Work Text:
На небосводе, коснувшись самым краем водной глади, вспыхнул уголёк солнца и рассыпался злыми искрами предсмертной агонии. Над пропитанной жаром землей стлалось янтарное марево, а сверху лучи плевались золотым и рыжим, расчерчивая пятнами и полосами скалы, истекали пурпуром, подсвечивая сизые облака и вытянутые тени от елей.
Сасори сидел на скалистом обрыве, поросшем пыльными тусклыми сорняками, и смотрел вниз остановившимся взглядом. По оврагу плыл свет умирающего в бесчисленный раз солнца. Хотелось закрыть глаза, но тогда алые лучи проникали сквозь веки и смешивали темноту с кровью. Цвет получался грязным, неровным — несовершенным. Его хотелось выдавить из глаз, как из тюбика с краской, добавить туда холодный оттенок светлого дерева, стальной блеск крепежей. Манящих стеклянных бликов.
Поэтому он с раздражением смотрел на бывшего Казекаге. На свою куклу, лежащую на самом дне, изломанную, но не сводящую раскосых чёрных глаз со своего хозяина. Их надо было заменить на бусины, вплавить туда разноцветное стекло, стереть этот надменный укоряющий взгляд бабки Чие. Сасори разжал кулаки. Он не был способен на сопереживание, боль и человеческие эмоции, кроме нетерпения и чувства превосходства. Но внутри всё немело, как будто сердце ещё не забыло, каково это — чувствовать. Незнакомая мозаика, слишком яркие, сочные, кричащие краски, таящие в себе опасность, угрожали затопить сердце. И это было больнее, чем если бы он помнил, как плакать. Слёзы — слабость. Только в Амегакуре ходило поверье, что слёзы облегчают боль и страх, поэтому в их деревне из проводов и труб, многочисленных подсветок и ярусов — прекрасной урбанистической картине — шли вечные дожди. Вечные… Может ли что-то человеческое быть вечным? Слёзы не увековечить, куклам незачем плакать, это рудимент, лишняя деталь идеальной конструкции, они бессмысленны.
Но теперь он понимал…
Солнце спускалось ниже, и каждая тень сползала ко дну пропасти на лиловом брюхе. Тени растекались медузами, выпуская щупальца. Фиолетово-синий, багровый, индиго. Камень и песок не могли их впитать, тени присасывались, как полипы, утаскивали на дно, переваривали не хуже змей Орочимару.
Казалось, будто бы сквозь лоскуты накидки и спутанную сажу волос проступала настоящая, горячая, остро пахнущая кровь. В деревянном теле — кровь? Откуда? Это раздражало и… пугало. Сасори хотелось спуститься, забрать своё лучшее — после матери и отца — творение, лучшее и любимейшее, завернув в плащ Акацки. Починить. Усовершенствовать. Заткнуть молчащий и всё равно зовущий его рот. Но он не мог. Откуда-то знал – утонет, как в болоте, в этих холодных тенях и крови, искрящейся, как молодое вино в закатных лучах. И злился: неистовство и безумие, скорее присущие Дейдаре, охватывали его. По невидимой связи мастера и марионетки Казекаге пытался утянуть за собой, а он сам впервые боялся… поддаться? И не важно, что внутри ничего не было, кроме исписанных формулами печатей. Сасори-человек не хотел умирать.
Он лежал на дне и смотрел вверх, на Третьего Казекаге. Маленький мальчик не наигрался, и он ничего не мог с этим поделать. Совершенное тело сломалось, и было по-настоящему больно. Тени подкрадывались к нему, как шакалы, всё ближе и ближе. Тьма поглощала неровное каменное дно, заливая его сантиметр за сантиметром вязкой тёмно-бордовой смолой.
Густеющей кровью.
Кукла ничего не могла сказать своему хозяину, сидящему наверху. Связь рвалась. Из глаз Казекаге текли слёзы. Они были глубокого красного цвета, как слёзы тонущего в песчаных холмах солнца.
Сасори зажмурился и перестал видеть себя чужими стеклянными глазами. Красота должна была быть вечной! Такие проявления, как смерть, прекрасные и ужасные в сиюминутной полноте, можно навеки запечатлеть лишь в памяти. Они мимолётны, как «искусство» Дейдары. И сердце, которое запоминает исчезающие в небытие мгновения с точностью фотографии, тоже когда-то истлеет.
Это понимание было единственным, что утешало человека в Сасори, когда он проснулся перед новой битвой.