Work Text:
Говорят, где-то есть Мир Больших Деревьев. О нем мне рассказывали старики. Солнце там светит только днем, а ночь длится не полгода. Говорят, есть места, где тепло настолько, что даже зимой нет снега, дождя тоже нет десятилетиями, кругом песок, и водятся огромные кошки. Говорят, когда-то люди умели летать по воздуху и разговаривать друг с другом из разных городов так, словно стоят рядом. Говорят, когда-то на Шпицбергене даже в полярку было светло как днем, а медведей запрещено было убивать. Старики вообще много странного говорят. Старики говорят, что это все было до Катастрофы, говорят, что тогда было лучше.
А я вам так скажу: нечего мечтать о том, чего давно уж нет, лучше делом заняться — плавник собрать, уголь проверить, окна законопатить мхом, печь промазать, припасы пересчитать. Это еще повезло, что я с Пирамиды, припасы у меня после ярмарок остаются. На охоту хоть можно не ходить. В Пирамиде завсегда один человек живет — Посредник, так уж повелось. Без него ни одной ярмарки не пройдет, норги с русскими никогда общего языка не найдут, да и в целом не будет порядка. Посредник, он и функция, и символ, ну, как Ленин на ярмарочной площади — символ Ярмарки. Все знает, сколько в том году за соль шкур оленьих давали, а сколько медвежьих жил и рыбы соленой за бражку. Любую сделку засвидетельствует. Если брак вдруг между русскими и норгами, так он тоже подтвердит, что, мол, добровольно все. Посредник, он людей насквозь видит.
Сначала же как было, еще до Катастрофы, людям вообще ничего делать не надо было, живи себе да радуйся, ради развлечения охотились, видано ли. Потом, когда лафа-то кончилась, сначала снабжение исчезло, потом связь, говорят, корабль был, но на нем те, кто пошустрей, сразу на материк смотались. После война началась, Лонгийр с Баренцбургом насмерть бились за шахты, за припасы, пока патроны у обеих сторон не закончились — несколько лет воевали. Когда стрелять стало не из чего, просто жили, как живется. Пермерло много народу конечно, от цинги больше всего, кровь-то оленью не умели тогда пить. Говорят, в Лонгийре раньше чуть ли не две тысячи человек жило, да и в Баренцбурге, поди, побольше чем сейчас.
Посредник появился, когда у норгов шахты водой затопило, они уж больно глубокие у них были. Случайность это, или русские постарались — неизвестно, да только им совсем худо стало. На одном плавнике-то далеко не уедешь, а у русских, наоборот, с углем неплохо все шло, а вот с охотой хуже, с рыбалкой-то и вовсе никак, лодки-то все норвежские. Надо было договариваться, зиму без угля норги точно бы не протянули, а русские уже от голода помирать начали. Почему Пирамида? Ну так она в самой середке, место искали, чтобы никому не принадлежало. Первую же ярмарку пытались в Баренцбурге провести, так передрались все и припасы растащили. Чуть новая война не началась. Не знаю, кто Пирамиду предложил, но туда поехали главные с обоих городов, ну и посредник, еще тот, самый первый. Договорились потихонечку.
Нейтралитет — вот как это называется. Ярмарка — два раза в год, перед поляркой и после нее. Посредник, который и за порядком следит, и чтобы не обманули никого. Летопись ведет, записывает все, что в городах происходит. Посредник — всегда одиночка, ни семьи, ни детей у него не может быть. Посредник принадлежит Пирамиде, так-то. Пока есть посредник — есть мир.
Не так-то просто посредником быть, так я вам скажу. Выгоды никакой, один всю жизнь, медведь задрать может, припасы — закончиться, да и от болезни какой загнуться — тоже запросто, лечить некому. Но это, не знаю, как судьба, наверное. Я сам из Баренцбурга, ездил на Ярмарки и понимал, что Пирамида — это мое. Будто что зовет меня туда. Посредник предыдущий уже стариком был, кстати, из норгов, но это ничего не значит, на самом деле. Посредник, он не имеет корней, от имени своего отказывается. Родиной его становится Пирамида. Я первый раз приехал на Ярмарку, чтобы остаться сразу после полярки, весной. Посредник со мной долго разговаривал, всю душу вынул. На русском, кстати. Он красиво по-русски говорил, как по книжке. Он меня о жизни в Баренцбурге расспрашивал, о семье, о том, был ли я влюблен и понимаю ли, что посредником стать — это навсегда, вернуться нельзя будет. Я понимал, на самом деле понимал, но я этого хотел, меня дома ничего не держало. Родители умерли давно, а Серегу моего медведь задрал. Куда мне податься-то было, самое оно в посредники. Не знаю, видимо, понравился я ему. Он сказал, что дает мне это лето подумать, и, если решимость моя не иссякнет, то и попрощаться. Если приеду в Пирамиду на следующую Ярмарку перед поляркой, то останусь навсегда.
Я прощался все лето, говорил с людьми, ходил в горы, много со стариками разговаривал, и, чем ближе становилась Ярмарка, тем больше крепла во мне уверенность, что это решение — самое правильное из всех, что я принял в жизни. Посредник меня ждал, я же говорю, мы людей насквозь видим. После Ярмарки я объявил, что остаюсь, а Посредник — что принимает меня. Когда эта формула произнесена, никто не имеет права тебя остановить, но, честно говоря, меня никто и не рвался останавливать. Всю полярку я учился — норвежский, математика, экономика, даже книжки по психологии читал: в Пирамиде целая библиотека старинных книжек сохранилась. Посредник мне постоянно что-то рассказывал, объяснял, как правильно вести Летопись, с кем в городах можно иметь дело, а с кем не стоит, кто на Ярмарке обманывает, и за кем пригляд нужен. Сколько припасов нужно оставить себе, чтобы зиму протянуть. Очень сложным казалось мне это по первости, всяких мелочей просто куча, и все важные, но я разобрался потихонечку. Следующую Ярмарку мы с Посредником вместе провели, закрепили, как он говорил, на практике.
Летом он ушел. Посредники умирать уходят на гору, всегда знают, когда наступает их время. Пирамида забирает их душу, а зверье — тело. Посредник, он и после смерти принадлежит Пирамиде. Она своего никогда не отдаст. Самое страшное — это первая ночь, когда уходит старый Посредник. В эту ночь Пирамида тебя либо примет, и станешь ты полноправным Посредником, либо нет, тогда — смерть. Эта ночь у всех по-разному проходит, это в Летописи Посредники тоже обязательно описывают, да только видит каждый свое. Я вот так понимаю: когда ты становишься Посредником — перестаешь быть человеком, а значит, оставляешь все человеческое, все эмоции свои, привязанности, любовь — Пирамиде. Говорят, она забирает их на время и возвращает, когда ты идешь умирать на гору, но это только говорят. Не знаю, мне только предстоит это выяснить.
Ко мне в ту ночь приходил Серега. Ходил под окнами, стучал в двери. Я его ждал, Пирамида должна была меня проверить, а я знал, что проверить меня можно, только показав возможность снова его увидеть. Хотя, врать не буду, очень хотелось эту дверь открыть. Умом-то понимаешь, что он мертв, мертв уже несколько лет, да только все равно хочется верить, что как-то выжил, как-то узнал, где я. Я же тела-то его не видел. А он живой, тут, рядом, и голос такой родной, тот самый, такой свой, даже шаги его, тяжелые, я их из всех мог узнать. Мы поговорить смогли через дверь. Я сидел на полу, руки крепко переплел, чтобы сдержать даже малейшее желание дверь открыть. Привалился спиной к двери, и мне казалось, что он там так же сидит, и я тепло его спины прямо через толстую деревяшку чувствую. Он понял, что я не выйду, или Пирамида поняла, не знаю, но мы с ним просто разговаривали. Я спрашивал, как там, а он отвечал, что ничего, не так страшно даже, как в жизни изредка бывает, и что с медведем это быстро было, даже не больно почти. Нам словно попрощаться еще раз дали, как, не знаю, подарок какой. Потом он пел мне песню, он их красиво пел, девки его очень слушать любили, да и я с ними. Под эту песню я и уснул.
Утром проснулся в кровати под шкурами, понял, что проверку прошел. Я словно тот же я, только в голове все стало очень ясно, будто по полочкам разложено. Прошлая жизнь словно за стенкой какой, она есть, я знаю, но словно бы и не было ее никогда. События помню, а вот лица — уже нет. Я стал Посредником. В журнале ночь проверки описал так: «Приходил важный человек из прошлой жизни, звал, просил открыть дверь. Я не открыл».