Work Text:
Миккель объяснил их подкидышу, что в первую ночь в молчащем мире людям часто снятся кошмары. Он не стал говорить ребенку, что в остальные ночи снится то же самое.
— Не получается уснуть? — спросил он, заходя в водительскую кабину, и с силой потер глаза. Когда он проснулся, то заметил полоску лунного света на ободранных досках пола, и без труда догадался, что это может значить.
Сигрюн, которая восседала на пассажирском сидении, закинув ноги на приборную панель, поглядела на его отражение в лобовом стекле и хмыкнула.
— Не знаю, не пробовала.
Миккель ей не поверил, и, насколько он мог разобрать по ее лицу, она этого и не ждала.
— Снится всякое? — спросил он и прислонился к стене рядом с ней.
Сигрюн пожала плечами. Часть ее — не очень крупная часть — хотела было признаться, какая дрянь ей иногда снится всякий раз, когда она покидает базу. Как духи тех, кто не пережил конец света, тянут к ней руки, как погибшие друзья выкрикивают ее имя. Но Сигрюн в целом не терпела подобного слюнтяйства и знала, что людям не нужно выслушивать такие вещи от своего командира, потому не стала ничего отвечать.
Миккель, не говоря ни слова, нырнул в спальный отсек и тут же возник снова с медицинской сумкой в руках. Он устроился в водительском кресле и принялся в ней рыться.
— Если хочешь, у меня есть снотворное, — он наконец нашел, что искал, и протянул ей пузырек с маленькими белыми пилюлями.
Сигрюн закатила глаза и фыркнула.
— Боги, только не это, я один раз их уже попробовала, давно, когда еще ходила в рядовых. Нет, уснула я качественно, тут ничего не скажешь, и в итоге на базу напали тролли, а я чуть все не пропустила! Так что спасибо, но я лучше обойдусь.
Миккель кивнул и убрал таблетки.
— В таком случае, возможно, у меня найдется другой препарат, — пробормотал он и извлек на свет другую бутылочку, размером чуть больше походной фляги. На этикетке была надпись, нацарапанная черными чернилами, — "Собственность доктора Мадсена" — и под ней кривоватый череп с костями.
Сигрюн широко улыбнулась.
— Вот это я понимаю, господин доктор, — она протянула руку, отобрала у него бутылочку и от души к ней приложилась. Целую секунду все было просто замечательно, а потом Сигрюн сложилась пополам и судорожно закашлялась, хватая ртом воздух.
— Чтоб тебя, — вырвалось у нее по-норвежски. Она протянула бутылку обратно, держа ее обеими руками, которые заметно тряслись. — Что ты туда подмешал?
— Секретная разработка датских фармацевтов, — ответил Миккель как ни в чем ни бывало и осторожно отхлебнул из бутылки. Он поморщился — горло теперь жгло огнем, а в желудке, кажется, и вовсе начался пожар. — Помогает от всего.
Сигрюн чудом отдышалась достаточно, чтобы рассмеяться.
— И не говори, — она помотала головой и несколько раз сморгнула набегающие слезы.
Следующие несколько минут прошли в уютном молчании. Потом Сигрюн обернулась к нему и нахмурилась.
— Погоди, а сам ты почему не спишь?
Миккель надеялся, что она не догадается спросить. Как будто он не знал Сигрюн.
— Я просто проснулся... — снова над Эресунном, нижняя палуба, где-то стреляют, орут сирены, я пытаюсь заштопать этого несчастного и понимаю, что он уже умер, но не могу остановиться, — и шел в туалет. Ты разве не услышала?
Теперь была очередь Сигрюн не поверить, а Миккеля — не очень-то этого ждать. Ни он, ни она не стали развивать тему. Обоим было понятно, что добром это не кончилось бы. Потому они заговорили о другом, не забывая время от времени передавать друг другу бутылку.
Как оно всегда и бывает, речь в конце концов зашла о погоде и о том, как Сигрюн всегда знает, когда пойдет снег, потому что накануне все ее шрамы начинают ныть. И конечно, тут Сигрюн принялась хвастаться.
— Вот этот, — гордо объявила она и задрала свитер, обнажая длинный рваный шрам от нижних ребер до самой тазовой кости, — мне достался от великана. В восемьдесят седьмом — или шестом?.. Поджидал нашу колонну прямо на выезде из города. Просто вскрыл машину перед нами, как банку с консервами, и начал жрать, — она отпустила край свитера, закатала левый рукав и указала на полукруг мелких, неровных углублений, будто высверленных в ее бицепсе. — Вот, еще один — от тролля в окрестностях Бергена. Зубищи у гада были что твои кинжалы, голова так на них и держалась, даже когда я оторвала ему все остальное...
Поразительно, но не все шрамы достались ей в бою. По меньшей мере один был подарком от разъяренного мужа, который схватился за нож, обнаружив Сигрюн в постели своей жены. Он даже успел один раз ударить и попасть перед тем, как раз и навсегда выяснил, почему не следует лезть с ножом на кадровых военных.
— Надо сказать, я тогда была очень пьяная, — зачем-то уточнила Сигрюн. — А то он бы и чихнуть в мою сторону не успел.
Миккель раньше никогда не слышал отговорку "знать не знаю, выпимши был" в таком контексте. Он только надеялся, что не перебудил хохотом весь экипаж.
— А как насчет тебя? Есть чем поделиться? Ты всю жизнь героически доил коров, неужели не осталось ни одного стоящего шрама? — Сигрюн откинулась в кресле, подперла щеку кулаком и подмигнула ему.
Обычно Миккель находил, что соврать. Но помогающее от всего средство в количестве полстакана изрядно притупило его находчивость, и правда сорвалась с языка сама:
— Разве что один, — сказал он и закатал правый рукав. Шрам тянулся от запястья к локтю, ровный и прямой, будто сделанный под линейку.
Сигрюн тихо присвистнула.
— Это от чего?
— От пули.
— Ух ты, — она нахмурилась с искренним беспокойством. — Это у вас такие опасные коровы?
— Ты и представить не можешь, насколько, но они тут ни при чем, — невозмутимо парировал Миккель.
— Тогда что произошло?
— Это долгая история.
— У меня уйма времени.
И снова Миккель получил не тот ответ, на который рассчитывал.
Над Эресунном вставало солнце, и после Каструпа уже прошло пять дней. Миккель раздвинул пластиковые шторы, ступил наружу из импровизированного лазарета и подумал про себя, как быстро все приучились говорить "после Каструпа". Место, в котором ты находился, превратилось в событие, которое ты пережил.
Зимнее солнце стояло достаточно низко, чтобы светить между палуб, оно било прямо в лицо, и Миккель прикрывал глаза свободной рукой, пока делал записи в журнале смены. Быстрыми, механическими движениями он снял фартук, потом перчатки и маску, и сбросил в ведро для стирки. Всего пять дней, и эти действия уже стали привычными до автоматизма, будто он занимается тем, чем занимается, последние пять лет. Хотя, может, так оно и было. Миккель не всегда мог без труда вспомнить, сколько времени прошло.
Врач, которая пришла сменить его и сейчас с некоторым трудом натягивала защитное обмундирование явно с чужого плеча, поймала его взгляд.
— Как там внутри? — спросила она — с виду ей было около сорока, седеющие волосы стянуты в тугой узел.
Миккель не ответил.
— Значит, плохо, — заключила она и добавила краткое ругательство. — Ну что, работа сама себя не сделает, — она похлопала его по плечу и поспешила внутрь.
Согласно процедуре сейчас следовало пойти в командирскую палатку, которая стояла всего в нескольких шагах, и доложиться дежурному офицеру — у них каждый человек был на счету, и каждому приходилось делать десять дел одновременно. Вместо этого Миккель круто развернулся и направился в противоположном направлении с решительным видом человека, которому точно есть чем заняться.
Он пересек палубу, срезал путь, обойдя одну из гигантских несущих конструкций, на которые опиралась верхняя палуба — отсюда она с виду немного напоминала гигантскую железную тучу. Вокруг сновали военные всех возможных званий, там и сям до него доносились обрывки разговоров, которые Миккель не хотел, не желал слушать.
— Еще двенадцать зараженных...
— Мы не доживем до конца чертова карантина...
— Всего, нам всего не хватает...
— Еще девять дней...
Люди орали в телефонные трубки, орали друг на друга, орали просто в воздух. Миккель, как мог, старался их не замечать, и проталкивался сквозь толпу, которая отделяла его от цели.
Наконец он обошел шахту огромного грузового лифта, который сейчас был отключен из-за карантина, и направился к краю палубы. Удачно расположенный контейнер отгородил его от взглядов всех, кто сейчас находился на базе Эресунн — Миккель специально обернулся, чтобы точно убедиться в этом. Потом он сорвался на бег, в несколько шагов преодолел расстояние до края, перегнулся через перила, и тут его вырвало.
Его выворачивало наизнанку до тех пор, пока внутри что-то оставалось, и еще некоторое время после этого он содрогался в сухих спазмах и сплевывал желчь в темную океанскую воду. Наконец он смог остановиться — так и вися на перилах, хватая ртом воздух, который обжигал и без того раздраженное горло.
Миккель кое-как выпрямился, ухватился одной рукой за перила и попытался утереть холодный пот с лица.
— Полегчало? — раздался чей-то насмешливый голос слева от него.
Миккель огляделся вокруг. Он так спешил сюда добраться, что даже не подумал, что здесь уже может быть кто-то еще.
У перил стоял какой-то парень, его ровесник, с аккуратной бородкой, одетый в танкистскую форму — стоял себе и смотрел на восходящее солнце.
— Приятное утро, — сказал парень будничным тоном, который совершенно не шел к происходящему вокруг.
Миккель что-то промычал в ответ — язык его не слушался.
— Это ненадолго, — продолжал тот как ни в чем ни бывало. — Прогноз говорит, скоро снова похолодает. И очень жаль, что этого не случилось раньше, — он вздохнул.
— Угу, — пробормотал Миккель, решив пока ограничиться простыми словами.
— Что с вами, дружище? Вы, надеюсь, не заразились? — такие вопросы полагалось задавать с вытаращенными от ужаса глазами и сдавленным голосом. Этот спрашивал так, будто речь шла о простуде.
Миккель покачал головой.
— Лазарет, — только и смог он выдавить из себя.
— А, так вы врач?
— Что-то вроде этого.
— Хм… на этой палубе, или ниже?
— На этой, — сказал Миккель и снова обернулся к собеседнику. — А что?
— Ну же, дружище, разве вы не слышали?
— Я работал пять дней без перерыва. Я уже сам не знаю, что я слышал или не слышал, — пробормотал Миккель.
Парень резко, невесело рассмеялся.
— На нижней палубе организован карантин для тех, кто уже заражен. Я слышал, там до такой степени не хватает персонала, что жертвы успевают наполовину превратиться, пока у кого-то дойдут руки избавить их от мучений, — он поднял руку, будто учитель, призывающий класс к тишине. — Слышите?
Миккель прислушался и услышал много разного.
— Что именно?
— Шум двигателей. Под нами.
Разумеется, Миккель слышал. Просто часть привычного фонового шума последние пять дней. Если бы его спросили, что это такое, он, наверное, ответил бы, что это запасные генераторы.
— Ну и что?
— Это танковые двигатели, — сказал парень. Миккель нахмурился, не понимая, к чему тот клонит. — Уж я-то их всегда узнаю. Так зачем же, по-вашему, заставлять работать танковые двигатели, если танки никуда не едут?
— Понятия не имею, — Миккель говорил чистую правду — он окончательно потерял нить разговора.
— Элементарно, дружище. Они шумят, чтобы на верхних палубах не слышали криков.
Повисла тишина, нарушаемая только ворчанием двигателей и доносящимися издалека голосами. Постепенно до Миккеля дошло, что ему только что сказали. Он почувствовал, как что-то ледяное и цепкое крадется вдоль позвоночника, и внезапно порадовался, что его уже успело стошнить раньше.
— Один из тех танков — мой, — парень шевельнулся, оборачиваясь к нему, и Миккель разглядел табличку с именем на его форме. Т. Хансен. — Я там был, видите ли. Я механик-водитель. Был водителем. Модель "Голиаф", это такие здоровенные, знаете?
Миккель кивнул.
— Я повел танк к зеленому периметру, когда мы еще думали, что там просто обнаружили великана, может, двух. Я отступил к синему периметру, когда стало ясно, что их больше, потом к черному периметру, когда мы поняли, что они действуют сообща. И, когда генерал Йенсен объявил по радио, что мы должны удерживать черный периметр любой ценой, что за нами Дания, сейчас или никогда… я погнал наш танк обратно к Эресунну, — он покачал головой и улыбнулся страшной бессмысленной улыбкой. — И вот я перед вами. Все, что осталось от нашего полка. Так что да, я там был. По-хорошему, я должен был бы там и остаться.
— Вы спасли свой экипаж, — возразил Миккель.
— Нет, я сделал из них таких же трусов, как я сам, — прошептал Хансен.
Миккель не нашелся, что на это ответить.
— Танком больше, танком меньше — это уже не имело значения. Я разглядел то, что лезло на нас из города. Весь мир мог подняться против них, и его тоже раскатало бы в лепешку, — он вздохнул. — Но это не оправдание.
Миккель открыл было рот, но Хансен его опередил.
— Послушайте, вы ведь пойдете обратно в лазарет? Это совсем рядом с арсеналом, верно? — спросил он с видом человека, которого только что осенило.
— Ну да, — осторожно сказал Миккель.
Хансен развернулся к нему и выпрямился, и только сейчас Миккель заметил у него на поясе кобуру.
— Сделайте одолжение, занесите им это, когда я закончу, — сказал Хансен, вынимая пистолет и поднося его к виску, с таким усталым лицом, какого Миккель ни разу в жизни не видел у живого человека.
Потом, намного позже, Миккель вспоминал случившееся и поражался тому, что человек на полном серьезе попросил о таком перед тем, как покончить с собой. Но в тот миг единственной его связной мыслью было "надо его остановить", потому он ринулся вперед с выпученными глазами, торопясь преодолеть чертовы пару метров, не больше, и крикнул — а может, только собирался — что-то вроде "не будьте идиотом".
Хансен уже нажимал на спусковой крючок, когда Миккель схватил его за руку и дернул пистолет подальше от его головы — и, как Миккель с ужасом понял, прямо на себя.
Выстрел оказался неописуемо громким. Звуковая волна ударила будто гигантской невидимой ладонью, и Миккель мог бы доподлинно поклясться, что во всех подробностях разглядел молниеносную вспышку пламени у дула. По руке вверх пробежала полоса боли, от которой в глазах неестественно посветлело, и Миккель закричал. Они оба потеряли равновесие и полетели на пол — Миккель назад к контейнеру, Хансен вбок к перилам.
В ушах дико звенело и голова кружилась, но Миккель все же заставил себя повернуть голову и посмотреть, и увидел влажную красную полосу вдоль рукава и обнаженные участки мышц, которые виднелись из-под разорванной ткани. Он зажал рану здоровой рукой и судорожно втянул в себя холодный воздух.
Рядом с ним Хансен, шатаясь, поднялся на ноги — он так и не выпустил пистолета. Он посмотрел на Миккеля, на кровь, которая капала на палубу, и в его взгляде что-то неохотно и необратимо изменилось.
Миккель не расслышал, что Хансен говорит, — в ушах так и стоял глухой звон — но смог прочитать по губам что-то вроде "простите". Хансен попятился к перилам, снова поднял пистолет и замешкался ровно настолько, чтобы Миккель успел отвернуться.
Раздался второй выстрел, и на какой-то миг вокруг воцарилась тишина. Этот миг продлился довольно долго.
Постепенно к Миккелю возвращался слух, и тишину прорезали, один за другим, привычные звуки Эресунна. Шум двигателей внизу. Скрип металла, который медленно нагревался под утренним солнцем. Неразборчивый гул сотен голосов. Торопливые шаги, возгласы, крики, все ближе и ближе.
Единственным звуком, который Миккель слышал, был слабый всплеск далеко внизу.
Миккель поднес было флягу к губам, но на полпути передумал и аккуратно завинтил крышку. Бывали в жизни места и времена, когда уместно напиться до бесчувствия, но молчащий мир посреди ночи под это определение никак не попадал.
Молчание нарушила Сигрюн.
— Знаешь, я иногда гадала, зачем ты, докторишка, вообще полез в эту историю, — сказала она, глядя, как он поправляет завернутый рукав.
Миккель сощурился, не вполне понимая, что она имеет в виду и не следует ли ему обидеться.
— Я хочу сказать, не каждый бой можно выиграть, это мы все хорошо знаем, — она с отсутствующим видом посмотрела в окно, на освещенные луной развалины. — Что там, даже исландцы потерпели поражение-другое, хоть их и не заставишь в этом признаться. Но вы и ваш Каструп… — она замолкла и неопределенно, но энергично развела руками, будто не могла найти слов, чтобы описать масштабы катастрофы.
— Я бы не вернулась, — ни с того ни с сего сказала она и уставилась на него с выражением, которое Миккель был не в силах определить. — Меня бы и упряжкой быков не затащили снова на тот мост. А ты… вот он ты. Как будто так и надо.
Одобрение, вот что это такое, понял Миккель. Мысль позабавила его — кто бы мог подумать, Сигрюн одобряет и даже уважает кого-то, кто не является самой Сигрюн. Пожалуй, он был польщен.
Неожиданно для себя Миккель зевнул и понял, что глаза у него слипаются. Пожалуй, теперь можно было вернуться в жилой отсек к своей койке. Сигрюн за ним не пошла и только устроилась поудобнее в пассажирском кресле. Засыпать прямо сейчас казалось рискованным. Мало ли что.
Миккель остановился в дверях и обернулся.
— С таким же успехом я мог оказаться здесь из-за того, что у Тронда на меня есть совсем уж несусветный компромат, — заметил он.
Сигрюн рассмеялась.
— Прибереги эту историю для следующего раза.