Chapter Text
раз, два, три
— Первое ноября, Юна. Сегодня первое ноября… — Негромкий женский голос нарушил тишину полупустой комнаты.
Чувствуя, как от затылка вниз, к пояснице, проходит волна мурашек из-за ненужного воспоминания, режиссёр заставила себя думать о другом. О снеге, например, выпавшем ночью. Или о воронах, облепивших старый тополь, ветхий-ветхий и мрачный. Такой, как она любит. Кошка, свернувшаяся калачиком на коленях у Ренаты, что-то промурчала и совсем легонько выпустила коготки, цепляясь за шерстяную ткань длинной чёрной кофты с запахом.
Яркие осенние краски потускнели крайне быстро: ещё в начале недели Литвинова любовалась из окна на яркую красно-жёлто-оранжевую листву, стальную гладь воды — окна её палаты или комнаты, как называл медперсонал, выходили как раз на речку. В другое время Рената сто раз бы подумала, но… Когда она здесь оказалась, вид из окна беспокоил её меньше всего.
— Вечером пойдём гулять по первому снегу, это же прекрасно, кисундра, да? Как ты думаешь?
Юна, судя по выражению чёрно-белой пятнистой мордочки, была не слишком довольна — холодная, замёрзшая вода в виде снега её не интересовала. Рената, проведя по шелковистой, гладкой шёрстке животного, снова посмотрела в окно. Монотонность пейзажа её совсем не угнетала, не расстраивала. Так же как и обстановка в комнате — главное, что был включён свет. Всё остальное не имело значения. От прежней жизни у Ренаты сохранилась любовь к режиссуре и сочинительству, но… Дальше любви ничего не шло. Что-либо писать она не могла совершенно, слова не шли, в голове словно опускался какой-то заслон, и карандаш, сломанный в дрожащих пальцах пополам, принимался как будто сам выводить линии.
Рисование было отдушиной вот уже три месяца. Поначалу, правда, от этого увлечения было только хуже — Рената начинала рисовать любимую женщину, Земфиру. И заканчивалось это плачевно каждый раз: новой истерикой, ступором или очередным приступом. Врачи своевременно решили эту проблему, забрав всё: книги, бумагу, карандаши, оставив только жёсткий распорядок дня.
моё счастье, не умри
В него входил полноценный сон, общение с доктором, милейшим Карлом Карловичем, лекарства и прогулки — сама ходить Рената не могла, пользовалась креслом-каталкой. Но невозможность самостоятельно передвигаться её печалила не так сильно, как вечно дрожащие руки. Удержать неполную чашку она ещё могла, но вот более мелкие или острые предметы — не получалось. К этому режиссёр отнеслась философски и, кажется, не переживала. Будущее ей виделось в мрачных чёрных тонах, и какая ей была разница, в каком физическом состоянии приближать это самое будущее?
Зеркал в палате и вообще во всём здании не было. Но Литвинова, даже не видя своего отражения, могла описать свою внешность до мелочей — новые морщины возле глаз, глубокая складка на лбу, седина, не спрятанная умелыми руками парикмахера, минус десять килограммов и, как следствие, болезненная худоба, потухший взгляд, спрятанный за стёклами очков, какие-то чужие руки без яркого лака на ногтях, белые кисти рук с зеленовато-синей сеточкой выпирающих вен и неаккуратными ниточками-следами от порезов, болтающаяся одежда.
Рената, откровенно говоря, и сама не подозревала, что на ней так скажется разрыв с Земфирой. Она всегда не вполне серьёзно говорила, что умрёт без любимой женщины, и, получается, была права — даже слишком.
О том, знает ли Земфира, где она находится, Рената не думала. Внутри что-то умерло. Разбилось в тот момент, когда стало понятно: между ними всё кончено. Ссора, переросшая все мыслимые пределы, сломала как минимум две жизни.
— Скоро зима. Ты любишь зиму, Юна?
<tab>Но кошка, разумеется, не ответила хозяйке. Да и не могла этого сделать, потому что была животным, неспособным говорить на человеческом языке. И ещё потому, что её в этой комнате не было. Рената придумала подругу-кошку сама и могла подолгу вести с ней беседы, гладить, чесать за ухом, слушать тихое, но согревающее, уютное мурлыканье.
три, четыре, пять
— Я — очень. Любила… И Зе — тоже. Теперь не люблю, ведь будет темно. А ты знаешь, что я не могу… Умираю, когда темно.
Мысли о когда-то самом близком человеке почти не ранили, сказывалось действие лекарств и мощной терапии в целом. О своих близких — Уле, матери, Наташе, Свете и остальных — Рената думала каждый день. Думала, но звонила только матери. Алиса знала, где её дочь и что с ней происходит. Для остальных же была объявлена официальная версия: отпуск на одном из островов Тихого океана. Контакты, увы, не по доброй воле, Ренате пришлось оборвать — слишком сильным был нервный срыв, работать она совершенно не могла. Теперь каждый день для Литвиновой был особенным, скупым на события, монотонным, как шум дождя, например, но теперь получалось острее чувствовать каждую мелочь.
Рената, вглядываясь в белое поле под окном, вздрогнула и зажмурилась, затем снова открыла глаза. В каком угодно состоянии она не могла не узнать фигурку в чёрном пальто. Однако радости не последовало, только страх — едва-едва отозвался внутри и затих под натиском неестественного спокойствия.
я иду тебя искать
Похоже, Земфира всё-таки обо всём узнала… Подъехав вплотную к окну, Литвинова очень пожалела, что не может дотянуться до ручки и открыть его. Вместо этого, вздохнув, приложила ладонь к холодному стеклу, отдавая ему своё заканчивающееся тепло. Внизу что-то произошло, и с тополя разом с диким карканьем поднялась чёрная стая птиц. Когда Рената посмотрела вниз, во двор, незнакомки в чёрном уже не было. Юны тоже не было.
Осталась только темнота, подбирающаяся всё сильнее со всех сторон.