Work Text:
Хибари ненавидит Италию, итальянцев и итальянское солнце. Потомков тех, кто вышвырнул в помойку великую Римскую Империю, он не мог уважать. Они шумные, толпятся, много болтают, кричат и смеются, лезут обниматься. В такси водителя невозможно заткнуть, и сжимает зубы, чтобы не выхватить тонфы. Хибари злится, что не взял машину напрокат, но с этим придётся подождать.
Сначала к Каваллоне. Неуклюжему, болтливому, распускающему руки, вечно в окружении слуг. Сильному, как римляне, ослепляющему, как итальянское солнце. Каваллоне не ассоциируется у Хибари с небом. Только с солнцем, и атрибут пламени тут не при чём.
Этому солнцу надо передать послание. Ещё Хибари хочет отдохнуть: неизвестно, когда они теперь встретятся. Хибари отгоняет мысль, что ревнует к мелкой версии себя, и фыркает. Глупости.
– Кёя! – Каваллоне встаёт с кресла, отставляя бокал с вином, и раскрывает приветственные объятья. Хибари никогда на них не отвечает, Каваллоне никогда не перестаёт делать вид, что распахивает душу. Перед Савадой, перед крикливым капитаном Варии, даже перед Ямамото Такеши. Хибари недоумевает, почему они все ведутся. Это же ящик Пандоры. Солнце, которое может выжечь дотла – и не заметить.
В этом солнце имеет право гореть только Хибари.
Он привычно игнорирует приветствие и сразу переходит к делу:
– Сообщение от Савады. Машина будет запущена через четыре дня.
– Ясно... – улыбка исчезает с лица Каваллоне, взгляд делается жёстче; на веранде становится сумрачнее и жарче. – Раз он послал тебя, значит, считает, что все каналы прослушиваются.
Хибари не видит смысла озвучивать очевидное.
– Послезавтра у Цуны встреча с Джессо. – Каваллоне хмурится, и Хибари сжимает пальцы: так хочется разгладить складку между бровей. – Не боишься?
– Чего?
– Что твоего босса убьют. – Дино начинает мерить веранду шагами, светло-карие глаза нехорошо сияют: Небо на взводе. – Что план не сработает и дети не победят Джессо даже с кольцами? Что их убьют, а вместе с ними умрём и мы? Да-да, я знаю, Цуна не твой босс, план продуман настолько, насколько возможно, Цуна верит в детишек и в их потенциал. А ты?
– Я справлюсь, – отрезает Хибари. Разговор раздражает. Серьёзный Каваллоне выводит из себя. Его хочется опрокинуть на пол и целовать до тех пор, пока не вернётся привычная легкомысленная улыбка. В свой приезд вопреки обыкновению он не намерен говорить о делах. – Если Савада окажется таким неудачником, что Джессо его пристрелит...
– Ты в него веришь, – перебивает Каваллоне, садясь обратно в кресло и откидываясь на спинку. – Иначе ты бы не участвовал в этой авантюре.
– Ты критикуешь план Савады?
– Я говорю то, что все и так знают, – усмехается Каваллоне и допивает вино. Губы его становятся ярче, на языке Хибари тает их фантомный, чуть горьковатый от крови вкус. – Выпьешь со мной? Твоя комната скоро будет готова. Если хочешь освежиться, то мой душ к твоим услугам.
Хибари подходит вплотную, и Каваллоне раздвигает колени, чтобы они стали ещё ближе друг к другу. Он пахнет фруктами и солнцем.
– Это всё бессмысленные разговоры. – Хибари принимает бокал и делает глоток. Катает вино по языку, нагибается, делится терпкой сладостью с Каваллоне. Сжимает золотистые волосы в кулаке и спрашивает: – Ты боишься?
– А ты ненавидишь всё бессмысленное, лучше делом заняться, да? – бормочет ему в рот Каваллоне, шаря ладонями по спине. Они такие горячие, что, кажется, одежда должна расползтись от их прикосновений, воспламенившись. – Я человек, Кёя, конечно, я боюсь. Сказать, чего?
– Хочешь, чтобы я забил тебя до смерти? – Хибари зло дёргает ворот рубашки Каваллоне. Это солнце — в котором он приехал сгореть дотла перед тем, как прыгнуть в бездну, — не может погаснуть, не может чего-то там бояться. И тем более за него. Это оскорбительно. Хибари выживет, выживет и Савада. И Каваллоне – обязательно.
– Я дождусь тебя, – словно отвечает на его мысли Каваллоне и улыбается.
Это мгновение он будет хранить под веками до самого возвращения.