Work Text:
– Боже-боже, – вздыхает где-то над головой Дазай-сан, и от звуков его голоса по коже ползут мурашки. – Навевает воспоминания, не правда ли?
Акутагава вздрагивает, смущенно и нервно, при случае готовый списать это все на сильную тряску грузовика, явно едущего по неровной, старой дороге, сплошь усеянной рытвинами да кочками – вон как у глупого тигра зуб на зуб не попадает. Да от такого дробного стука и подремать оставшийся отрезок пути не выходит!
Сидел бы молча, не мешал никому, но, нет, сложно даже на секунду заткнуться, а не ныть, безмерно, до ужаса раздражая:
– Ну хватит вам, Дазай-сан, – снова просит тигр, уже в который раз за прошедший час – час же? Акутагава совсем не уверен, время кажется до ужаса зыбким, особенно когда рядом находится Дазай-сан. – Это совсем не смешно! Может, отпустите нас наконец?
Он дергается, но недостаточно сильно, чтобы сомкнувшиеся вокруг воротника пальцы Дазай-сана разжались, и снова, снова начинает что-то бормотать!
– Нет уж, – смеется ему в тон Дазай-сан, как будто и сам несколько утомленный, – как будто я не знаю, что вы тут же ввяжетесь в драку. Лучше так, сидите себе спокойно.
Акутагава едва слышит его, уж слишком громко ревет совсем неподалеку мотор грузовика, но жадно ловит каждое слово, пусть даже не обращенное лично к нему самому. Вслушивается с плохо скрываемым наслаждением, жалея в этот момент лишь об одном – что не может взглянуть Дазай-сану в лицо. Не может посмотреть, как тот улыбается или хмурится. Не может сидеть рядом на низкой скамейке, а вынужден пристроиться, словно животное, прямо на полу, у чужих ног. Как будто специально по соседству с тупым, не умеющим себя вести тигром.
Подобное для Акутагавы не впервой. Не впервой ему покорно сидеть на земле, не впервой смотреть снизу вверх на того, кто по праву сильнее, по праву умнее и ловчее, кто превосходит Акутагаву во всем, и то – вполне заслуженно. Даже в природе заведено так, и люди тоже в каком-то смысле звери, пусть и забыли, как справедливо и правильно можно жить, обращаясь к извечным законам.
Но все же, кажется, для него это первый раз – сидеть у чьих-то ног. У ног Дазай-сана, если точнее.
Осознание этого трепещет внутри, заставляет сокращаться все тело слабой, блаженной дрожью, усилившейся во сто крат, когда длинные, тонкие пальцы Дазай-сана почти нежно касаются голой кожи, обычно скрытой высоким воротником. Но сейчас тот смят, грубо опущен вниз, пусть даже Дазай-сану и не требуется сдерживать Акутагаву как того же мальчика-тигра. Он знает, они оба знают – Акутагава не сдвинется, не сойдет со своего места, пока на то не будет приказа.
И, по правде, он бы с удовольствием остался так навсегда.
– Прошло уже столько времени, – вырывает Акутагаву из собственных мыслей голос Дазай-сана, прикосновения Дазай-сана, такие ласковые, такие незнакомые, выглядящие скорее авансом за что-то большее, нежели заслуженными честным трудом, – целых четыре года с тех пор, как ты находился в моем подчинении, Акутагава-кун. Мне будет любопытно взглянуть, стал ли ты хоть немного способнее.
Стал ли ты хоть немного достойнее меня, слышит Акутагава и соглашается, не задумываясь. Не ему ставить под сомнения планы Дазай-сана, не ему противиться им, особенно когда выбирают именно его, Акутагаву, из всех остальных многочисленных инструментов.
Подобную честь еще нужно заслужить.
Он тянется, подставляясь под движение пальцев, незаметное никому из находящихся рядом, ведь Дазай-сан всегда так осторожен в каждом своем проявлении. Но Акутагава-то – чувствует. Чувствует, как скользят чужие подушечки по коже вниз за воротник рубашки и тут же вверх до самой кромки волос, как нежно гладят, сжимая едва-едва, приятно, до того приятно, что хочется застонать. Издать хоть какой-то звук, словно обласканное своим же хозяином животное, идеально выдрессированное, послушное, готовое метнуться вслед за палочкой еще до того, как будет отдан приказ.
Акутагава подчинится ему. Пойдет по воле Дазай-сана, и ему все равно, что будет конечной целью – обычный прут или же вырванное прямо из грудной клетки сердце врага.
– Не подведите меня, – говорит им напоследок Дазай-сан, говорит – но смотрит на одного лишь Акутагаву. И тот, все еще помня неторопливые, изучающие прикосновения, вновь заходится дрожью.
Слова Дазай-сана звучат так сладко, так многообещающе, что Акутагава больше не сомневается – за успех его будет ждать награда. Такая, о какой он за истекшие четыре года и задуматься не смел. Но теперь же – она здесь, совсем рядом, уже предложена ему, будто лакомство на чужой руке.
На руке Дазай-сана, с легкостью приносящей и боль, и ласку.
И Акутагаве уже сейчас, уже так сильно хочется как можно скорее заполучить ее.