Chapter Text
Аудиторию удерживать не потребовалось. Студенты слушали внимательно, уж не знаю, почему. Мне всегда казалось, что рассказываю я неинтересно, но, возможно, им нравилась общая тема моего доклада. Я читал лекцию на основе собранного мной обзора исследований. Материал был дополнен моими собственными выводами и опубликован под именем Уильяма Криста, под которым я здесь находился.
Однако студентам, похоже, было интересно слушать мой рассказ в целом — цитировал ли я известных авторов, или приводил результаты моих исследований. Это было, безуловно, приятной неожиданностью, поскольку лекции я обычно не читаю. Под моей нынешней легендой я только публикую свои работы и общаюсь с людьми заочно, а не лично.
— Смысл и содержание героической песни древних германцев стремились понять не только наши с вами современники. Этот смысл ускользал от читателей уже в Средние века, когда песни переписывались, а героям давали новые мотивы их поступков. Современный историк, описывая и оценивая древний текст, может и сам делать те же допущения, что средневековые писатели или ученые эпохи Просвещения, то есть наделять героев современной мотивировкой и невольно рассматривать их как людей с современным типом личности. Потому, например, что не видит необходимости адаптироваться к архаическому сознанию, которое отражено в древних текстах. Однако такая необходимость есть, и я постараюсь это вам сегодня показать.
Я продолжал читать по намеченному плану и наблюдал за собравшимися. Я совсем не ждал, что моя цель окажется прямо на этом семинаре, но такую возможность исключать было нельзя. К тому же здесь могли оказаться ее однокашники, и это тоже было бы полезно. Погода сегодня выдалась очень приятная, сквозь приоткрытые жалюзи весеннее солнце пронизывало аудиторию и заставляло щуриться тех, кто сидел прямо в его лучах. Это немного затрудняло анализ.
— Закройте жалюзи у третьего окна, пожалуйста, — попросил я у рыжего, совсем юного студента, сидевшего возле этого самого окна. — Да-да, вам, сэр в синей футболке, это будет удобнее. Солнце мешает вашим коллегам. Спасибо.
Мальчик неловко подскочил и дернул за веревку, закрывающую ставни, а я смог без помех разглядеть всех присутствующих. Здесь были учащиеся первых трех курсов исторического факультета — для них семинар и предназначался. Я не уделял им много внимания. Меня интересовали слушатели постарше — магистранты и аспиранты, уже занимающиеся научной работой.
— Необходимо помнить, что героическая поэзия это не литература как таковая, поскольку древние германцы верили в нее. С их точки зрения древний героический эпос содержал истину. Например, в Вестфалии и в тринадцатом веке знали, где пал Хаген и где находится башня, в которой от укусов змей погиб Гунтер
Но несмотря на многочисленные попытки найти прототипа Зигфрида, Хагена и других бургундских королей, историкам не удается построить достойную доверия историческую теорию. Если подходить к героическим песням, как к произведениям, которые выполняли функuию исторических памятников, то пришлось бы признать, что у германцев была довольно плохая память — факты истории в них настолько запутаны и искажены, что добраться до них без помощи иных источников невозможно.
Студенты захмыкали, когда я упомянул плохую память, и это было хорошо. Значит, они слушали внимательно, и их интерес не потерялся. Я же продолжал искать тех, кто мне нужен. Господа соискатели магистерской и докторской степени сидели в аудитории неожиданно в большом количестве, одиннадцать человек. Я против воли почувствовал некоторую гордость: тема моей лекции была не настолько уникальной, чтобы вызвать интерес у искушенной публики. Однако они здесь были, семь мужчин и четыре женщины.
— Таким образом, героические песни, если и являются разновидностью исторической памяти, то довольно своеобразной. Героическая песнь не ставит цели изобразить истинные исторические события. Герой песни остается наедине со своей судьбой, не является частью коллектива и его судьба никак судьбы большого коллектива не касается, как бы она ни была ужасна, а все героические песни повествуют о событиях страшных, катастрофических, как многие из нас уже знают. Приведу здесь формулу Я. Гримма, с которой я согласен: «следует искать не историческое в Песни о нибелунгах, а нибелунгово в истории».
Тут я остановился, налил себе воды из графина, стоявшего на кафедре, и неспешно сделал глоток. Мне потребовалось время, чтобы справиться с неожиданно сильным волнением. Я все-таки ошибся, моя удача сегодня нежданно велика. Она была здесь.
Если бы я сегодня пришел сюда только чтобы прочитать свой доклад, я бы все равно обратил внимание на эту девушку. Мисс Летиция Рочестер сидела на третьем ряду амфитеатра. В руках у нее не было ни ручки, ни карандаша для записей, но она слушала с настолько завороженным видом, словно я открывал тайну философского камня, так что не было никаких сомнений, что она все запомнит и так.
Судя по тому, что я уже о ней знал, она увлечена учебой, пишет работу по истории идей и истории политической мысли. Неужели мое исследование архаических текстов как-то касается ее области интересов? Насколько мне было известно, она собирает материал по христианизации населения Британских островов, то есть средневековые германцы действительно могли ее интересовать. Мне против воли сделалось ужасно любопытно, как именно пересекаются наши исследования.
Тут я одернул себя, отставил стакан на кафедру и, наконец, перешел к сути доклада.
— Германский эпос трактует события столь противоречиво, поскольку в нем слиты воедино пласты различных типов человеческих сознаний. Историк, который хочет понять, как именно мыслили и осознавали мир люди древнего общества, может узнать много нового, если подойдет к задаче анализа архаической песни с точки зрения эдакого археолога сознания, который открывает культурный слой за слоем и находит реликты архаического восприятия себя и мира. Кроме того, такой подход поможет преодолеть некоторые трудности анализа древних текстов.
Заметив очень искренний энтузиазм по крайней мере у части аудитории, я почти перестал следовать плану и просто стал рассказывать все, что успел собрать по заявленной теме. Я говорил о древнейшей Песни об Атли, и о том, какие поздние добавления появились в Речи об Атли — и соответственно о трудностях моих коллег-историков, возникающих из-за этих добавлений. Поскольку прилагать усилия, чтобы найти мисс Рочестер, мне теперь не требовалось, я позволил себе увлечься лекцией и включить любимые мной мотивы, касающиеся нравственности древних германцев.
Мне очень нравилось находить в источниках подтверждения тому, что нашей современной нравственности и даже нравственности христиан тринадцатого века, в архаическом сознании не водилось. Они не делили людей на добрых и злых, зато делили на умных и глупых. Умный прав, глупый — нет. Крайне удобная для жизни концепция.
Моим сегодняшним студентам она тоже понравилась. Дети весело переглядывались и усмехались. Господа постарше одобрительно кивали, а мисс Рочестер только задумчиво нахмурилась и именно в этот момент все-таки что-то записала.
— Так ведь они же не умные! Ну эти… В песнях которые, — громко спросил один из слушателей с дальнего ряда.
Я охотно кивнул.
— Вы правы, хотя героев архаических песен Старшей Эдды никак нельзя назвать умными или глупыми. Их поступки совершенно нелогичны…
— Так может с точки зрения тех людей они были логичны? — ехидно уточнил тот же голос.
— Они не могли быть логичны сами по себе, — возразила вдруг мисс Рочестер очень уверенно. — Никогда древние германцы не поощряли братоубийство, предательство, а уж месть мужу через сжигание собственных детей, это что-то совсем невообразимое.
— Пожалуйста, дослушайте, и если вам будет что-то непонятно, я отвечу на ваши вопросы, — как мог терпеливо ответил я и вежливо обратился к мисс Рочестер: — Хотя вы, мисс...
— О, просто Летиция, — представилась она, очень широко улыбнувшись.
Я же приветливо кивнул, решив сохранить дистанцию учитель-ученик, и на улыбку отвечать не стал.
— Да, мисс Летиция абсолютно права. Кроме того, что поступки героев совершенно чудовищны, как с нашей с вами точки зрения, так и с точки зрения современников, они еще и нелогичны. То есть как будто находятся над обыденными оценками поступков обычных людей. Конунги, хранители золота и знаний, выращивали свою собственную, катастрофическую судьбу, совершая все эти безмотивные необъяснимые, казалось бы, поступки. Но! Несмотря на всю избыточную жестокость своих деяний они все равно остаются героями. Почему так происходит?
Вот теперь они опять ловили каждое слово и не улыбались совсем. Может, имеет смысл почаще заниматься педагогической работой? Мне слишком нравилось делиться тем, что я знаю. Впрочем, так всегда было, и это не лучшая черта для служащего нашей конторы.
Я подробно напомнил о мести Гурдун и Брюнхильд, поскольку эти события наиболее точно подтверждали мою гипотезу.
— Не правильнее ли истолтоковывать деяния героинь-мстительниц, как акты жертвоприношения?
Один из мужчин-аспирантов одобрительно хмыкнул, а я, присмотревшись к нему, узнал историка-антрополога, чьи тексты читал на досуге. Отлично, у меня здесь больше одного осведомленного слушателя.
— Поступки каждого героя архаических песен становятся объяснимыми и понятными, если рассматривать их как отголоски древних ритуалов жертвоприношения или инициации. Если мы примем это объяснение, то уже не вызывает удивления монотонность жестоких и диких поступков, переходящих из песни в песнь. Кроме того, принятие гипотезы о том, что избыточные злодеяния восходят к архаическим ритуалам, поможет обнаружить те самые культурные слои сознания, о которых я говорил раньше. Дикие и страшные поступки, оставаясь частью магических ритуалов, не нуждались в объяснениях. Переходя же в ткань песни, они переставали быть сакральными и становились историей. И окончательно теряли свой первоначальный смысл, когда в очередных трактовках получали новые мотивировки из рук непонимающих потомков, которые пытались их адаптировать к своим реалиям.
Тут я чуть было опять не углубился в детали, едва не начав перечислять элементы ритуалов, которые можно обнаружить в песнях, но мне подали знак, что лекцию пора заканчивать. Так что я поспешно завершил рассказ основным выводом:
— Если принять во внимание «ритуальный слой» в эддических песнях, то историк может преодолеть стремление модернизировать поведение героев эпоса. Без учета контекста картина древнего общества, нарисованная историком, окажется неверна. Например, как надеюсь, я смог показать, героическая поэзия германцев выросла на совершенно особой стадии сознания. Кажущиеся безмотивными поступки героев на самом деле имели свои основания, но искать их нужно не в глубинах души свободной личности, которую очень хочет увидеть в герое современный историк, а в суровой несвободе архаического общества.
Я подвинул к себе свой стакан и обвел взглядом аудиторию.
— Большое спасибо вам всем за внимание. Время, отведенное мне на рассказ, закончилось. Я буду рад ответить на ваши вопросы.
Несколько учащихся на первом и втором курсах задали пустяковые уточняющие вопросы о содержании песней, а знакомый мне антрополог попытался начать дискуссию о том, какой этнографический материал нужно поднять, чтобы выявить черты древних ритуалов в песнях. Я предложил ему написать мне, поскольку частично уже начинал делать эту работу и вряд ли смогу продолжить, поэтому он может получить от меня все мои материалы, если пожелает.
Когда студенты вышли из аудитории, я попрощался с доктором Макмастером, который организовал этот семинар, и направился к выходу из учебного корпуса. Мисс Рочестер вышла через те же двери, к которым я теперь шел, и я заметил еще в аудитории, что она доставала на ходу зажигалку и сигареты, так что рассчитывал найти ее возле ближайшей урны для курящих.
Однако она стояла на крыльце, с удовольствием щурилась на солнце и действительно держала в тонких пальчиках уже зажженную сигарету.
— А вот и вы, сэр, — весело сказала она, когда я появился на пороге корпуса с приготовленной пачкой сигарет в руке.
— Вы меня ждали, мисс Летиция? — вежливо уточнил я и подошел к ней.
У меня в одной руке теперь был портфель с записями для лекции, а в другой пачка сигарет, так что я не мог так просто зажечь сигарету, мне нужно было освободить руку. Я остановился возле нее в некотором затруднении. С одной стороны, отлично, что мне не пришлось прилагать никаких усилий, чтобы завязать общение. С другой, мне сделалось несколько неловко — уж очень я глупо смотрелся. Не совсем то, что нужно, когда требуется расположить к себе важного свидетеля.
— Давайте я подержу ваш портфель, — еще более веселым тоном предложила мисс Рочестер, — и вы закурите. Или помогу вам прикурить.
Она помахала перед моим носом зажигалкой.
— Спасибо, это очень кстати.
Я отдал ей портфель, вынул из кармана свою зажигалку и, прикурив сигарету, с удовольствием затянулся. Это была крепкая сигарета, возможно, последняя в моей жизни. Я обещал и матери, и начальству, что брошу. Мать, конечно, в данном случае хуже, ее не хочется огорчать.
— Вы так затягиваетесь, будто последний раз, — ехидно заметила мисс Рочестер.
— Возможно, так и есть, — улыбнулся я в ответ. — Так зачем вы меня ждали, мисс Летиция? У вас остались вопросы?
***
Эта история началась примерно за неделю до моей лекции в Кембриджском университете. Я только вернулся из Дублина, где пытался найти кого-нибудь, кто мог знать о готовящихся акциях в Лондоне. У меня мало что получилось, однако мой руководитель решил вернуть меня назад и дать другое задание.
Когда я пришел в свой кабинет, меня ждала новая папка с описанием дела на столе. Кабинет этот был, конечно, не только мой. Второй его обитатель, Джереми Торвелл, сидел у себя на столе, болтая ногами столь энергично, что уронил стул. Он жизнерадостно сиял, что-то дожевывал и как обычно выглядел очень довольным собой и миром. Я сел за стол и открыл эту папку, а Джереми сразу с любопытством хмыкнул и наконец-то поздоровался.
— Привет, Майк. Это тебе шеф сам принес. Я чуть пончиком не подавился. Хочешь пончик?
— Нет, спасибо, — рассеянно ответил я и углубился в изучение материалов. — И я Майкрофт.
Папка оказалась толстой, и судя по грифу о секретности, переслать ее мне по почте не было никакой возможности.
— Ну и фовжваста, фаркрофт, — невнятно отозвался Джереми, спрыгивая со стола и продолжая жевать. Про пончик он, очевидно, спрашивал для проформы, поскольку держал его в руке еще когда я вошел.
Я внимательно перебирал страницы, сложенные в папку. Это были материалы на подразделение ПИРА, недавно, но успешно начавшее действовать в Лондоне и окрестностях. Я уже сталкивался с ними раньше — их главарь был весьма интересной личностью, и у меня были основания полагать, что он меня тоже запомнил. Большую часть информации, содержавшейся в папке, я уже знал, хоть и поверхностно.
Группировка была молода, но амбициозна, и больше всего ей были сейчас нужны связи с людьми, облеченными реальной властью. Мне предстояло найти и обрубить самые опасные из них, которые пытался искать Джейкоб — так звали главаря группировки. Под подозрение МИ5 попало несколько семей. Все старинные уважаемые английские роды. Их члены традиционно занимали высокие места в бюрократическом аппарате Правительства: от Парламента до разведки. Сложно было подумать, что кто-то из них может захотеть участвовать в акциях ирландских террористов.
Это была очень сложная задача, и мне одному она точно была не по плечу. Чтобы выяснить все, чего тут не хватало, неизбежно было нужно общаться с людьми, втираться им в доверие под различными легендами и при этом подвергать их всех опасности. Потому что Джейкоб наверняка очень быстро обнаружит, куда я копаю, как бы осторожен я ни был. Будет следить за моими перемещениями, и если я найду кого-то, кто что-то знает, то этот кто-то тут же окажется в смертельной опасности. В одиночку я не смог бы обеспечить их безопасность. Дочитав материалы задания до конца, я немедленно написал боссу, что хотел бы обсудить свою миссию как можно скорее. Все это было очень серьезно, и это задание не для одного рядового агента, шеф не мог этого не понимать.
Тот ответил, что ждет меня через час. Я с облегчением отодвинул папку и откинулся на спинку кресла, снова обратив внимание на своего соседа по помещению. Джереми был хороший агент, но на мой вкус слишком уж эмоциональный. Зато он любил всю ту работу, которую я терпеть не мог, и которую мне, похоже, предстояло делать по своему заданию в одиночку. И почему не назначили его? Он бы лучше справился с болтовней со всеми этими людьми.
Джереми уже не сидел на столе, а прохаживался по комнате с самым сосредоточенным видом.
— Что случилось? — поинтересовался я. — Пончики кончились и ты не можешь придумать, где достать новые?
— Злой ты, — фыркнул Джереми и плюхнулся в свое кресло, от чего оно закачалось на своей единственной ноге. — Я может от неразделенной любви страдаю, а ты издеваешься.
— Ты часто так делаешь, — вздохнул я в ответ и поднялся, чтобы сделать себе чаю.
Это была чистая правда. Джереми регулярно влюблялся, каждый раз навечно. Со всесокрушающей силой своей широкой души он искренне скорбел, если объект не отвечал взаимностью в ту же секунду, как в его чистом сердце зародилось новое чувство. Поэтому я уже давно научился не принимать его страдания всерьез. Возможно, когда-нибудь Джереми и попадется по-настоящему, но тогда он, наверное, будет выглядеть совсем иначе. Мне даже иногда делалось любопытно посмотреть на это.
— Ты злой. Очень злой. Неимоверно. Не понимаю, что я вообще делаю в твоем злобном обществе!
— Ты в нем страдаешь, — невозмутимо ответил я. — Еще ты в нем делаешь глупости реже, чем не в нем.
— Подумаешь, — фыркнул Джереми и надулся.
Я тяжко вздохнул, дошел до стола с чайными принадлежностями и принялся заваривать чай.
— Кто бы говорил! — вдруг заявил Джереми.
— Когда это я последний раз делал глупости? — осведомился я, испытывая искреннее любопытство. Глупости с точки зрения Джереми всегда выглядели очень забавно.
— Когда милая Мишель предложила тебе выпить с ней кофе, а ты отказался.
Я налил чай в две чашки: в одну с молоком и без сахара, а в другую, с нарисованным на боку дурацким желтым котом, крепкий и с сахаром. Эту чашку и я отнес на стол Джереми, а со своей уселся на стул напротив него.
— Ну и почему это глупость?
— Потому что Мишель милая, и ты ей нравишься. Много людей, которым ты нравишься?
Я снова тяжко вздохнул. Второй дурной привычкой Джереми, кроме пристрастия к жирной выпечке, было стремление свести меня с кем-нибудь из коллег.
— По-моему, даже слишком. Вот тебе я, очевидно, нравлюсь, иначе ты бы не пытался устроить мою личную жизнь…
— Вот именно! — нелогично возопил Джереми, а я опять вздохнул. Спорить с ним было бесполезно.
— Почему ты ей отказал? — настойчиво спросил он.
А я задумался. Рассказывать, что я нахожу мисс Ганновер весьма поверхностной особой, было бы невежливо. Потому что это вовсе не повод не общаться. Джереми я тоже нахожу поверхностным, но он хотя бы смешной и к тому же хороший слушатель. Мишель не была смешной и не любила слушать. Хотя она умела мило улыбаться, у нее были красивые ноги и приятные черты лица. Но признаваться в этом тоже было опасно — в следующий раз Джереми мог подбить на попытку меня пригласить какую-нибудь нервически хохочущую барышню с ногами от ушей и в мини-юбке. Так что я решил сказать чистую правду:
— Потому что мне… потому что ей со мной скучно.
Джереми издал удивленное «О» и почему-то заткнулся.
Я воспользовался возможностью помолчать и отпил из своей чашки.
— Так вот! — вдруг опять заговорил мой напарник, когда я уже подумал, что мы так и просидим в тишине, пока мне не придет пора идти к шефу. — Ты спросил, что случилось. А я не знаю... По-моему, у нас что-то затевается.
— Что же?
— Не знаю! — воскликнул Джереми и всплеснул руками, чуть не опрокинув свою дурацкую кружку.
— Ну что-то же натолкнуло тебя на эти… ощущения.
Я знал, что «ощущениям» Джереми обычно можно доверять, но не мог просто так принять их на веру, потому как Джереми и сам не мог, и очень страдал от этого. На самом деле страдал, почти физически. Когда мы только начинали работать вместе, он постоянно стонал, что не понимает, почему ему не нравится та или иная идея, или почему ему кажется, что какой-нибудь человек лжет. Он действительно мучился, и я тогда решил ему помогать. Всегда есть вербальные признаки, которые означают, что человек лжет; всегда есть что-то, что заставило сделать неявное умозаключение и прийти к якобы интуитивному озарению.
Озарения очень важны в нашей работе: не всегда есть время, чтобы обдумать свои или чужие действия, и тогда интуиция разведчика приходит на помощь. Однако когда пишешь отчет о своей работе, обычно от тебя ждут доказательств, будто ты действовал в соответствии с хитроумным планом и точно предвидел, к чему приведут те или иные шаги. Хотя шеф и сам отлично знает, что так бывает довольно редко, он всегда требует точности и ясности изложения в отчетах. И он прав.
С тех пор Джереми изрядно продвинулся в овладении этим своим звериным чутьем, и теперь почти всегда знает, из-за чего у него возникло то или иное предчувствие.
— Шеф не дает мне заданий. Тебе целую папку принес, а мне велел сидеть смирно, — проворчал Джереми. — Я тоже хочу толстую папку. Обычно нам обоим дают задания одновременно.
Я философски пожал плечами, дескать, за руководителя не отвечаю. Однако думал я совсем не об этом. Джереми скорее всего прав, и шеф намеренно ничем его не загружает. Я понаделся, что выясню причину такого нетипичного поведения уже сегодня.
— Так кто опять тебя не любит? — решил я перевести тему, и Джереми радостно подхватил.
Оставшиеся полчаса до моей встречи с шефом, я терпеливо слушал веселый трёп Джереми, содержавший слухи обо всех наших коллегах, включая и меня. Рассказы эти как всегда были познавательны: всегда полезно узнать, что творится в головах у коллег — нам с ними еще вместе работать.
Потом я вежливо с ним распрощался и, захватив свою папку, направился в кабинет босса.
***
Руководитель нашей группы, мистер Морис, был у себя в кабинете не один. Я, как только переступил порог, вежливо наклонил голову, приветствуя его гостью. Здесь была леди Смолвуд — я помнил ее в лицо, потому что всегда старался запоминать людей на важных постах в обоих разведывательных конторах. Она занимала высокую должность в МИ6. Что конкретно она делала, я не знал, хотя у меня были предположения, и мне сделалось очень любопытно, что ей нужно от «призраков».
— Вот и он, — весело сказал мистер Морис. — Познакомьтесь, мистер Холмс — леди Смолвуд.
— Я знаю, — кивнул я. — Здравствуйте, леди Смолвуд.
Она вежливо кивнула в ответ.
Шеф приглашающе махнул рукой в сторону кресла рядом с леди Смолвуд. Я послушно сел.
— Итак, выкладывайте, что надумали, мистер Холмс.
— Прямо сейчас? — уточнил я.
— Да, прямо при мне, — серьезно подтвердила леди Смолвуд. — Дело, которое поручено вам… — тут она обернулась к моему шефу. — Может быть, лучше вы объясните?
— Попозже, — согласился шеф и вопросительно глянул на меня, видимо, ожидая ответа на свою просьбу.
— Это задание не для одного человека, сэр, — высказал я свое первое впечатление от выданного мне дела.
— Держи, — ответил шеф, и перед моим носом оказалась стопка подписанных распоряжений о переподчинении мне сотрудников. Нужно было только вписать фамилии, и мои коллеги становились моими же подчиненными на время выполнения задания.
— Все, конечно, помечены и зарегистрированы, так что не потеряй.
Я укоризненно взглянул на шефа. Он отлично знал, что такие документы я терять не способен.
— Не смотри на меня так, — потребовал он очень ехидно. — Твой напарник, между прочим, однажды потерял собственное удостоверение, а Мишель Ганновер, которая, кажется, положила на тебя глаз, единственную твердую улику против шайки Мортимера. Так что имей в виду.
Я вздохнул и сложил в свою папку распоряжения. Становилось все любопытнее и любопытнее. Шеф и раньше ставил меня во главе группы, но впервые мне разрешено самому выбирать себе людей. А еще он обращался ко мне на ты и допускал такой панибратский тон, только когда нервничал.
— Значит, Джереми Торвелла я сюда тоже могу вписать… Я знаю, что он теряет документы и вообще рассеян, — серьезно добавил я. — Но у него есть другие достоинства.
— Например? — весело спросил шеф.
— Он умеет располагать к себе незнакомых людей, и довольно проницателен.
— Да, поэтому-то он совершенно свободен. Я догадывался, что ты захочешь с ним поработать.
— Это я уже понял, — согласился я. — Что вы догадывались.
— Еще вопросы?
— Какой критерий успешности выполнения дела? — задал я второй волновавший меня вопрос.
— Любой, в котором все коллеги, которые будут работать с вами, а также все важные свидетели живы, — неожиданно вместо шефа ответила леди Смолвуд.
Он подтвердил ее слова и добавил:
— Ты должен предотвратить налаживание контактов и предоставить максимум информации об уже существующих. А также если предотвратить не удастся, ты тоже должен об этом знать и сообщить.
Я старательно сохранил спокойное выражение лица, только заинтересованно приподняв бровь. Инструкции были, прямо скажем, необычные.
— Объясните мне, что на самом деле вы хотите от меня, — после некоторых раздумий спросил я.
Это задание подразумевало непривычно большую свободу действий и давало мне слишком широкие полномочия. Шире, чем обычно. При этом каких-то серьезных результатов от меня не требовали, только выражали на них надежду. Значит, на самом деле им нужно что-то еще, чего они не говорят. Так я рассудил.
Леди Смолвуд мягко улыбнулась, а шеф пожал плечами, несколько неуверенно, как мне показалось.
— Считайте это задание собеседованием, — пояснила она. — Нам нужно посмотреть на вас в деле.
— Для чего?
— Повысить тебя хотим, для чего еще, — пробурчал шеф. — Ты же хотел работать только в кабинете. Вот и поработай.
Я покачал головой. Не то, чтобы меня это все не обрадовало. Совсем наоборот. Но мне не очень нравилось, что судьбу моей карьеры решают за меня.
— Боюсь, в данном случае только в кабинете не получится. Так какие перспективы? Я бы хотел знать более конкретно.
— Не всё же сразу… — продолжил ворчать шеф. — Ты еще ничего не сделал.
Леди Смолвуд посерьезнела:
— В данный момент для вас есть несколько вариантов. Все их вам обязательно предложат, когда вы решите, что больше пока ничего по заданию сделать не в состоянии. И если вам ни один не понравится, вы всегда сможете остаться на том же месте, что и сейчас. Хотя было бы жаль, вы бы пришлись кстати в моем ведомстве.
Я позволил себе снова сделать удивленное лицо. Наши конторы не ладили, хотя переходы агентов из МИ5 в МИ6 и наоборот случались. Но я почему-то не предполагал, что эти переходы происходили вот так за доброжелательным обсуждением перспектив рядового сотрудника.
— Майкрофт, перестаньте делать такое лицо, — весело потребовал шеф, и я вздохнул с некоторым облегчением. Не люблю, когда он уменьшает дистанцию. — Вы же разумный человек и знаете, что ссоры между разведками возможны только по поводу самых несущественных вещей.
— Знаю. Вы правы, — признал я.
— Еще вопросы? — уточнил шеф.
Я задумчиво помолчал, вспоминая, что еще здесь мне непонятно. Выходило, что мне хотелось приступить к заданию. Теперь, после уточнений, оно мне даже очень понравилось. Получалось, что я мог с чистой совестью делегировать самые неприятные задачи, и основной работой оставить только анализ информации. Это было чрезвычайно приятно.
— Пока вопросов нет. Спасибо.
— Появятся — заходите, — радушно предложил мистер Морис.
Я любезно распрощался, неспешно вышел из кабинета мистера Мориса, а в коридоре сразу ускорил шаг. Нужно было занять чем-нибудь Джереми, пока он не отравился своими пончиками. От безделья он мог есть эту гадость тоннами, а потом маялся животом почему-то прямо на работе, считая больничные чем-то мифическим и несуществующим для агентов МИ5.
***
Следующую неделю я старательно выполнял задание так, как мне было удобно, то есть посылал коллег собирать информацию, а сам только изучал ее, уютно сидя в кабинете. Мне пока хватило помощи Джереми, еще одного агента-сыщика по имени Фред, и Лили Адамс из архива. Джереми и Фреду я поручил понаблюдать за бытом всех семейств, а Лили собрать информацию об их прошлом.
Я был уверен, что все трое справятся быстро, и так оно вышло. Уже через четыре дня я знал, с кем с наибольшей вероятностью попытается связаться Джейкоб. А еще через день уже остановился на единственной кандидатуре. Это был Чарльз Мэдисон, родной племянник мистера Мортимера Рочестера, члена Парламента.
Именно семейство Рочестеров было в списке людей, интересных Джейкобу Мориарти, поскольку мистер Мэдисон имел значительное влияние на своего дядю. Двоюродный брат Чарльза Мэдисона, Артур Рочерстер, был известным в прошлом артистом, а также нашим осведомителем. Он мог бы быть очень полезен для моего задания, но, к сожалению, погиб десять лет назад, как и его жена, Диана Рочестер-Кинглси. Из всего семейства Рочестеров в живых оставалась их дочь, Летиция, родители Артура Рочестера и старая мать мистера Мэдисона.
После недолгих размышлений я решил, что именно Летиция подходит, чтобы получить доступ к контактам мистера Мэдисона. В данное время она не общалась с дядюшкой регулярно, но в прошлом, когда еще были живы ее родители, часто гостила в доме мистера Мэдисона, близ Белфаста. Думаю, из-за огромного пастбища с лошадьми неподалеку от него. Дети любят лошадей.
Словом, я попытался было отправить Джереми налаживать с ней контакт, но он почему-то наотрез отказался. Сказал, она слишком для него умная, и вообще ему надоело бегать по моим поручениям, а у меня есть удобный способ завязать общение. Немного подумав над его словами, я решил, что он прав. Мисс Рочестер тоже историк по образованию, а меня, то есть Уильяма Криста, под чьим именем я печатался, давно уже приглашали выступить с лекцией хоть где-нибудь. Я, конечно, отказывался, поскольку совсем не хотел афишировать, что Уильяма Криста не существует.
Когда-нибудь мне придется избавиться от этой маски и сосредоточиться на моей основной работе, но пока Уильям Крист был еще жив. Так что я просто ответил согласием на приглашение выступить на одном из семинаров в Кембридже, где училась мисс Летиция, и так оказался там.
Теперь же, стоя на крыльце учебного корпуса и наблюдая за мисс Летицией, я сопоставлял то, что мне уже было о ней известно из документов с тем, что видел сейчас.
Получалось, что она живет достаточно скромно, несмотря на солидное состояние семьи, водит машину, но не очень часто, иногда выбирается в конный клуб, в котором состоит, а еще любит поесть. Видимо, конституция ей позволяет не ограничивать себя в еде. Невольно позавидовав ей, я прекратил на время поток мысленных рассуждений и решил послушать, что она скажет.
— Да, я вас ждала, сэр, — весело кивнула она в ответ на мой вопрос. — Я хотела с вами посоветоваться по поводу моего исследования. Если вы не против, конечно.
— Нисколько не против, — охотно согласился я. — Только давайте отойдем туда.
Я махнул в сторону скамейки для курения, и она тут же направилась в ту сторону, рассказывая на ходу.
— Видите ли, мистер Крист…
— Пожалуйста, Уильям, — попросил я, подумав, что больше не буду читать ей лекции поэтому обращаться ко мне как к учителю ни к чему. К тому же она первая разрешила обращаться к ней по имени.
— Тогда я Тиш, если можно, — отозвалась она, почему-то смущенно. — Терпеть не могу полное имя, оно только для преподавателей и руководителей.
Я усмехнулся и кивнул.
— Хорошо.
Мы дошли для скамейки для курения и встали возле урны, чтобы сбрасывать пепел не на дорожку.
— Так вот! Я пытаюсь понять, как могла влиять христианизация на жителей Британских островов. Из того, что вы сказали о культурных слоях… Мне кажется, вы можете мне помочь.
— Я с удовольствием помогу, если вы уточните ваш вопрос. Какую гипотезу вы разрабатываете?
— Я пытаюсь пока просто понять, какие были люди, к которым пришли миссионеры. И что они делали с их личностями. Я хочу доказать, что влияние на тип личности было различным, и что оно было.
— Его не могло не быть, — охотно согласился я. — Я считаю, что сменилось несколько типов личности, причем процесс изменения был исключительно неоднородным, оно зависело от глубины проникновения нового мировоззрения, и от существующего контекста, и разные типы личности существовали одновременно. Можем идти от противного: потомки норманнов, которые вторглись в Британию, когда-то носили те же остатки архаического сознания. Христианское мировоззрение накладывалось на то, что уже имелось…
Летиция нетерпеливо тряхнула головой и, выкинув окурок в урну, сосредоточенно нахмурилась.
— Собственно вот. Я хочу понять, насколько правомерно опираться на изменения в героических песнях. На то, что добавляли уже христиане, когда переписывали…
— Совершенно правомерно. Вы мыслите в правильном направлении, Тиш, — уверенно сказал я и улыбнулся ей. — Вы хотите понять молчаливое большинство средневековья? Средневекового обывателя.
— Еще как. По-моему, только они и имеют значение. Всех, кто на виду, уже давно изучили, — она недовольно фыркнула.
— Это верно, — снова усмехнулся я. — Хотя многие с вами не согласятся. Что только обыватели и могут быть интересны.
Тиш помотала головой, очень сурово нахмурившись, будто я задел ее за живое.
— Это же ужасно несправедливо! Вообще-то все эти великие люди, имена которых сохранили письменные источники, вышли из неизведанной массы обычных людей. На них не могло не влиять окружающее их «молчаливое большинство». И мы про это большинство не знаем правды, а это ужасно неправильно.
— Несправедливо, вы правы, пожалуй, — согласился я, обдумав ее слова. Хотя аргументация показалась мне немного странной, и ее следовало позже проанализировать подробнее.
Невольно я увлекся беседой. Тиш действительно была умна и кроме того, ей было интересно со мной разговаривать, и интересно слушать. Не то, чтобы я жаловался на недостаток внимания, но рассказывать заинтересованному слушателю оказалось очень приятно.
— У меня есть обзор литературы, которая содержит ссылки на нужные вам работы. Если хотите, я могу вам его прислать, — предложил я. — И еще есть книга с анализом христианизации Северной Европы, которую вы не найдете в библиотеке. Она на чешском языке, если вас это не смущает.
Я еще договаривал фразу, но уже готовился, что меня сейчас начнут обнимать или делать еще что-нибудь неуместное. Тиш обрадовалась моему предложению очень искренне и воодушевлено, но на шею мне все-таки не бросилась. Еще она очень удивилась моим словам и, похоже восхитилась. По крайней мере, иначе интерпретировать ее выражение лица у меня не получилось.
— Вы знаете чешский? — с невыразимым изумлением и восторгом спросила она.
Я покачал головой, даже начиная сожалеть, что на самом деле языком этим практически не владею, и она теперь наверно разочаруется. Возможно, сделает это столь же сильно и ярко, как и обрадовалась, а это было бы очень неприятно. Терпеть не могу, когда люди слишком сильно огорчаются в моем присутствии.
— Нет, только могу читать со словарем. Увы.
— Я только недавно начала учиться читать по-польски, — пояснила она. — Чешский вроде похож, я справлюсь. Спасибо вам!
Она восторженно прижала руки к груди.
— Вы такой удивительный человек. Спасибо вам огромное, мистер Крист!
— Мы же договорились общаться по имени, — поправил я ее, чувствуя легкую растерянность. С моей точки зрения ничего особенного я не говорил. Хотя это было очень удобно. Придумывать предлог для новых встреч не понадобится.
— Можем встретиться послезавтра, Уильям? — спросила она, старательно выговорив имя моей легенды. — Завтра я не могу, к сожалению, у меня важная встреча вечером и лекции целый день.
— Конечно, я буду рад.
Мы обменялись телефонами и я поехал на работу. Мне нужно было обдумать то, что я узнал о ней сегодня, написать отчет о встрече, и проверить, что слежка за Тиш продолжается. Следовало усилить ее охрану.