Chapter Text
Вокабулярий = слова, из которых состоит язык.
Хольцман знала четыре языка.
Английский – это понятно. Еще датский – со времен обучения в художественной школе. Кечуа – язык коренных жителей Южной Америки. И французский.
А еще русский, но совсем немного, поэтому не считается.
По ее опыту, люди были очень похожи на языки. Определенно больше на языки, чем на ядерную физику. Как только она идеально понимала реакцию, все было в порядке (если, конечно, она не устраивала взрыв – но даже в этом случае, в каком-то смысле, она чувствовала определенность).
Люди же, с другой стороны, как и языки, постоянно изменялись.
Новые люди были особенно непонятными: смесь звуков и тишины, из которой Хольцман никак не могла вычленить фразы. Никаких закономерностей, сплошной шум.
И наконец, если она пыталась познакомиться с кем-то поближе, объем изучаемого шел резко по нарастающей. Образно говоря, она могла знать, что существительные ставятся перед глаголами, но это не означало способность изъясняться целыми предложениями.
Весь этот процесс обычно слишком затягивался, чтобы Хольцман могла удержать на нем внимание. Плюс он забирал слишком много энергии. Она предпочитала выкладываться в лаборатории, где неустойчивые элементы все-таки были более стабильными, чем люди.
Когда ей требовалось переходить к общению, она полагалась на свой разработанный имидж: отвага и необычность. Во многом этот образ соответствовал действительности, но он тоже требовал энергетических затрат.
Долгое время Хольцман вообще не знала языков других людей.
Затем, в процессе обучения в колледже, она подхватила несколько фраз Ребекки Горин.
В Хиггинсе она составила небольшой, но крепкий словарик Эбби Йейтс.
А затем в ее мире появились Эрин и Пэтти – и все они вчетвером стали семьей, после чего Хольцман решила, что ей стоит выучить несколько слов из языков каждой сокомандницы. Что это будет стоить затраченных усилий – и ей этого за глаза и за уши хватит.
До сегодняшнего дня. Сегодня случился Сдвиг, как она мысленно его назвала.
Хольцман сидела на крутящемся стуле, задрав ноги на стол, и резала длинный провод на короткие куски. Она щелкнула в очередной раз кусачками, подняла взгляд и увидела, как Эрин грызет карандаш. Это был самый обычный карандаш: деревянный, желтый, с маленькой надписью «№2» сбоку.
Именно в этот момент Хольцман отчаянно захотелось перераспределить свои молекулы так, чтобы превратиться в этот карандаш.
Осознав свое желание, Хольцман удивленно сморгнула и чуть не тяпнула кусачками по пальцу. Сдвинув очки на лоб, она подперла лицо ладонью и откровенно уставилась на Эрин.
Карандаш крутанулся, и резинка на его кончике исчезла между губ Эрин, покрытых бесцветным блеском. Хольцман не могла отвести взгляд.
Теперь, оглядываясь назад, она понимала, что должна была заметить все гораздо раньше. Настоящий сдвиг начался несколько недель назад – может быть, даже месяцев, и не то чтобы он был совсем незаметным.
Она увидела, что Эрин группирует члены сложных выражений, чтобы не потерять слагаемые. (И Хольцман купила ей упаковку стирающихся неоновых маркеров для цветного кодирования.)
Она подметила, под какие песни из ее подборки Эрин с большей вероятностью отбивает ритм пальцами. (И Хольцман начала чаще ставить эти песни, а другие пропускать.)
Она запомнила, какой Эрин любит кофе, чай, горячий шоколад и даже яблочный сидр. (И Хольцман всегда приходила из кафе на углу с двумя стаканчиками – одной для себя, другой для Эрин.)
Всякую всячину, касающуюся Эрин, она изучила, можно сказать, случайно. Но этого ей было недостаточно. Она хотела большего.
Она хотела в совершенстве овладеть языком Эрин Гилберт.
***
Хольцман старательно игнорировала Эрин до конца дня. Голова ее при этом так и гудела: в ней было слишком много вопросов и слишком мало ответов. Хольцман отправилась домой раньше обычного и к следующему утру сформулировала основной план действий.
Для начала она решила расширить вокабулярий Эрин. Это означало узнать все слова, из которых состоял ее язык – все мелочи, которые делали Эрин Эрин.
Первым делом она заметила осанку.
Эрин держалась так, словно была готова в любой момент выступить перед аудиторией с лекцией о бозоне Хиггса. Не то чтобы зажато – не вполне, но слегка напряженно и профессионально. Слишком профессионально, по мнению Хольцман, для пожарной части.
Эрин стояла у доски. В одной руке она держала закрытый зеленый неоновый маркер, в другой – обычный черный. Несмотря на полное погружение в работу, позвоночник у нее был идеально выпрямлен, а плечи аккуратно заведены назад.
Хольцман отошла от рабочего места и встала рядом с Эрин, чего та даже не заметила.
– Ты могла бы стать отличной рекламой для клиники по лечению сколиоза, – заметила Хольцман. – Люди бы восхищались твоим скелетом.
Эрин уронила зеленый маркер, и тот с грохотом упал на пол. Она так быстро повернула голову, что волосы ее приподнялись, прежде чем опуститься обратно на плечи. Восхитительно, подумала Хольцман.
– Что… о чем ты? – спросила Эрин.
– О терапии по выпрямлению позвоночника, – пояснила Хольцман. – Вот твой – он очень даже… прямой.
Эрин слегка приоткрыла рот, затем захлопнула его обратно. Это напомнило Хольцман о гуппи в Нью-Йоркском океанариуме. (У нее был годовой абонемент, которым она пользовалась, чтобы в любой момент любоваться скатами-хвостоколами.)
А вот это, поняла Хольцман, было еще одним словом в вокабулярии, которого она не знала.
– Эрин, – медленно проговорила она, – тебе нравится рыба?
Хольцман в этот момент нагнулась, чтобы поднять маркер, но на слове «рыба» приподняла голову.
– Живая или в качестве еды? – уточнила Эрин.
– Живая.
– Конечно.
Хольцман задумчиво кивнула.
– Хорошо. Спасибо.
Она вернула неоновый маркер объекту своей симпатии и вернулась на рабочее место. Поработать ей удалось целых две минуты, прежде чем Эрин ее прервала:
– Ты ведь про мою осанку говорила?
Хольцман посмотрела на Эрин поверх кучи инструментов и металлических деталей. Весь мир в целом казался ей лучше через очки, но Эрин в их желтоватом цвете была, пожалуй, еще лучше, чем все остальное. Впрочем, у Хольцман было подозрение, что Эрин в любом цвете окажется самой-самой.
Эрин нервно переступила с ноги на ногу. Хольцман сочла это движение восхитительным.
– Понимаю, я выгляжу слишком зажатой, – сказала Эрин.
Хольцман быстро и выразительно покачала головой. Она совсем не хотела, чтобы ее изучение Эрин добавило той неуверенности в себе.
– Прямые позвоночники – это круто, Гилберт.
Щеки Эрин покраснели, и Хольцман сочла это за успех.
***
Второе, что Хольцман заметила в тот день, – или третье, если считать выясненное отношение Эрин к рыбе, – это сентиментальность. Причем в процессе Хольцман чуть не вырвало от переедания спринг-роллами.
Эрин не держала на рабочем столе фотографий, а ее украшения часто менялась – и Хольцман сомневалась, что какое-то из них обладает для нее особым значением. Так что до сегодняшнего дня Хольцман полагала, что Эрин не придает большой ценности неодушевленным предметам.
В этой области они явно сильно отличались. Хольцман опустила взгляд на свою подвеску с посылом: «Болт кладу»*.
Дело было после обеда – по крайней мере, для остальных трех Охотниц, – и Хольцман, сидя по-турецки на полу и прислонившись головой к столу Эрин, пыталась доказать, что в самом деле может съесть десять спринг-роллов в дополнение к основной еде. Ей уже удалось осилить восемь. Девятый оказался крепким орешком. Она поднесла его к лицу и нахмурилась.
Эрин сидела рядом, но «как взрослая»: на стуле за столом. Хольцман слышала, как скрипит по бумаге ее карандаш. Затем скрип прекратился.
– Хольц, тебя стошнит.
– Ты со мной поспорила.
– Ничего подобного.
– Пэтти со мной поспорила.
– Да нет же. Ты сама с собой поспорила.
Хольцман со вздохом подвинула спринг-ролл на полдюйма ближе к губам.
– Не могу на это смотреть, – пожаловалась Эрин.
– А придется. Ты – моя свидетельница.
Эрин фыркнула.
Хольцман услышала шорох бумаги, скрип стула – и вот Эрин уже сидела на полу в такой же позе, что сама Хольцман, лицом к ней.
– Ладно, – сказала Эрин. – Если я не могу остановить тебя, то хотя бы помогу.
Хольцман опустила взгляд. Эрин была такой милой, такой чудесной. Она села на пол, чтобы подбодрить ее. Эрин…
– Хольц.
Та снова подняла взгляд.
– Ты сможешь, – сообщила Эрин и слегка потрясла кулаками – словно махала невидимыми помпонами. Хольцман расплылась в широкой улыбке.
– Ты мой чирлидер?
– Просто съешь этот чертов ролл!
Хольцман сунула ролл в рот целиком, удерживая его пальцами, чтобы не развалился. Эрин вытаращила глаза.
– Могу фсе фделать, если ты в меня вериф, – жуя, проговорила Хольцман и с шумом проглотила остатки.
– Так, ну ладно, еще один, – сказала Эрин.
Последний спринг-ролл словно издевался над Хольцман со дна пластикового контейнера. Она готова была побиться о заклад, что он больше, чем остальные.
– А ты знаешь, как будет чирлидер по-французски?– спросила она, оттягивая неизбежное.
– Нет. Но по-испански – alimañas. – Хольцман была практически уверена, что Эрин ошибалась. – А ты-то сама знаешь, как будет чирлидер по-французски?
– Pom-pom girl, – сообщила Хольцман с преувеличенным акцентом.
– Не может быть.
– Еще как может. Посмотри в словаре.
Эрин все еще сомневалась.
– Так что, поддержишь меня, ma pom-pom girl? – попросила Хольцман.
Во флирте с Эрин Гилберт приходилось буквально балансировать на канате. Слишком откровенно – и она могла испугаться. Слишком тонко – и она не заметит. К сожалению, Хольцман никогда не умела ходить по узким прямым линиям.
Но, к ее изумлению, Эрин, вдохнув, начала:
– Хольцман – наш орел, – затянула она тихо и не слишком уверенно, – Хольцман сможет съесть спринг-ролл.
Хольцман разинула рот.
– Это самая вдохновляющая кричалка из всех, что я когда-либо слышала. Подозреваю, что и в могилу я сойду, так и не услышав лучшей. Потом я еще вернусь и буду привидением летать над школьными соревнованиями – и все равно не услышу ничего подобного.
Эрин снова очаровательно покраснела.
Хольцман с трудом одолела последний спринг-ролл, не отрывая глаз от лица Эрин. Ей уже дважды удалось добиться розовых щек!
Чувствуя настоящий триумф, но, к сожалению, и сильную тошноту, она закрыла крышку контейнера.
– Как желудок? – спросила Эрин.
Хольцман поморщилась.
– Видала она и лучшие дни.
– Она?
– У меня желудок – да-а-ама, – пропела Хольцман, но тут же перегнулась вперед и застонала. – Несчастная дама, – тихо добавила она. – Не стоило мне принимать этот спор.
– И снова повторяю: ты сама с собой поспорила. Но у меня вроде бы есть кое-какие таблетки в столе, погоди-ка.
Эрин встала и, подойдя к столу, выдвинула нижний ящик. Хольцман заинтересованно вытянула шею. Она никогда еще не видела этот ящик открытым.
Там стояло несколько пузырьков с таблетками, выстроенных по росту, и еще одна банка из прозрачного стекла, в которой находилось что-то вроде черного порошка.
– Что это? – спросила Хольцман, указывая на банку.
– А, это… Это, знаешь… неловко говорить.
Хольцман мгновенно позабыла о тошноте.
– Люблю неловкость. – Она подвинулась так близко, что ее лицо оказалось в дюйме от коленки Эрин. – Расскажи мне все!
Эрин все еще выглядела скованно, но кивнула и опустилась на свой скрипучий стул. Сложив руки на колени, она сплела пальцы, и Хольцман подавила желание начать делать то же самое.
– В общем, ты знаешь о «Призраках нашего прошлого»? – спросила Эрин.
– Да, где-то что-то слышала, продолжай.
– После того как мы с Эбби… поссорились… ну, то есть – после того, как я ее бросила… у меня на руках осталось два экземпляра книги. Мне было страшно, и я их сожгла.
– В огне?
Еще один термин для вокабулярия. Латентный пироманьяк.
– Да, Хольцман, в огне.
– Я тоже люблю огонь. – Хольцман оперлась локтем об открытый ящик. – У нас столько общего.
На этот раз Эрин не покраснела, но Хольцман объяснила это тем, что та была увлечена рассказываемой историей.
Хольцман перевела взгляд с Эрин на банку – и все поняла. Она вопросительно приподняла брови.
– Да. Это пепел тех книг.
– Почему ты его хранишь?
– Поначалу я делала это, потому что наша дружба с Эбби умерла. И я хранила кремированные останки.
– Символично, – произнесла Хольцман, подчеркивая каждую согласную.
Она вовсе не смеялась над Эрин. Она хотела улучшить Эрин настроение, дать ей знать, что она может разговаривать с Хольцман безо всякого стеснения. Эрин слегка улыбнулась на реплику – уже хорошо.
– Да, – продолжила Эрин. – Но теперь я храню его из-за того, что у меня есть. Дружба Эбби – еще сильнее. И Пэтти, и… ты. Я не хочу это сжигать. Так что банка напоминает мне о моих ошибках.
Хольцман подумала о своей квартире, где на стене висели три фотографии их команды в рамках. Три фотографии Охотниц за привидениями – словно они были семейными портретами.
Они ими и были.
Но она не стала говорить об этом Эрин. Вместо этого она сказала:
– Не волнуйся. Меня так просто не сожжешь. Я практически огнеупорная.
Эрин искренне рассмеялась, хоть и с ноткой усталости в голосе. А потом она вспомнила, зачем открыла ящик.
– Прости, я забыла лекарство…
Хольцман покачала головой.
– Все уже в порядке. Занимательные истории от Эрин улучшают мое самочувствие.
***
Хольцман решила, что настало время для романтического жеста.
Она повторила свой новый вокабулярий Эрин Гилберт – осанка, рыба (не очень уверенно), латентная пиромания, сентиментальность – и задумалась над тем, как она может что-то из этого использовать.
Осанку она практически сразу отбросила. Существование Хольцман характеризовалось сутулостью, задранными вверх ногами и нарушением социальных приличий. Она хотела продемонстрировать Эрин, как та для нее важна, но не притворяться при этом кем-то другим. Обычно у Хольцман неплохо получалось притворяться, но по какой-то причине… нет, только не с Эрин.
По какой-то причине, фыркнула она про себя. Она прекрасно знала, по какой именно.
Также она исключила рыбу, потому что ответ «конечно» был слишком неопределенным, чтобы основывать на нем романтический жест. А Хольцман в любом случае не слишком удавались романтические жесты, так что ей был нужен более надежный выбор.
Сжигать вещи – всегда весело, но Эрин, скорее всего, просто попросит ее взять огнетушитель, а огнетушители отличались неприятным свойством все портить.
Оставалась сентиментальность.
Она даже было хотела все-таки вернуться к рыбной теме, потому что с чувствами у Хольцман было даже хуже, чем с осанкой.
Но нет. Эрин заслуживала, чтобы за ней ухаживали как полагается. Поэтому все-таки сентиментальность.
Через неделю ей наконец представилась идеальная возможность. Хольцман так заработалась, что пропустила все приемы пищи (снова), и в конце концов сунула руку в карман, чтобы достать припасенный на такой случай маленький тубус с чипсами «Принглс». Она открыла крышку, надорвала фольгу и сладострастно уставилась на первую чипсину.
Первая чипсина всегда была лучшей. Она означала прекращение безпринглового поста (даже если этот пост длился меньше суток). Она была самой свежей – ведь именно она меньше всего контактировала с воздухом. Она обычно сохраняла идеальную структуру – не то что разломанные чипсины ближе к дну. Она представляла собой введение к целому тубусу соленой параболической радости.
Именно по этим причинам, когда Хольцман делилась чипсами (или любой другой едой), она никогда не угощала других первой чипсиной (или первым кусочком, или первым глотком). Эбби убедилась в этом на своей шкуре, когда попыталась стащить первое драже M&M из упаковки Хольцман – вскоре после того, как они начали вместе работать.
В общем и целом можно сказать, что Хольцман с сентиментальностью относилась к первым чипсам.
Она подумала о том, как Эрин соединила в своей голове пепел книги (что-то материальное) с отношениями, которые были для нее важны. И Хольцман решила сделать то же самое.
Вообще-то она уже пыталась провернуть подобное со швейцарским армейским ножом, и Эрин вряд ли уловила всю важность этого жеста, но тогда и сама Хольцман еще не понимала до конца своих чувств, так что в этот раз все должно было быть по-другому.
Она закрыла обратно крышку тубуса и встала на верхней площадке лестницы. Эрин часто работала с ней на втором этаже, но сегодня была внизу – разговаривала с Пэтти об историческом подходе к физике частиц.
– Эрин! – позвала Хольцман. – Ты мне нужна. Можешь подойти на секундочку?
Эрин тут же появилась, слегка запыхавшись – словно она поднималась по лестнице бегом. Возможно, так оно и было.
– Все в порядке? – спросила она. – Ты не поранилась?
Мысли Хольцман на мгновение направились было в сторону анализа озабоченности в глазах Эрин и возможного объяснения этому, но она с усилием вернулась к своей важной миссии.
– Нет-нет, все супер. Просто хотела тебя кое-чем угостить.
Она подошла к Эрин совсем близко – так, что между ними осталось только пространство для тубуса с чипсами.
– «Принглс»? – спросила Эрин.
– Нет, они мои.
– А.
– Но я хочу дать тебе одну.
– …А.
– Это новый тубус, – объяснила Хольцман. – Я его только что вскрыла. Я их собираюсь съесть, но прежде… я хочу дать тебе первую чипсину.
Она снова открыла крышку и протянула Эрин открытый тубус – почти как трофей. Эрин послушно достала из пачки первую чипсину, при этом скользнув рукой по пальцам Хольцман.
Хольцман, затаив дыхание, ждала.
– Ладно… – сказала Эрин и нерешительно откусила кусочек. Хольцман никогда раньше не видела, чтобы кто-то так медленно ел чипсы – и решила, что все остальные способы их поедания безнадежно проигрывали.
Эрин доела и с неуверенностью взглянула на Хольцман.
– Эм… спасибо. Я теперь… пойду обратно вниз… если ты больше ничего не хотела?
Хольцман склонила голову набок. Что она сделала не так?
– До следующего раза, – выдавила она, даже умудрившись при этом криво улыбнуться.
Эрин ушла, и Хольцман опустилась на пол. Ее намерения ведь были яснее некуда. Она пожертвовала первой чипсиной. Почему у нее ничего не получилось?
Хольцман запустила руку в тубус, но ей больше не хотелось есть чипсы. Она поставила тубус на пол и оттолкнула его в стену.
В этой позе ее обнаружила Эбби, поднявшаяся, чтобы задать вопрос по поводу источника энергии для ее протонной перчатки.
– … и я хотела бы знать, как долго продержится заряд, учитывая…
Эбби наконец заметила нехарактерную неподвижность Хольцман и тут же осеклась.
– Все в порядке?
Хольцман горестно покачала головой.
– Что случилось?
Она ткнула пальцем в откатившийся к стене тубус, из которого вывалилось несколько чипсов.
– Никогда не замечала, чтобы ты отказывалась есть что-то, что упало на пол, – неправильно поняла ее Эбби.
– Нет! – сказала Хольцман. – Ты не видишь, что ли? Первого нет. Обычно их двадцать пять. А сейчас только двадцать четыре.
– Ладно, – согласилась Эбби. –Я бы хотела, чтобы ты потом объяснила мне, как определить количество чипсов на глазок, но сейчас у меня другой вопрос: почему тебя беспокоит пропавшая чипсина?
Хольцман принялась теребить края своих штанин.
– Хольц!
– Ядалаэринпервуючипсинуаейвсеравно.
Лицо Эбби тут же смягчилось.
– Первую чипсину? Ух ты. – Она задумалась. – Вряд ли Эрин поняла, что это для тебя значит. Мне кажется, вам просто нужно лучше общаться друг с другом.
Хольцман сердито уставилась на пол. Ведь именно это она и пыталась делать.
* в оригинале подвеска Хольцман (винт, наискосок пересекающий букву U) имеет кодовое название Screw U (игра слов: screw - это и винт, и "трахать").