд на собственные запястья, перемазанные копотью и «украшенные» ноющими царапинами, которые он не помнил, как получил. Не стоило приходить к принцу Дурьодхане в таком виде, это было как минимум неуважительно.

– Принцы Пандавы сгорели ночью.

Никто не вскрикнул, и никто не ужаснулся новости. Духшасана радостно заухмылялся, царь Шакуни пригладил бородку, привычно прищурив глаз. Дурьодхана удивлённо покачал головой.

– В самом деле? – он повернулся к дяде. – Разве это должно было случиться?

– Нет, мой мальчик. Я отослал птицу с письмом об отмене плана. Но, должно быть, наш добрый помощник Пурочана что-то перепутал со страху или же и вправду произошёл несчастный случай.

Письмо.

Неожиданная помощь, которую Карна никогда бы не стал ждать от Шакуни.

Понимание вспыхнуло в нём мгновенно, словно тёмную комнату осветило, когда разом сорвали все занавеси.

Шакуни сделал это специально, испугавшись, или решив, что намного спокойнее переложить вину на него, Карну, или ещё по какой-то причине, которую Карна не мог даже предположить, не способный следовать хитрым изгибам мысли, порождённой в извращённом разуме царя Гандхара. Взгляд Карны заволокло багровым, в уши ударил гул огня, в котором горела царица Кунти, и он рванулся вперёд.

– Стой! Прекрати, я приказываю! – громовой окрик Дурьодханы вернул ему разум, и Карна понял, что они с Духшасаной держат его вдвоём, а Шакуни успел отбежать к противоположной стене.

– Он обманул нас! Он обманул тебя!

– Успокойся, мой друг, – властно велел Дурьодхана. – Ты зря обвиняешь дядю, я уверен, он невиновен. Это всё Пурочана. Мы выясним, почему он нарушил приказ, и накажем его, обещаю. Подожди немного, через несколько дней мы...

Карна обессилено обмяк.

– У меня нет нескольких дней, – без всякого выражения сказал он.

– Что?

– Я еду в Анга-Прадэш. Сегодня.

Дурьодхана тут же потемнел от гнева.

– Ты хочешь бросить меня? Теперь? После того, как я разрешил тебе исполнить свою мечту?

Покачав головой, Карна взглянул на него и снова опустил глаза. Смотреть на Дурьодхану ему было невыносимо, в нём смешались отчаяние, стыд, обида и острая вина за эту обиду. Он не имел права в чём-то укорять Дурьодхану, когда сам совершил столько ошибок.

– Великий Бхишма хочет, чтобы я покинул Хастинапур, и я не могу ослушаться.

Помрачнев ещё больше, Дурьодхана резко оттолкнул его.

– Я думал, ты выполняешь мои приказы, а не Бхишмы!

– Да, – Карна сглотнул. – Да, только твои. Но я должен подчиниться его воле, иначе... Я должен, так будет лучше для всех. Для тебя.

Шакуни приблизился к ним, осторожно, боком, приволакивая покалеченную ногу.

– Мой мальчик, не сердись. Пусть старик успокоится, и тогда Анга-радж вернётся. А ты всё равно пока ни с кем не собираешься воевать.

Услышав напоминание о смерти извечных врагов, Дурьодхана явно расслабился и заулыбался. Шакуни хихикнул, и Карна вновь услышал эхо ревущего пламени. Но сейчас он удержал себя в руках, тем более, Духшасана всё ещё держал за его одежду.

– Ну, хорошо. Можешь ехать в свое царство, обещаю, это не затянется надолго. И ты же останешься хотя бы отпраздновать нашу победу, друг Карна? – спросил Дурьодхана довольным голосом, и Карна ощутил дурноту пополам с головокружением.

– Сейчас, – сдавленно повторил он. – Я должен ехать прямо сейчас.

Наверное, с его стороны это было неправильно. Ему следовало остаться и порадоваться за друга, а не портить его триумф своим горем, которое, к тому же, само по себе было предательским. Но Карна не мог.

– Прости. Пожалуйста, прости, – пробормотал он и ушёл от Дурьодханы, чувствуя себя преступником, который ранил всех, кого встречал на пути.

У него почти не было вещей и людей, а потому сборы не заняли времени. До заката оставалось несколько часов, когда Карна покинул Хастинапур, не встретившись больше ни с великим Бхишмой, ни с министром Видурой, и едва попрощавшись с родителями. Собственное царство ждало его, но ему казалось, что он беглец, навсегда выкинутый из дома в безжизненную обгорелую пустыню.