Chapter Text
Обжигающе горячий душ, каскады воды обрушивались на хрупкое, замёрзшее тело. Земфира специально подняла голову так, чтобы смыть всё — и поцелуи, и следы помады, и размазанную собственную косметику. И слёзы. Совесть больше не молчала, она не захлебнулась в алкоголе, который певица весь вечер старательно в себя заливала, она наконец-то «подняла голову». Безжалостно, беспощадно, острой длинной иголкой, пропитанной ядом вины, колола душу, снова и снова напоминания моменты близости не с той.
Поддавшаяся эмоциям Земфира наивно считала, что у неё всё под контролем, но… Она оказалась слабее. Настя, как выяснилось, ничего не забыла. Помнила. Любила всё это время. А Земфира… В безликом гостиничном номере-люкс просто позволила ей себя любить. Тело отзывалось на ласки, вспоминая давно забытые именно с этой женщиной ощущения, а в душе была буря. Сейчас всё улеглось, но боль осталась. И отвращение. Непомерное отвращение.
«Идиотка, блять. Конченая… Своими грязными ручонками сломала всё, что было между нами. Рената… Как теперь вообще?! Как?!» — Судорожно вздохнув, запутавшаяся в своих чувствах женщина выключила воду. Стало холодно и совсем пусто. Раздражённая, разгорячённая кожа болезненно реагировала на каждое движение — Земфира пыталась смыть невидимую грязь, — но певица, решив себя наказать, взяла с крючка грубое большое полотенце.
Потом, не глядя на собственное отражение, завернулась в халат, стараясь не шуметь, прошла на кухню.
«И зачем я это делаю? Дома всё равно одна…» — Усмехнувшись, Земфира полезла в шкафчик, в котором держала алкоголь. Достала бутылку дорогого белого вина — другого не было в доме, только коньяк или виски, а их не хотелось. Хмель только-только начал отпускать, но ясность сознания была не нужна. Наоборот, хотелось забыться. Спрятаться на время от мира, в котором была только боль.
Сейчас, по прошествии времени, ссора казалась Земфире ну просто идиотской, бессмысленной и глупой. Что называется, на ровном месте. И она уже не могла понять, почему взбесилась. В одно мгновение её накрыло такой волной ревности, страха и боязни потерять, что контролировать себя стало практически невозможно.
Жёсткие, жестокие слова, как стрелы, били метко — точно в цель, ранили сильно, почти смертельно. Потому что она знала Ренату слишком хорошо и слишком долго. А ведь когда знаешь человека лучше, чем себя, и едва ли не полжизни, знаешь, как причинить боль. Особенно если любишь.
«Ёбаный стыд!.. Ну что ж я за мразь такая… Наговорила такого, что прощение вымаливать придётся… Не представляю, чем. Алмазный фонд точно не спасёт». — Запив гневные мысли почему-то безвкусным вином, Земфира перешла в комнату — там было теплее.
Ещё один бокал вина. Такого же невкусного, горчащего. В виски с эффектом разорвавшейся бомбы впился звук сработавшей сигнализации.
— Фальшивит, сука.
Телефон убийственно молчал уже вторые сутки. Земфире дико хотелось набрать самой, сказать… Попросить… А что сказать и что попросить, она не знала. Не смела. Подозревая, что её обман вскроется сразу же, едва Литвинова услышит её голос. Земфира то и дело тянулась к смартфону, зная, что Рената не позвонит сама, давая время успокоиться им обеим.
Ещё один бокал, почти не чувствуя вкуса, и ещё одна сигарета. А фоном пошли воспоминания, как всё началось. Как она, Земфира, совершила непоправимое, непонятно зачем и для чего. Сделала больнее, но только не Ренате, а себе. Дальнейшая жизнь с таким камнем на душе казалась убийственно мрачной.
Всё началось до тошноты банально — незнакомый нероссийский номер на дисплее спустя каких-то сорок минут после того, как Рената ушла, хлопнув дверью. Поддавшись внутреннему порыву, Земфира приняла вызов и едва не выронила трубку, услышав голос с хрипотцой и слегка заметным акцентом:
— Привет, Земфира. Знаешь… Я в Москве. И мне посоветовали одно отличное место, ресторанчик итальянский. Неплохое вино, к слову. И можно курить…
Улыбка на губах Рамазановой появилась сама собой, прорвавшись сквозь раздражение, усталость и злость.
— Настя? Что ты делаешь в Москве?
— Жду, когда мне принесут Маргариту, пью красное вино, звоню тебе. Выбирай, что больше нравится.
Когда Земфира зашла в ресторан, то увидела её сразу. Узнала в первые же секунды. Будто и не было всех этих лет. Внутри что-то оборвалось, давая певице понять: назад пути нет. Эту женщину было невозможно не заметить. Вокруг неё словно бушевала неведомая сила, в то время как лицо оставалось бесстрастным и спокойным.
Будто почувствовав на себе взгляд, Настя обернулась. В жёлтом тусклом освещении ресторана её пепельно-русые волосы казались золотыми.
Почему-то, добираясь до ресторана, Земфира боялась, что вместо Калманович будет видеть перед собой Ренату, боялась чёрных платьев Насти и светлых волос. Но всё оказалось иначе — о Литвиновой певица вспоминала лишь в контексте молчащего телефона, и то, мысли эти были мимолётны.
— Земфира.
Калманович была явно рада видеть бывшую возлюбленную и даже привстала навстречу.
— Ты умеешь врываться в жизнь ураганом, баронесса.
— Хочешь меня обидеть?
— Нет, что ты… Извини. — Рамазанова заняла своё место, мысленно отметив, что столик Настя выбрала удачный. Они были в тени, в то время как весь зал отлично просматривался.
После бутылки отменного красного появилась бутылка белого. Телефон Земфиры по-прежнему молчал, она поначалу держалась напряжённо, но Насте удалось её разговорить и отвлечь. После салатов и пиццы принесли десерт и кофе. Темы разговоров метались от погоды в Москве, Питере и Юрмале до фильмов и моды. Они почти не касались личного. Обе прекрасно понимали, что значит эта случайная встреча. После второй чашки эспрессо Калманович достала кредитку и поинтересовалась:
— Вызовем такси?
— Может, погуляем, если дождь закончился? — Земфира, предложив это, удивилась сама. — Ты сколько лет назад просто гуляла по городу?
— Ой, давай не будем о возрасте и о том, что я чуть-чуть иностранка. — Настя беззаботно рассмеялась. — Если тебя не остановит то, что тебя могут узнать…
Рамазанова улыбнулась, потирая висок подушечками пальцев. От вина у неё почему-то слегка закружилась голова. Совесть, как и телефон, молчала, и она не знала, как на это реагировать.
— Пойдём.
Получилось всё немного не так, как планировала Земфира. Нет, их никто не узнал — к удивлению и лёгкому разочарованию певицы, — но они попали под сильный ливень. Он накрыл их у Красной Площади, пришлось бежать к стоянке такси. Мокрые волосы, мокрая насквозь одежда, какой-то задорный смех обеих вернул Земфиру лет на семнадцать назад, ещё в прошлый век. И ей было хорошо.
Ещё лучше стало, когда Настя взяла её замёрзшие ладошки в свои, чтобы согреть. Включённая печка совершенно точно спасла певицу от простуды — она знала за собой такую особенность. Стоило лишь промочить ноги, начинались проблемы.
— Ты как? — Вопрос, заданный Настей на ухо, заставил певицу едва заметно вздрогнуть. Её всё ещё влекло к этой женщине. Аромат духов вызвал внутри целую бурю, он почему-то казался знакомым, хотя Калманович, естественно, меняла парфюм.
— Хорошо.
Настя легонько сжала в ответ пальцы Земфиры. Поймав в зелёных глазах вопрос, женщина лишь усмехнулась.
— Не пожалеешь?
— Может быть, но не сейчас.
Этот ответ Калманович вполне удовлетворил, к этой теме они больше не возвращались.
Из окна номера открывался фантастически красивый вид на крыши и вечерние огни. Земфира любовалась этой красотой, пользуясь тем, что Настя в душе. Она сама уже успела оценить достоинства джакузи и прямо-таки обжигающей воды после ледяного дождя и насквозь мокрой одежды. В голове и в сердце было совершенно пусто, как будто дождь смыл всё — и важное, и не очень. Последний раз взглянув на телефон с затаённой надеждой, Земфира каждой клеточкой тела понимала: это молчание может нарушить лишь она сама.
— Земфира.
Почему-то Настя всегда называла её полным именем и никогда по фамилии. Только Земфира. И миллион интонаций, настроений. Может быть, поэтому ей так тяжело было привыкнуть ко всем словечкам в исполнении Литвиновой — «медвежонок», «солнце», «дорогая», «родная», «Зе». Всё это было совсем-совсем из другой оперы.
Все мысли о Ренате испарились, едва Земфира обернулась на голос. Во взгляде Насти был такой огонь, что на мгновение певица опешила — неужели она, Настя, холодная и неприступная, до сих пор её…?
Как во время их первой встречи певица почувствовала себя маленькой неопытной девочкой, которая не могла или не хотела сейчас уйти. Она собиралась пройти до самого конца, то ли из чувства вины перед Настей, то ли от желания наказать себя.
Земфира шагнула навстречу своей экс-любви, буквально пожирая её глазами. Дорогое бельё мало что скрывало, а к бархатистой загорелой коже Насти хотелось скорее прикоснуться. А ещё — эта мысль была совсем где-то за гранью — почувствовать вкус её губ. Вспомнить. А потом опять забыть на долгие годы.
Жадные, жаркие поцелуи, торопливые прикосновения, резкие, рваные и нежные одновременно, горячее сбивчивое дыхание и хриплый шёпот нарушали почти идеальную тишину номера:
— Как же долго я этого ждала… Девочка моя.
И больше никто не произнёс ни слова. По крайней мере, осознанно. А потом… Потом Земфира оказалась не готова к чувству вины, накрывшему её с головой. К ощущению грязи и жажде горячего обжигающего душа. А телефон по-прежнему молчал. Рената всегда умела «наказывать» её молчанием, этот раз не стал исключением.
— Когда у тебя самолёт? — Земфира, кутаясь в одеяло, пыталась согреться. Выходило ужасно.
— Утром. Останься, я вызову тебе такси. — Тонкие изящные пальцы коснулись обнажённого плеча, за ними последовал поцелуй.
— Не могу. Прости.
Но Настя совершенно не обиделась. Спокойно и методично оделась, привела себя в порядок, подала Земфире её одежду, вызвала такси.
Никаких клятв, обещаний, истерик. Тупых вопросов в стиле «а ты меня любишь?». Словом, ничего из того, к чему привыкла за двенадцать лет с Ренатой.
Певица ехала домой, прикрывая нос и рот шарфом — в салоне стоял ужасно приторный, карамельно-ванильный удушающий запах, а просить открыть окно она не решилась. На телефоне по-прежнему не было ни одного пропущенного.
Внутри защемило от такого запоздалого понимания: надо было позвонить самой. Два пропущенных от Насти Земфира сбрасывала не без сожаления, но говорить с нею было наибольшим мучением. Лучше так, без лишних слов. Осторожно, не вникая и не соприкасаясь своим личным пространством. Земфира, закрыв глаза, откинулась на сиденье со стоном — она не знала, что сказать, если Настя позвонит в третий раз. А у неё точно не хватит мужества сбросить ещё раз.
Пустая бутылка отправилась на пол, окурок — в переполненную пепельницу. «Отрава… Хотя какая уже, к чёрту, разница. Поздно думать о вреде этих привычек. Поздно». — Земфира сильнее закуталась в халат. Внутри было дико холодно, сердце, зажатое в тисках, не справлялось, сбоило.
На вопрос, как же она смогла так поступить, у Рамазановой не было ответа. Она снова достала сигарету, щёлкнула зажигалкой. Первая затяжка отвратительно терпкого курева — другого, увы, не было. Да и сигареты она курила как раз Ренатины… Она знала, что ничего уже не исправить. Осталось только выбрать, как жить дальше — признаться и вымолить прощение либо заставить себя забыть, как страшный сон, надеясь каждый день, что Рената никогда ни о чём не узнает.
Сообщение на телефон, беззвучно проклинаемый уже вторые сутки, пришло с каким-то странным сигналом, как будто он сильнее завибрировал.
«Прости, Зе, я такая идиотка… Прости, что не позвонила — мама свалилась с кризом, была у неё. Ты не сердишься?»
Такой простой и совершенно литвиновский вопрос заставил Земфиру закусить губу и запрокинуть голову вверх, чтобы не расплакаться. Это ей нужно было просить прощения, умолять, пытаться загладить те жестокие несправедливые слова.
«Люблю. Очень, очень, очень. Всё хорошо, береги себя»
Но после отправки ответа легче совсем не стало, наоборот. Чувство вины душило всё сильнее. Земфира, глядя на дисплей сквозь пелену слёз, набрала новое сообщение и, не отправив, стёрла.