Work Text:
Когда Стив смотрит так – спокойно, сосредоточенно, чуть нахмурившись, – у Баки слабеют колени и пересыхает во рту. Стив маленький, худой, болезненный, некрасивый – слишком узкий подбородок, слишком большой нос. Слишком тонкая кожа и слишком длинные ступни. В нем все нелепо, непропорционально, Стив похож на куклу чревовещателя со своим щуплым тельцем, тонкими ручками и огромной головой, и Баки говорил ему об этом не раз – раньше, до того, как понял, что никому, кроме него самого, это не кажется милым.
Слишком похоже на извращение, Баки слышал о тех, кто ходят к цирковым карлицам и бородатым женщинам из Иллюзиона. Ребята говорили, что таким занимаются или очень богатые, которые уже пресытились красотками и ищут острых ощущений, или больные, которые не могут иначе.
Наверное, Баки вдвойне, втройне болен, потому что Стив не просто уродец, он еще и парень, он еще и – друг.
– Заткнись, придурок, – бросает Стив через плечо, и Баки послушно замолкает на полуслове, довольно улыбается. Ему удалось раздразнить спокойного и выдержанного Стива фривольными разговорами о девушках, которые тому никогда не достанутся, ни одной девушки, никогда, даже цирковая карлица не посмотрит на Стива. Баки это отлично понимает и ему стыдно за то горячее, предвкушающее удовлетворение, которое затапливает его при этой мысли. Стив никогда не достанется никому другому. Никогда.
– Да брось, ты понравился Бетси, – врет он с улыбкой и невольно вздрагивает, когда Стив на секунду оборачивается, обжигает взглядом. Стив понимает, что Баки лжет, он привык к этой лжи изо дня в день. Стив не перебивает и не одергивает, хотя во всех остальных случаях не церемонится с ним, если считает, что друг ведет себя неправильно.
Это Стив. Он знает, что Баки страшно и тошно от своей неправильности, он позволяет приглушать этот страх насмешками и враньем.
На друзей нельзя смотреть с вожделением. Всему остальному миру – нельзя, а Баки можно. Стив ему позволяет, а если Стив позволяет, то это значит, что реки могут идти вспять, звезды вольны сколько угодно зажигаться и гаснуть, а ангелы – плясать свои скучные танцы на острие иглы.
– Я бы остался сегодня, – говорит Баки. Нечасто, раз, много – два в неделю. Иначе есть опасность однажды остаться навсегда.
– Хорошо, – как обычно отвечает Стив и смотрит вот так – спокойно, сосредоточенно, чуть нахмурившись. Так, что у Баки слабеют колени и пересыхает во рту.
Потом они как всегда болтают о чем-то до самой ночи, и перед сном Стив стелет для Баки старый матрац на полу, выдает запасную подушку и тонкое одеяло. Они выключают свет, ложатся спать, и только тогда, в темноте, Баки бесшумно перебирается на кровать, под одеяло к горячему, обнаженному, как всегда в такие ночи напряженному будто звенящая струна Стиву.
Они не говорят ни о чем ни ночью, ни на следующее утро. Никогда.
– Я тут встретил у кондитерской Лиззи Льюис, – врет Баки как всегда через пару дней. – Она не прочь сходить с тобой на свидание.
Стив знает, что если он согласится, Баки из шкуры вывернется, но организует эту встречу. Стив никогда не соглашается, и Баки ненавидит себя за ту черную, страшную радость, которую испытывает при каждом отказе. Даже бородатые женщины выходят замуж. Даже цирковые уродцы находят себе пару. Стив, будучи всего лишь некрасивым, может найти хорошую девушку, которая его полюбит, и что тогда станет с Баки?
Баки кусает губы, стараясь не издать ни звука, утыкается лбом в подушку и в полной тьме не смотрит на Стива, пока все происходит в очередной – сотый, тысячный – раз. Они всегда молчат и никогда не поворачиваются друг к другу лицом в эти моменты. Баки слишком стыдно и сладко, а о чем думает Стив, он не знает. Он не спрашивает, и, наверное, зря.
– Я бы остался сегодня, – говорит Баки однажды вечером, но Стив впервые за несколько лет качает головой.
– Извини, у меня дела сегодня, – говорит он, глядя в глаза, и Баки задыхается как выброшенная на берег рыба, отступает на шаг и вцепляется пальцами в ручку двери за спиной. Несколько секунд он еще надеется, что это шутка, но Стив все так же прямо и немного грустно смотрит в глаза, не улыбаясь. И Баки уходит, сразу же. Не помнит, как доходит до дома, не помнит, как живет следующие несколько дней.
– Не хочешь погулять с Розалин? – спрашивает он как-то вскоре после этого, заранее внутренне замирая, заледеневая, почти погибая. – Болтал с ней о тебе на днях, кажется, она не прочь.
– Серьезно? – спокойно переспрашивает Стив. – Ну, почему бы нет. Она милая девушка.
Баки вынужденно смеется и хлопает Стива по плечу, говорит и говорит что-то по привычке. Ему кажется, что в этот момент заканчивается что-то важное, может быть, вся его жизнь.
На самом деле он живет еще некоторое время, достаточное для того, чтобы все снова изменилось и встало с ног на голову.
– Что с тобой случилось? – спрашивает Баки, почти уверенный, что разговаривает с галлюцинацией.
– Вступил в армию, – как всегда лаконично отвечает Стив, новый Стив, прекрасный Стив, идеальный во всем Стив. Такой Стив, которому Баки и в друзья-то не годится, не то что…
На него почти не больно смотреть рядом с эффектной англичанкой, он слишком хорош. Он ей под стать. А все надежды Баки погибли еще до того, как он начал медленно умирать на холодном столе в карцере чертовой фабрики.
Так что Баки почти рад за Стива и немного рад за себя – он, как оказалось, все-таки не больной извращенец. То есть, больной извращенец, но не совсем, не настолько, как думал раньше: новый, отвечающий всем канонам красоты Стив, все так же спокойно глядящий из-под сведенных бровей, вызывает знакомую дрожь в коленях, пожалуй, даже более сильную. Значит, дело было не в уродстве, и причина, по которой Баки уже давно не интересно смотреть ни на самых красивых девушек, ни на самых лихих парней, в самом Стиве. Это парадоксально примиряет Баки с собой и заново подаренной жизнью.
Когда через несколько месяцев Стив посреди ночи молча расталкивает его и накрывает сверху тяжелым горячим телом, Баки поначалу только судорожно цепляется за его плечи онемевшими пальцами и пытается вздохнуть. Он готов к чему угодно, лишь бы оно наконец случилось, но Стив не торопится. Он недовольно сопит и возится, зажигает лампу, и в палатке становится нестерпимо светло.
– Лицом к лицу, – говорит Стив, придавливая плечи Баки к земле, будто хищник удерживает жертву. И Баки быстро кивает, жмурясь от света.
В этот раз и все последующие они смотрят друг другу в глаза, пару раз они даже целуются – неловко, смазанным движением губ – после, когда Баки мелко трясет от пережитого.
Смотреть Стиву в глаза оказывается гораздо легче, чем он думал. Стыд и боль плавятся под этим взглядом, стекают в сырую, едва прикрытую брезентом землю, а все что остается после них, Стив забирает себе, оставляя Баки пустым и легким. Сосредоточенным и смертоносным. Прочным и надежным. Счастливым.
– Я был счастливым, – говорит Баки через семьдесят лет. – Это я помню точно.
– Ты был полным идиотом, – вздыхает Стив. – Как и я.
– Возможно, – тянет Баки с сомнением, ворочается и устраивается удобней, так, чтобы не касаться бока Стива металлической рукой. Это инстинктивное и тоже глупое – Стиву не неприятны прикосновения протеза, но Баки пока не может себя заставить достаточно расслабиться даже в постели.
– Мы и до сих пор идиоты, – грустно говорит Стив, притягивая его к себе за шею и касаясь губами лба. – Но по крайней мере мы разговариваем об этом. Говорят, это полезно – разговаривать.
– Полезно разговаривать о том, что мы идиоты?
Стив укоризненно вздыхает.
– Об этом, – повторяет он с нажимом. – Разговаривать об этом.
– Ах, "об этом"… Это называется, мы разговариваем?
Стив раздосадовано пихает его в бок, и Баки начинает тихо смеяться, отбиваясь, а через полминуты Стив уже смеется вместе с ним.