Work Text:
В прокуренном кабинете свет ламп казался мутно-жёлтым, и Тимотео уже с трудом различал мелкий почерк Оттавио. Отчёты, договоры, сплетни, приглашения на ужины с отдалёнными последствиями, жалобы...
Некоторые он просматривал по диагонали, другие откладывал, в иные вчитывался, разгадывая невысказанное среди обтекаемых строк. Время свивалось сизыми клубами дыма, отпечатывалось пятнами на страницах книг, на коже, пряталось в мелких трещинах и морщинах. Небо бессмертно, но посаженный на трон его именем человек всегда смертен.
Иемицу рассказывал, что японские императоры считаются потомками Аматэрасу, великого божества, озаряющего небеса, и поэтому императорский дом не имеет фамилии, ведь божествам она не нужна. Тимотео иногда думал, а чьи потомки они, хранители Неба Вонголы? Их так же наделили божественной благодатью, окружили почтением, они стоят во главе влиятельнейшего Альянса, но...
Годами он сидит здесь и решает чьи-то судьбы, но ощущение, будто чья-то чужая воля управляет его судьбой, давно не покидает его. Бесправная марионетка в своём роскошном дворце. Может, потому, что Вонгола совсем не та, о какой мечтал Джотто, и Небо прогневалось на них? А может, из-за череды странных, трагичных событий, между которыми не было и не могло быть связи, но интуиция жгла руки, нашёптывая: есть, есть...
Мысли его прервал стук в дверь, и в кабинет ворвался Занзас. Прищурившись, Тимотео разглядывал этот ураган, как будто раздвинувший стены кабинета, заставивший сердце в груди забиться сильнее, разогнав мутные силуэты в памяти. Глаза Занзаса горели, хоть прикуривай; вздыбленные волосы были влажными, на плечах поблёскивали капли – дождь за окном? Ещё и подраться успел? – вон и синяк на скуле цветёт.
Сын рассеяно заморгал, помахал рукой перед лицом и хрипло выдохнул:
– Старик, чем ты тут дышишь?
Тимотео кашлянул, вспомнил о прогоревшем табаке в трубке и выбил его в пепельницу.
– Пожалуй ты прав, здесь душно. Открой окно, пожалуйста.
Сын небрежно бросил на стол папку с бумагами от Оттавио – Тимотео рассеянно припомнил, что уже как бы не полчаса ждал их, – в три шага оказался у окна и распахнул его настежь. Потянуло резкой, холодной свежестью, сладковато запахло водой и гиацинтами. Яркий электрический свет смешался с дождливыми сумерками, тихий, прерывающийся шелест дождя осторожно ступил внутрь, подкрался ближе и обернул мягким коконом.
Так теперь было всегда: стоит появиться Занзасу, и всё приходит в движение. Он принёс в этот дом шум, брань с окраин и запах пороха. Не стеснялся ни рук, стёртых на тренировках до кровавых мозолей, ни смотреться вульгарным со вплетёнными в волосы цветными перьями. Но чем дальше, тем более замкнутым казался ему сын. Тимотео это и беспокоило, и огорчало. Намного больше найденной в кармане пиджака пачки сигарет.
Занзас был живым и непосредственным, он мог бы встряхнуть Вонголу; но, горячий на голову и язык, он слишком напоминал Рикардо. А с другой стороны, Тимотео, хотя и любил свою Семью, считал своё царство болотом, и не хотел, чтобы его сын в нём увяз. Но тот изо всех сил стремился стать очередным несущим волю Неба факелом. Его ли этот путь? Будет ли Небо к нему благосклонным?
Тимотео вздохнул и глянул на замершего у окна сына. Тот смотрел на тампер в его руках уже привычным, тяжёлым взглядом. Но Тимотео показалось, что он различает на этот раз ещё и любопытство, и хмурую настороженность... А ведь сын ни разу не видел его с трубкой, – подумал он и ухмыльнулся.
– С Оттавио повздорил? – как бы между прочим спросил он, аккуратно вычищая пепел из чашечки. По-хорошему, дать бы ей остыть, прежде чем разбирать и чистить, но удержать внимание сына очень хотелось.
– Не твоё дело, – тут же набычился Занзас и засунул руки в карманы.
– И в тире был.
– И что?
– Я чувствую от принесённых бумаг запах пороха. Читал? – Тимотео постарался придать голосу твёрдость и нейтральность.
– Я бы мог с этим разобраться, – не стал скрывать Занзас и, бездумно тронув синяк, резко добавил: – Без Оттавио.
– Придёт время, – кивнул Тимотео и указал на массивный шкаф с затемнёнными стеклянными дверцами. Самое время отвлечь чадо. – Открой, пожалуйста.
На полках стояла большая коллекция трубок. Драконья сокровищница, посмеивался Иемицу, выпуская носом густые струи дыма, когда составлял ему компанию. Быть драконом Тимотео нравилось больше, чем стариком-мафиози. Хотя и у драконов, наверное, свои проблемы.
– Подай мне вон ту, Дублин, что-то охота выкурить ещё одну.
Чашки поблёскивали боками, тёмными и светлыми, из дерева разных сортов, со вставками из слоновой кости или нефрита и серебра, с разными мундштуками. Некоторые трубки были необычных форм, одну из чашек держала в ладони когтистая лапа. Но взгляд Занзаса прикипел к сделанной в виде головы белого льва. Массивная и резная, она и Тимотео привлекла в своё время, но курить он из неё не смог. Не его вещь. Зато сын почти благоговейно провёл по ней кончиками пальцев.
– Хочешь присоединиться? Покажу, как обращаться, – Тимотео указал на разложенные перед ним тампер и ёршики и покосился на длинную и пока ещё угловатую фигуру сына. В этом юном возрасте жажда независимости выливалась в подавление тех душевных порывов, что расценивались как слабость, наивность или вовсе «детская прихоть, недостойная взрослого мужчины». Что ж, трубка определённо придаст ему весомости. А может, и развлечёт – любит же он разбирать-чистить и собирать свои пистолеты.
Сын подошёл к столу, указал подбородком.
– Возни много. – Тяжёлый взгляд, несмотря на дистанцию, которую Занзас устанавливал, оставался живым и пытливым.
– В этом половина удовольствия. Ритуал! С сигаретой такого не ощутишь. – Тимотео едва удержался от того, чтобы наставительно потыкать в Занзаса пальцем. И задумчиво добавил, глядя на его скептическую мину: – Ну… разница примерно та же, как любить прекрасную, но требовательную красавицу на семейном ложе или предаться быстрым ласкам с девицей за углом. В каждом варианте есть своя прелесть, но…
– Я понял, старик. К делу, – Занзасу явно стоило больших трудов не отвернуться, он даже зубы сцепил. Ещё бы не покраснеть удалось…
Тимотео добродушно усмехнулся в усы, не подавая вида, что заметил неловкость. Указал на стул:
– Присядь, я расскажу кое-что. А ты уж сам решишь, стоит ли это «возни». Только сначала выбери себе трубку.
Занзас вряд ли мог оценить сорт дерева и отделку, но трубку надо было выбирать сердцем, и здесь Тимотео в сыне не сомневался. Тот покачался с мыска на пятку, гипнотизируя взглядом льва, но взял соседнюю, с длинным мундштуком – из похожих курили индейцы. Яркие перья в волосах очень подходили к ней.
– Новую трубку придётся «обкуривать». – Тимотео взял свою, кивнул на её нутро. – Видишь, на стенках должен быть слой нагара. Иначе она прогорит, будет перегреваться или отсыреет. А пепел и лишний табак удаляют вот этой ложечкой, – он протянул тампер Занзасу.
В коллекции Тимотео было множество редкостей, начиная со старинных фигурок для притаптывания табака: подковки и мельницы, городские красавицы из олова и стекла, несколько даже походили на резные ракушки. И зажигалка с трубочным ножом, и набор от Минг-Кахуны, доставаемый по особым праздникам. В последний раз это было на совершеннолетие Федерико, и Тимотео поморщился, отгоняя секундную боль от недавних очередных похорон.
Но наедине с бумагами он предпочитал металлические тамперы-тройники, аскетичный обыденный вариант, и мимолётно порадовался тому, что сейчас, при сыне, смог блеснуть своей современностью. Тот безучастно повертел инструмент, разглядывая ложечку и трамбовку для табака, и выбрал шило. Ухмыльнулся.
– Да, в глаз им ткнуть попытаться можно, но я бы не советовал, – пошутил Тимотео, отодвигая в сторону папки, документы и конверты и подтягивая к себе кисет. – Насыпаешь табак с горкой, прижимаешь его лёгкими усилиями до середины... Сынок, лёгкими, не масло отжимаешь.
Тимотео покачал головой, обхватил запястья сына, крепко и настойчиво, как делал на первых уроках стрельбы:
– Немного терпения и аккуратности. От твоих пистолетов не сильно отличается, только проще.
Они вместе утрамбовали, хотя сын хмурился и порывался выдернуть руку с тампером из его хватки.
– Простые зажигалки, должен заметить, не подойдут, – когда с набивкой было покончено, Тимотео принялся шарить по ящичкам, под бумагами и даже охлопывать пиджак. – От бензиновых гарантировано будет мерзкий привкус, лучше газовую и с более низкой температурой горения. – Пожевал губами: «куда только подеваться успела?» – Чтобы табак моментально не обуглился и сохранил вкусовые качества – о сортах я тебе тоже потом расскажу. И чтобы... – под откровенный неудержимый зевок сына он сообразил, что объяснения про выпаривание верхнего слоя бриара и прочие нюансы стоит отложить.
– В общем, нужен более равномерный и щадящий розжиг. – Тимотео развёл руками: – И моя вот куда-то завалилась.
– А спичками? – Занзас достал из кармана пиджака коробок, подбросил его в ладони и снисходительно усмехнулся. Эх, молодо-зелено… а, впрочем, отчего ж действительно и не подкольнуть старика.
– Отличный вариант. Ну, за исключением ветреной и мокрой погоды, – подмигнул он. – Так, зажигай и держи её горизонтально.
Занзас прихватил край мундштука губами и, сделав несколько коротких затяжек, вопросительно глянул.
– Хватит. Теперь ждём, пока трубка не потухнет, и можно будет снова набивать. Это и есть обжиг, сын, – Тимотео хлопнул Занзаса по плечу и потянулся развинчивать свою. Она уже остыла, а чистку он откладывать не любил – оставался неприятный запах. Заодно сын посмотрит, как это делается. Ёршики вообще чудесное средство. Мать, когда он хулиганил, угрожающе размахивала своими и грозилась запихнуть их ему в нос или в уши. Жаль, с Занзасом такие «угрозы» не пройдут. Было весело...
Повторно трубку Занзас разжёг самостоятельно и довольно ловко, сделал несколько глубоких затяжек, надсадно кашлянул, и взгляд у него поплыл.
– О-хо-хо, зачем же так? Это ведь тебе не французский поцелуй! Достаточно две-три секунды подержать дым во рту, посмаковать вкус.
Тимотео уже набил вторую и с наслаждением пыхнул, прикрыв глаза.
Сын смотрел на него так, словно видел впервые. Тимотео даже почувствовал себя моложе, и плечи как будто отпустило.
Нагар требовался не только трубке, но и главе Семьи. Забавно: он и раньше это знал, но не думал сравнивать. Занзаса тоже надо было, как молодую трубку, правильно обкуривать, чтобы он не прогорел, не дал трещину. Ведь Небо держит Равновесие, и к ним, его хранителям, оно беспощадно. А с Пламенем Занзаса и вовсе легко прогореть.
***
Занзас поднимался по лестнице на второй этаж. Ковёр глушил шаги, жаль, не мог заглушить голоса внизу: язвительные, недовольные, сочувствующие и траурно шепчущие. Слёзы, пустые слова и заверения и холодное чувство в груди – всё это тянулось за спиной липким шлейфом. Старый маразматик, во фраке, цветах и с напомаженной сединой лежал в гробу, а скоро будет кормить червей.
Мерзость.
Ненависть к мертвецу оставляла на языке привкус гнили. Весь дом пропах скорбью, цветами и дорогими духами. И сыростью. В день смерти Небо отвернулось от Вонголы, и Занзас никак не мог решить: его злит то, что Небо оказалось таким же лживым, как и Девятый, или что он не прикончил его собственными руками, пока была возможность, или что старик вообще посмел сдохнуть... Мысли эти походили на изжёванную траву. Так и тянуло сплюнуть.
Галерея портретов предыдущих глав тянулась по левую руку. Джотто взирал с полотна, как будто жалостливо. Не будь это просто рисунок, Занзас бы давно засветил ему кулаком в унылую рожу. Хотя некоторые утверждали, что Первый был тем ещё весельчаком... Рикардо молчал одобрительно – будто Занзасу требовалось его одобрение!
Остальных он прошёл, не глядя, и лишь у того места, где вскоре повесят новый портрет, притормозил. Кости сгниют, воля и память уйдут в кольцо Неба, для ненависти останутся двумерная фигура в тяжёлой раме и саднящие шрамы. А больше ты ничего и не оставил, старик...
Занзас толкнул дверь кабинета. Душный воздух забился в глотку, и даже заливающий мебель и стены электрический свет не мог стереть ощущения, что это место превратилось в склеп. И всё же отец ждал его. Занзас оставил старого мудака здесь после злополучного дневника и Колыбели. За толстой коркой льда, проложив между ними целую вечность, в которой спрятал детские воспоминания и вещи, от которых не мог избавиться и сейчас, даже если бы выбросил их.
Как и холодное, скребущее чувство в груди. А вместе с ним – пятна табака и чернил на сухих и тёплых пальцах отца. Густой терпкий аромат, въевшийся в страницы книг и в портьеры, в пиджак, который старик часто забывал на спинке кресла. Занзас не забывал. Ни где висел пиджак, ни как пахла бумага писем от дона Флоренцо и Иемицу, ни сизый воздух, застоявшийся, словно затянутое тучами небо, подсвеченное мутно-жёлтыми лампами. Ни лижущий ноги сквозняк, который так любил когда-то. А теперь – ненавидел.
Занзас остановился у окна, смял в кулаке тяжёлую ткань, принюхался. Шторы постирали, теперь оставалась только затхлая пыль и немного солнца. Да в кабинете ещё витал едва уловимый запах лекарств. Занзас распахнул окно, постоял, наслаждаясь летящим в лицо дождём, и отвернулся к столу. Прошёл вдоль него, неторопливо, ведя ладонью по столешнице — дорогое полированное дерево, в царапинах, потёртое и даже кое-где подпаленное. К последнему он приложил руку.
Все ящики оказались пусты, и только в одном лежал старый потёртый дневник. Другой, в светлой обложке. Занзас достал его двумя пальцами, небрежно раскрыл на закладке. Он больше не боялся листов, исписанных твёрдым, убористым почерком.
«Иемицу утверждал, что я похож на дракона, охраняющего свою территорию, свою Семью, но всё, что я смог сохранить – денежные вклады, некоторые связи и коллекцию трубок. Кому теперь она нужна? Занзас, если захочет, соберёт новую. Небо долго и верно меня прокуривало, я дожил до преклонных лет, но не в моих силах оказалось защитить моего сына. Верю, что со временем судьбу свою он будет решать сам, отпустив прошлое. Разве что согласится взять с собой маленький презент от старика».
– Пафосный лицемерный говнюк, – пробормотал Занзас, глядя на любимую трубку старика, стоящую на подставке. Его вновь охватила злость, и всплыло забытое воспоминание: «Можешь не верить, сынок, но она скучает, если я долго не курю». Сентиментальные бредни. Но даже его пистолеты, залежавшись в кобуре, могли оскорбиться.
Под дневником обнаружилась трубка с головой льва, кисет с табаком и тампером. И записка: «надеюсь, спички ты захватил».
В окно вливался холодный запах дождя и гиацинтов, в него вплетался аромат табака, цеплялся за воротник и волосы и растворялся вместе с горечью в опускающихся сумерках. Он курил только до Колыбели, но отчётливо помнил всё до мельчайших нюансов. Запах чернил и пороха, боль в скуле и живой взгляд старика. Его дурацкие шуточки и ладонь на плече – Занзас дёрнулся, стряхивая ощущение. Как будто не два десятка лет назад, а всего лишь на прошлой неделе вело голову от крепкого табака, и он выходил из кабинета, пошатываясь.
Он поджёг дневник; и пока не сгорел последний лист и не обуглился кожаный переплёт, курил, изредка выпуская дым из ноздрей. С каждой затяжкой заскорузлая трещина в груди становилась всё тоньше, а вкус гнили во рту исчезал, вместе с холодом и злостью от воспоминаний. Занзас растёр табак в пальцах. Запах ему нравился.
Он взял любимую трубку отца – её следовало хорошенько раскурить напоследок, перед тем, как положить в гроб.
Когда он спускался вниз, внутренний карман кителя оттягивало только то, что было его по праву. Язык пощипывало от ядрёного курева старика, в горле с непривычки саднило, остывающая чашка приятно согревала ладонь, а вонь цветов и скорби перебивал густой запах табака.
Небо прояснялось.