Work Text:
Наркотрафик всплывает совсем не неожиданно и с силой бьёт по больному. Джорно иногда кажется, что больного уже не осталось и все зажило, но мир раз за разом доказывает, что это нихрена не так. Если обобщать произошедшее, можно сказать: все пошло по пизде.
Или: это блядский Армагеддон.
Или: твари ещё остались.
Последний вариант как наиболее цензурный Джорно вставляет в свои слова. В речь для Фуго. Ему нужен Фуго — не просто так, по прихоти старого недотоварищества, а по причинам, ни от кого из них не зависящим. То, что может Панакотта, не может больше никто. В этом нет его вины.
Джорно никогда его не винил. Должен же был хоть кто-то хоть раз в той жизни сказать «Джованна, ты идиот». Сказать правду.
Панакотта не глуп — знает, что ему нечего бояться.
Знает, что ему есть, чего опасаться.
В конце концов, всё верно: Фуго хотел жить, и он выжил. Хотел нормальной жизни — и получил её. Ненадолго, правда, но так уж сложилось. Рано или поздно вселенная преподносит сюрпризы. Откидывает с блюда серебряную крышку, чтобы явить тебе ровным слоем размазанное по тарелке дерьмо.
Так бывает. Фуго просто не повезло. Им всем не повезло — или, наоборот, крупно привалило от Фортуны. Всё это смотря с какой стороны смотреть. Всё это довольно-таки сложно; Джорно устал заморачиваться.
Джорно просто устал.
Закапывать людей сложно, друзей — в сотню раз сложнее. На могиле Бруно холодно, как в аду; с вершины холма видно Тирренское море, серебрящееся под солнцем, и — Джованне хочется верить — он где-то там, в лазурной глубине, вместе с рыбами, акулами и китами. Где-то, где ни судьба, ни вечность его не достанут.
Это неправда, но у Джорно обильный опыт в уклонении от реальности.
Паршиво выглядишь, — щурится Триш при встрече, перебирает пальцами клёпки на поясе длинной юбки: их ровно восемь, ни больше, ни меньше. Джованна знает, что её это успокаивает. Маленькая деталь, за которую можно зацепиться, чтобы не испытывать тревоги, перерастающей в панический страх, словно в момент полёта после того, как тебя толкнули с обрыва на скалы. У самого Джорно такой детали нет. Ему не за что зацепиться.
Он не падает, а висит, точнее, повисает — верёвка воспоминаний резко затягивается вокруг шеи, с хрустом ломая позвонки. Каждый раз, когда что-нибудь происходит, из-под его ног выбивают воображаемую подставку и хрум — взгляд пустой головы устремлён в небо, а тело болтается где-то внизу, и проносящиеся остатки воспоминаний, медленно замещающие реальность, оседают в лёгких хлопьями пепла. Грудь сдавливает до хрипа. Иногда Джорно кажется, что его рёбра сломаны и всеми своими раздробленными осколками двадцати четырёх костей частоколом втыкаются во внутренние органы.
Потом он вспоминает, что практически неуязвим. Выражение «к счастью» к этому факту он больше не добавляет. Никогда не добавлял.
Галлюцинации и посттравматический синдром сведут его в могилу куда раньше всех предполагаемых убийц.
Глаза Триш, мерцая, становятся глазами Диаволо. Точёное личико Триш перед глазами Джорно меняется и становится похожим на мужское: с нахмуренными бровями и исказившимся в оскале ртом. Джованна дёргается, потирает шею и спокойно — насколько можно быть спокойным в ситуации, когда твоя подруга мутирует в твоего заклятого врага — улыбается: не выспался. Взгляд Уны — взгляд Диаволо — говорит ему «не пизди». Джорно не хочет врать, но так надо. Босс мафии не может просто взять и сказать: здравствуйте, у меня птср. Босс мафии, которого все считают неуязвимым, — тем более.
Триш качает головой и отворачивается, берёт с угла бильярдного стола рокс с золотящимся на дне скотчем и отпивает, пачкая хрусталь красной помадой. Садится на подоконник, отодвигая штору, скрещивает ноги, пряча их под подолом юбки и хмурится в сторону Джорно. Спрашивает: ты вообще за неделю сколько спал?
Её забота — как стекловата в лёгких. Джорно проглатывает образовавшееся на корне языка горькое «около пяти часов» и отвечает: сорок четыре часа. Триш хмурится. Её взгляд снова говорит ему «не пизди». Её глаза снова обращаются в глаза Диаволо — мёртвые, чёрные, без зрачка. Джованна холодно улыбается и цедит: всё хорошо, Триш. Пожалуйста, не беспокойся.
Это звучит, как приказ, но кого ебёт.
Джорно смертельно устал притворяться хорошим и сильным.
Джорно смертельно устал прятать свой доводящий до безумия посттравматический синдром. Ему нужно найти Панакотту и покончить, наконец, с остатками прихлебателей прошлого босса. Ему нужно прибрать остатки наркотрафика к рукам, чтобы всё, наконец, было под контролем. Чтобы всё, наконец, успокоилось и начало работать слаженной системой.
Джорно идёт по узким улицам, сворачивая в самые тёмные переулки, потому что гренадиновый итальянский закат напоминает ему о смерти.
Неуязвимый босс Пассионе не боится удара в спину — но что, если ножи в него будут втыкать изнутри? Что, если ножи в него будет втыкать он сам?
помоги мне
— шепчут из тени. Кошки, крысы и чайки шуршат в мусорных баках, разбегаясь, когда Джованна подходит ближе.
помоги мне помоги мне помогипомогипомоги
Голос Наранчи трудно с чем-то спутать. Джорно подходит ближе, тени искажаются, принимая форму мальчишки, кажущегося практически живым, и его станда. Слышно даже шелест самолётных двигателей — галлюцинация настолько реальна, что её, кажется, можно коснуться. Джорно протягивает руку и видит, как её прошибает стальным прутом. Решётка смыкается внутри рёбер, пробивает лёгкие и сердце, застревает в плече. Кровь капает на бетон со звонким стуком.
Хватит, — сипит Джованна, — пожалуйста, хватит.
Он почти готов умолять.
Свет от фонарика растворяет образ Наранчи, Aerosmith и изогнутых прутьев, пробивших плоть, обращая всё это в пыльную взвесь. Джорно не оборачивается — паника стучит где-то в горле, мешает дышать, мешает видеть что-либо кроме чёрных точек и пыли перед глазами. Не смотри, едко шипит сознание, кто знает, что ты там увидишь. Джованна застывает на месте изваянием.
Ему хочется стать статуей.
Камнем.
Камни не чувствуют.
Что ты делаешь? — спрашивает Гвидо. Его рука на плече ощущается как раскалённый чугунный груз весом тонн в двадцать. Гвидо — единственный среди них, кому не снятся кошмары. Кто не видит кошмары наяву. Кто не пересчитывает обыденные вещи, чтобы успокоить поселившуюся в лёгких тревогу. Кто не жрёт на завтрак воображаемые лезвия вместо овсянки.
Метод Триш — считать до восьми, или шести, или сколько там грёбаных пуль в обойме у Мисты теперь — не работает вообще. Джорно задыхается. Джорно разворачивается и утыкается носом в плечо Гвидо, пытаясь как можно внятнее просипеть «я больше так не могу». Ему уже наплевать на собственную репутацию в глазах Мисты. Наплевать на собственную репутацию в глазах всей, мать её, Пассионе. Без разницы, увидит его кто-то сейчас или нет.
Никто не может победить станд, отрицающий все атаки, значит, никто не сможет сместить его или убить. Сильнее Джорно нет никого — только его тревога, изнутри грудной клетки выскребающая когтями всё живое.
Ладони Мисты тёплее, чем Джованна помнит. Гвидо пересчитывает пальцами позвонки, считает вслух, словно по наводке Триш: раз, два, три, четыре, пять. Простая биология: тридцать пять позвонков, двадцать четыре ребра, одно готовое прорваться сквозь грудную клетку сердце.
Успокойся, — говорит Миста. Голос у него тихий и хриплый, в нём ни капли обычной грубости, — что случилось?
Джорно хочет сказать: всё идёт по пизде.
Или: я слетаю с катушек.
Или: это ёбаный Армагеддон.
Вместо этого Джованна молчит и глотает воображаемые лезвия, словно шпагоглотатель в цирке. Почти слышит аплодисменты, заглушаемые громким голосом Гвидо. За позвоночником следуют рёбра: раз, два, три, — и так до двенадцати, с двух сторон. Раз, два, три. Сердце у Джорно стучит вслед за отрывистыми словами. Четыре, пять, шесть.
Одиннадцать. Двенадцать.
И — снова — раз.
Сердце под широкой изрубцованной ладонью Мисты бьётся уже спокойно. Надо найти Фуго, — сипит Джованна на выдохе, — он может помочь. Гвидо спрашивает: тебе? — в его голосе беспокойство мешается со скепсисом. Джорно качает головой, потом кивает, потом усмехается: в любом случае, надо его найти. И уговорить.
Тебе, — хрипит Миста, — нужен сон и алкоголь. И чьи-нибудь тёплые объятия.
Твои сойдут, думает Джованна и молчит, всё ещё утыкаясь носом в чужую шею. Он слышит пульс, чувствует его губами, — это почти умиротворяет — щекочет ресницами смуглую кожу так, что по ней бегут мурашки. Гвидо не сопротивляется; Джорно плевать, почему, — это не важно. Ничего не важно, пока Гвидо может быть его якорем. Его запасной табуреткой под виселицей.
Джорно прикрывает глаза на секунду, а открывает уже на подходе к особняку. Сонный морок не хочет уходить; Гвидо на попытку слезть с его спины только недовольно шипит, и Джованна проваливается обратно в темноту. Во второй раз он просыпается в своей комнате, заботливо укрытый шёлковым одеялом, с расплетённой косой и разметавшимися по подушкам спутавшимися волосами. Миста храпит в кресле напротив.
Джорно осторожно садится на постели, щурится от пробивающегося сквозь жалюзи солнечного света и хрустит затёкшей шеей, краем глаза замечая давно знакомый силуэт.
помоги мне
— шипит Наранча.
помогипомогипомоги
Его тонкие ладони стискивают горло, мешая дышать.
Джорно перебирает в голове числа: тридцать пять, двадцать четыре, один. Цепляется за них мыслями, вязнет в пересчёте, в голосе Гвидо, оставшемся в памяти. Удивительно, но это и правда помогает; оседает тяжелым спокойствием в лёгких и тянет обратно в сон. Джорно прикрывает глаза, давя зевок, и видит высвеченный солнцем силуэт Гвидо.
То, что хоть кто-то после переворота остался в живых, успокаивает, но мертвецы всё ещё душат и тянут под землю.
В третьем часу дня Джованна просыпается и понимает, что совсем не видел снов. Встаёт, хрустит затёкшей шеей, выходит на балкон — удивительно легко, потому что из теней на него не смотрят зелёные глаза Наранчи. Перевешивается через широкие перила, глядя с третьего этажа вниз в поисках отсутствующего в комнате Гвидо и лениво наблюдая за курящим охранником, от которого летит вверх паутинка сигаретного дыма. Табачный запах въедается в волосы. Знакомая шапка мелькает где-то в саду, прячется среди цветущих апельсиновых веток.
И всё возвращается к отвратительной норме.
прыгайпрыгайпрыгай
— шепчут на ухо и Джорно, чуть вздрогнув, уходит с балкона, нашаривая на столе графин с виски, оставшимся еще от Диаволо, и наливая немного в рокс. Янтарная жидкость поблёскивает на дне стакана; Джованна вертит его в руках и, подумав, отставляет в сторону. Для того, чтобы избавиться от призраков, Джорно нужно что-то определённо потяжелее виски.
Сигареты — тоже, к слову, принадлежавшие Диаволо — лежат в верхнем ящике стола. Джованна задумчиво вертит портсигар в руках, чиркает кремнём зажигалки и хмыкает, откладывая табак подальше. Шёпот над ухом не прекращается ни на секунду; на периферии зрения маячат тени, водят хороводы и шипят прямо на ухо:
незабудьнезабудьнезабудь
Джорно думает, что надо сходить к их могилам.
Джорно думает, что он сам — как могила. Призраки друзей вьются вокруг него и просят-умоляют-приказывают:
— помоги;
— помни;
— сдохни.
Это почти как список покупок.
Джорно фыркает собственным мыслям, хватает бокал и залпом выпивает содержимое, сквозь прозрачный блестящий хрусталь глядя на открывающуюся дверь. Гвидо без шапки выглядит непривычно взъерошенным, он почти нервно стискивает её в кулаке, свободной рукой держа какие-то документы. Ты в порядке? — спрашивает, приближаясь почти вплотную. Джорно не любит смотреть на людей снизу вверх, но Гвидо — исключение.
Всё хорошо, — отвечает Джованна, — всё хорошо. Миста недоверчиво щурится и подходит ещё ближе, швыряет документы на стол и кладёт широкую ладонь на плечо Джорно. Тот повторяет: всё в порядке. Гвидо качает головой, отходит на шаг, падает в мягкое кресло, закидывая ногу на ногу, бросая шапку на стол и по-хозяйски наливая себе виски, и хмурится, щуря глаза. Сколько ни повторяй, — говорит он, цедя напиток, — это не станет правдой просто так. Джорно хмыкает, падает на кровать, раскинув руки, и бездумно пялится в потолок.
Тридцать пять, двадцать четыре, один, — говорит он, слушая в ответ смех Гвидо. Надо разобраться с этим дерьмом, — бурчит Миста, и Джованна мычит согласие.
И думает, что едва ли с этим можно разобраться.
Это теперь будет висеть удавкой на шее, ожидающей, когда его вздёрнут.
Поспи, — зевает Гвидо, — а то даже я не помню, когда ты в последний раз спал. Джорно хмурится: я спал сегодня. Ты был в комнате. Миста молчит с минуту — Джованна сидит в напряжённой тишине и отсчитывает секунды; тик-так-тик-так, шепчет Наранча ему на ухо. Миста выдыхает, наливает себе ещё и говорит: ты подъёбываешь меня, да? Никогда не видел, чтобы человек спал сидя, с открытыми глазами, яростно расписываясь на страницах личного дневника.
Джорно хочет переспросить. Хочет сказать, что он никогда не вёл дневников. Хочет рассмеяться и процедить, мол, ты шутишь.
Гвидо не шутит. На тумбочке рядом с кроватью действительно лежат тетрадь и пустая гелевая ручка. Тени затихают, только смеются на периферии сознания. Джорно прокручивает в мыслях: тридцать пять, двадцать четыре, один, тянется к тетради и открывает где-то около середины. Фальшиво смеётся: конечно, подъёбываю, — зная, что Гвидо не поверит.
Тетрадь исписана от первого листа до последнего, ровным почерком, слово к слову, буква к букве, без пробелов, знаков препинания, лишних линий и пустот. Монотонность закорючек поначалу мешает, но, приглядевшись, Джорно разбирает слова.
Помоги.
Помни.
Сдохни.
Слушай, — говорит Гвидо, — может тебе сходить, — запинается о громкое «нет», брошенное в его сторону. Нет, — повторяет Джорно, — не сходить. Не поможет. И повторяет пересчёт. Опора под ногами пока ещё есть — осязаемая, широкая, — его не вздёрнули.
Его не вздёрнут.
Тени смеются.
Я поручил нашим людям найти Фуго, — говорит Миста. Отставляет бокал, встаёт из кресла, садится рядом. Вымученно улыбается — Джорно думает, что люди вообще не должны уметь так улыбаться, что лучше уж не улыбаться совсем, чем делать такое выражение лица. У Гвидо такой вид, словно вся скорбь мира сейчас собралась в уголках его губ.
Джорно хочет плакать, но, кажется, ещё в утробе матери разучился.
Словно его отец — демон или кто-то подобный.
Миста говорит: всё будет в порядке.
Уверенности в его голосе хватит на всю Италию, но не на Джованну. Джованна знает, что ни хера в порядке уже не будет.
Что, если Панакотта не станет нам помогать? — спрашивает Джорно. Он боится, что не сможет посмотреть Фуго в глаза, потому что за его плечом висит мёртвый Наранча и въедливо смеётся, стискивая грязными руками горло. Гвидо в ответ только хмурится. Говорит: будет.
Говорит: если он предаст нас снова, я сделаю из него клубничный дайкири. Джорно хмыкает: ты ненавидишь его? — и Миста тут же пытается оправдаться: а что? Имею право. Он кинул нас. Джованна прикрывает глаза, пытаясь забыть ощущение ледяных липких пальцев, сдавливающих горло, и усмехается: и выжил. Если бы вы не пошли за мной…
Гвидо фыркает, накрывая ладонью его рот. Говорит: важно не то, что было бы, Джорно. Важно то, что случилось. Мы пошли за тобой. Мы всё ещё за тобой идём. Знаешь, что это значит? Джорно качает головой; в тёмных глазах Мисты сверкает улыбка.
Это значит, что ты и твоя мечта стоили и до сих пор стоят того, чтобы умереть, — отвечает капореджиме.
В лёгких Джованны осколками и лезвиями клокочет сардонический смех. Он не хочет, чтобы за него умирали. Он так и говорит, хватая ладонь Мисты и неосознанно переплетая пальцы: я не хочу, чтобы кто-то за меня умирал. Гвидо снова щурится, растягивая губы в мрачноватой ухмылке: теперь уже не важно, чего ты хочешь, Джорно.
Теперь важно, на что готовы все остальные.
Джованна пялится в потолок минут сорок. Шёпот теней над его ухом сливается в белый шум. Он спрашивает: ты бы простил Панакотту? Ты мог бы его простить? Не то чтобы вопрос конкретно про Фуго; Джованна просто хочет услышать наиболее честный ответ. Усмешка Гвидо гаснет; он касается шеи Джорно, снова начиная пересчитывать позвонки — в этот раз не вслух, но Джованна всё равно всё слышит — и осипшим голосом отвечает: а хочет ли он, чтобы его простили?
Смешок Джорно выходит каким-то слишком горьким.
Он качает головой: нет, Гвидо.
Он не хочет.