Chapter Text
***
У Эйджиро не было на это права.
Не то чтобы он что-то не то делал, говорил, или как-то не так себя вел, просто каждый раз, когда смотрел на Мидорию, глубоко внутри Эйджиро понимал — то, что он испытывает, глядя на роковую россыпь веснушек на чужих, совсем не женственных плечах, руках и контрастно милом лице — неправильно. Он виновато улыбался, стыдливо отводил взгляд, смотря куда угодно, только не в проницательные зеленые глаза, и чувствовал вину. Двойную — перед Мидорией за что-то, чего даже не совершал, и перед собой — за то, что так ничего и не предпринял.
Это было как-то очень трусливо, не по-мужски и гадко, но Эйджиро ничего не мог — или попросту не хотел — с собой поделать. Поэтому, когда их с Мидорией на стажировке поставили в пару, он смог выдавить из себя только слабую ошарашенную улыбку и неуверенное: «Давай постараемся». Мидория тогда странно посмотрел, поджимая губы, и быстро отвел глаза, вяло поддержав.
И за эту их внезапную, непонятно откуда взявшуюся неловкость Эйджиро тоже чувствовал свою вину. Будто он все-таки сделал что-то из того, о чем думал вечерами, пялясь в потолок, краснея и натягивая одеяло под самый подбородок.
Просто в темноте слишком хорошо думалось. И мелкие пятна теней на потолке тоже напоминали ему веснушки. Как и звезды на темном небе, камни на дороге, случайно рассыпанный перец и еще куча других, совершенно не связанных вещей…
Эйджиро старался быть честным — с собой, да и вообще, потому что мужчина не должен лгать, ведь ложь, как и бегство — признак трусости. Поэтому он даже не пытался избегать Мидорию в надежде, что это странное наваждение пройдет самостоятельно, если ежедневно себя превозмогать.
Через неделю постоянного присутствия рядом он добился только того, что Мидория совсем расслабился, начал проще реагировать на «дружеские» прикосновения, а фантазии обрели новые подробности. Например, оказалось, что веснушки бывают даже на шее — их видно из-под костюма, сзади, у самого основания, где зеленые кудрявые волосы сходятся тонкой полоской и переходят в незаметный, какой-то совсем детский светлый пушок. И если раньше в своих мыслях Эйджиро позволял себе только смотреть — на веснушки, на самого голого Мидорию — которого до всего этого личного кошмара видел, наверное, сотню раз — со спины, потому что в лицо ему он заглянуть бы точно не рискнул, то теперь ощущал, что готов зайти дальше.
Эйджиро всегда казалось, что если бы у солнца был вкус, то он был бы лимонным — ярко-выраженным, кислым, заставляющим жмуриться, оставляющим долгое летнее послевкусие. Лимоны ему нравились. И если завораживающие веснушки — это солнечные поцелуи, то будут ли они такими же на вкус? Будет ли Мидория, если он почти целиком состоял из солнечного света?
Думать так было неправильно. Это слово в последнее время преследовало его. Неправильно-неправильно-неправильно — стоять, Эйджиро! — в смысле, не надо стоять, ни в коем случае, дурацкое предательское тело.
Они оба выкладывались на новой стажировке. Эйджиро просто не мог иначе, делая все для того, чтобы стать сильнее, получить право называться героем. Не для того, чтобы доказать что-то другим, а для того, чтобы убедить себя. А Мидория… ну, он просто был Мидорией. Упрямым, стремительным, постоянно что-то анализирующим, улыбающимся сквозь усталость, когда они вдвоем еле волокли тяжелые ноги в сторону общежития, и никогда не сдающимся. Удивительным, мотивирующим, крутым, мужественным, упертым и очень красивым. Что-то из этого точно было лишним в его героическом образе, Эйджиро только никак не мог понять, что именно.
Он честно пытался перестать все это — представлять, нервно смеяться невпопад, залипая и думая совершенно не о том, краснеть и отводить взгляд. Даже добавил себе вечерних тренировок. Но это не помогало, только делало хуже — Мидория-то тоже тренировался, бегая по дорожке вокруг школы и каждый раз беззаботно предлагая ему присоединиться.
Поэтому о том, что произошло, Эйджиро, конечно, жалел. И очень сильно. Но ни разу не удивился.
В один из вечеров, когда они с Мидорией полдня помогали тушить промышленный пожар, сил на то, чтобы дожидаться, пока тот закончит в душевой, у Эйджиро просто не осталось. Поэтому он, глядя прямо в лицо — хотя, скорее, в симпатичную широкую спину, обтянутую зеленым костюмом, — опасности, захватил полотенце и, вздохнув, пошел следом. Он настолько вымотался, что был уверен — в этот раз все точно будет в порядке.
Стойко отворачиваясь в другую сторону, Эйджиро занял нишу напротив. Доля здравого смысла кричала о том, что надо идти в противоположный угол, а лучше — в другую душевую, но всему остальному Эйджиро очень хотелось забиться с Мидорией в одну, слишком узкую для двоих. Прижаться близко-близко, протянуть руку, проследить пальцем, как капли стекают по веснушкам на плечах, на мгновения искажая картинку, вниз, на лопатки, по позвоночнику, родинкам, собираются в ямочках на пояснице, и дальше, ниже…
Эйджиро чертыхнулся, надеясь, что сквозь шум воды его не будет слышно, и резко выкрутил кран в другую сторону. Сжал зубы, чтобы не заорать от хлынувших на голову ледяных струй, и постоял так немного, пока в голове не осталось только желание поскорее сгореть в аду — лишь бы там было тепло. Выключив воду, он развернулся. И застыл. Это оказалось ошибкой. Большой такой, яркой мигающей надписью «Ошибка!» в черном облаке мыслей.
Надо было выходить с закрытыми глазами.
Мидория стоял напротив, спиной к нему, в клубах пара, и намыливался. Кудрявые волосы намокли и потемнели, облепив голову, пена клочьями сползала вниз, следуя за плавными движениями рук и облизывая очертания подтянутого тела, и Эйджиро просто моргнул. Честно — он себе не лгал, и там абсолютно точно был какой-то провал. Когда он открыл глаза, то внезапно оказался слишком близко, почти в упор к нему — к Мидории, который его не видел и спокойно мылся в душе, в отличие от всяких озабоченных. И теперь Эйджиро судорожно искал предлог, чтобы оправдаться. Поиски ограничивались одним телом, от которого он не мог оторвать взгляд, и он тихо облегченно вздохнул — на чужой спине обнаружились две спасительные длинные царапины, одна из которых находилась как раз над левой лопаткой.
— Мидория, — позвал Эйджиро как можно осторожнее, но тот всё равно дернулся и быстро заморгал, отфыркиваясь и пытаясь увидеть что-то сквозь заливающую лицо воду.
— Не двигайся, у тебя тут… царапины… — голос не слушался, и получалось совсем неубедительно, но Эйджиро так вело, что он готов был нести какую угодно чушь, лишь бы дотронуться прямо сейчас. — Я помогу получше промыть, хорошо?
Мидория как-то дергано кивнул, отвернулся и тихо буркнул что-то смутно похожее на «ладно».
Эйджиро показалось, что он сейчас умрет. Вот прямо так, мгновенно — выпарит телом всю воду в радиусе километра и прожжет под собой землю насквозь, пройдя через ядро и со свистом вылетев с другой стороны. И улетит в космос. И уже там умрет.
Он сглотнул — наверное, слишком громко — и протянул дрожащую руку к замершему Мидории. Сначала раны, напомнил он себе. «Раны-раны-раны-царапины-соберись-Эйджиро-не-смотри-выше-о-боже-ниже-тем-более-не-смотри…» — на повторе крутилось в голове, словно мантра или какое-то плохо помогающее заклинание. Набрав воды в ладонь, он осторожно промыл розовые следы, стараясь не причинять боль и не терять фокус из-за воды, пара или искр в глазах, которые никак не хотели исчезать.
Веснушки были прямо там — темные пятнышки на покрасневшей от горячей воды коже. Их было больше на плечах, но на самом деле они оказались повсюду: под волосами, на позвоночнике, лопатках, на задней части рук, пояснице и ниже.
Еще ниже наверняка тоже были. Просто Эйджиро не смотрел.
Закусив губу, он зажмурился. Мидория не шевелился, не оборачивался и, скорее всего, не догадывался, где именно у него царапины, если не заметил их раньше. Это был слишком притягательный шанс, чтобы им не воспользоваться.
Протянув руку, Эйджиро коснулся подушечками пальцев влажной кожи сверху, у плеча. Очертил каждую веснушку, провел от одной к другой — чужая кожа была теплой, податливой и мокрой, но ему казалось, что она обжигает, как сухой раскаленный камень. Эйджиро завороженно проследил, как стекающие потоки воды захлестывают его руку, когда он прикасается и нажимает сильнее.
Ему казалось, что Мидория должен отдернуться, убежать, сделать что-нибудь, но тот просто стоял, покорно наклонив голову вперед, даже упер руки в стенку перед собой, чтобы Эйджиро было удобнее, и дышал часто и глубоко. На секунду Эйджиро застыл, стараясь запомнить солнечный рисунок, каждую россыпь, словно астроном, рассматривающий карту звезд. Вода шумела, и в голове тоже — он не различал, где было что. Связных мыслей не осталось вовсе, кроме единственного громкого «неправильно!», и Эйджиро порывисто качнулся вперед, зарываясь носом в мокрые волосы, и широко лизнул те самые веснушки — у основания шеи. По всем нервным окончаниям прокатился разряд, будто его ударило током, хотя вкуса он почти не почувствовал — вода и что-то смутно соленое. И тогда Эйджиро для верности лизнул еще раз — дольше, стараясь кончиком языка ощутить тот самый солнечный поцелуй. Или солнечного Мидорию. Или и то, и другое разом.
От щекочущих нос волос пахло водой, шампунем и, едва уловимо, гарью — они оба сегодня пропахли ей насквозь. Еще немного, и Эйджиро бы сделал что-нибудь не то. Он еле дышал, выдыхая рвано и через раз, сердце стучало, как после тяжелой тренировки, и голова, по ощущениям, уже должна была дымиться, словно чадящий костер. Вниз он вообще старался не смотреть — по скручивающему болезненному напряжению в животе и так догадывался о печальной картине, которую там увидит. Он каждое утро и вечер ее наблюдал, а иногда и днем, с него было достаточно.
Эйджиро выдохнул через рот — ему показалось, что дыхание обязательно должно оставить ожог на чужой коже, но Мидория только мелко вздрогнул. Подняв вторую руку, он осторожно коснулся плеча и наверняка сделал бы что-нибудь окончательно и бесповоротно «неправильное», но его вдруг остановило тихое:
— К-киришима-кун… все в порядке?
Он резко отдернулся, сделал шаг назад, смущенно уставившись на свои руки и голую спину перед собой. Неубедительно прокричал что-то про то, что он закончил, стараясь не пищать и не хрипеть, и быстро выбежал из душевой.
И вот это уже точно было похоже на настоящее бегство.
Случившееся они не обсуждали — Эйджиро предпочитал не говорить об этом сам. Ничего такого ведь не произошло, правда? Он даже не успел ничего сделать, и безуспешно пытался загнать куда-нибудь поглубже свое недостойное приставучее «жаль, что не успел».
Целую неделю после все было как раньше — они вместе стажировались, обедали, патрулировали и занимались. Мидория даже почти не косился на него подозрительно. В душевых наедине они тоже больше не оставались — Эйджиро решил, что лучше уж уснуть в раздевалке, дожидаясь, пока Мидория закончит, чем сделать что-то, о чем точно потом пожалеет.
К тому же, он дорожил их подобием дружбы, которое наверняка развалилось бы на куски, если бы тот узнал, что Эйджиро, в отличие от всех остальных нормальных парней — таких, как сам Мидория, краснеющий от одного упоминания слова «девушки», — по ночам мечтает совсем не о разных красивых девушках, а о его веснушках. Это звучало дико и странно. Это и было странно, Эйджиро и сам прекрасно понимал.
Иногда он не мог определиться, какое слово больше характеризует Мидорию — «смелый» или все-таки «отчаянный», но когда тот через неделю подловил его вечером и затеял разговор, Эйджиро вспомнил, что «глупым» или «невнимательным» Мидория точно никогда не был. А сам Эйджиро разве что красным флагом перед ним не размахивал со своим совершенно не подозрительным слишком дружеским поведением.
— Киришима-кун, — как-то замявшись, начал Мидория вдруг, когда они шли от автобуса к общежитию, — насчет того случая с моими царапинами… в душевой… не хочешь поговорить?
В этот момент Эйджиро совсем не обрадовался, что вместо ступора, как у нормальных людей, у него, в случае паники, начинается словесный понос. Он громко и неестественно рассмеялся, начал нести что-то про обязательность промывания ран, даже незначительных, про безопасность и то, что шрамы, конечно, мужчину украшают, но не в таких количествах, как у Мидории, и, и, и…
«Эйджиро-просто-заткнись-почему-ты-не-умер-в-зародыше», — вяло мелькало где-то фоном, но он успел придумать и озвучить уже столько оправданий, что поверила бы даже независимая комиссия. Или судебная экспертиза, или черт знает кто еще, Эйджиро не представлял, кому такое могло понадобиться, но был уверен, что это обязательно будет связано с преступлениями. И все оправдания, конечно, были правдивы — он действительно беспокоился и за безопасность Мидории и за его шрамы, но на самом деле они были совсем не тем.
Не той правдой.
— А-а-а… — как-то смущенно протянул Мидория, отводя взгляд и неловко улыбаясь. — Мне показалось… а, неважно. Прости, пожалуйста, что отвлек. Я пойду первым, можно?
Эйджиро замер, ошалело рассматривая, как покраснело его лицо, даже уши, и в голове что-то щелкнуло, резко вставая на свои места, будто мозаика, сложившаяся в правильную картинку. Мидория ускорился, уходя вперед, и он дернулся следом.
У него не было прав — ни трогать его притягательные веснушки, ни рассматривать, цепляя взглядом каждую незначительную, но такую ценную деталь, ни обнимать и говорить всякие дикие глупости, которые иногда приходили ему в голову. Даже защищать, когда хотелось, хоть он и догадывался, что Мидория в состоянии защитить и себя, и его в придачу, самостоятельно, но иногда просто хотелось до жути, потому что…
Ничего из этого не было позволено друзьям. Не так, как того хотелось Эйджиро.
Он догнал Мидорию и схватил за плечо, аккуратно разворачивая к себе и наклоняясь ближе.
Мидория ведь нравился ему все это время. А настоящие мужчины прямо говорят о своих симпатиях. Возможно, если он предложит ему встречаться — в лоб, мужественно и по-честному, они у него, эти права, наконец, появятся. И Эйджиро перестанет бесконечно чувствовать эту дурацкую беспомощную вину.
И почему он только раньше до этого не додумался?