Work Text:
За окном — сакура в полном цвету. Хибари ненавидит такие дни. Ему кажется, что сакурой воняет повсюду, хотя окна плотно закрыты, да и нет у этих цветков какого-то своего особенного запаха.>
Хибари знобит. Дни первой течки отвратительны, с каждым часом всё меньше остаётся терпения ко всему миру, к себе в этом муторном состоянии, к проклятой сакуре и человеческим личинкам на улице. Ему не нужен альфа, ему нужен покой и свежий воздух, можно даже с горчинкой, чтобы перебить приторно-сладкий аромат, от которого тяжело в голове.
Мукуро пишет ему письма как издевается. О том, какая чудесная весна, какие очаровательные в Италии омеги, страстные и красивые, но скучные, ещё ни одна не поставила его на колени перед собой, и он всё ищет ту самую, идеальную. Пишет, как вкусен лимонад, итальянские шоколад и пицца (Хибари толком не может есть и пить в эти дни, и рот невольно наполняется слюной), и как Фран плюнул ему жвачкой в волосы и пришлось срезать целую прядь.
От его писем запах сакуры становится невыносимым, и Хибари рвёт тонкую бумагу. Он ненавидит Рокудо Мукуро. Он по нему скучает. По их дракам, по его насмешливому тягучему голосу и холодным улыбкам. Вокруг Хибари все только и делают, что прячут глаза и сочувственно улыбаются. Отвратительно.
На встрече с хомбу-тё токийского клана все его опасаются, потому что он Облако Вонголы, и презирают, потому, что он — омега. Сакурой едва пахнет, и это почти... больно: не физически, а где-то под сердцем. Сын главы клана смотрит на него с долей похоти. Но этого альфу не интересно ставить на колени, и Хибари игнорирует записку, смяв её и выбросив, как только получает.
Мукуро снова пишет письмо. Хибари не знает, зачем читает. Но, кажется, от неаккуратно выведенных строчек на желтоватой бумаге ему... легче?
А потом приходит смс.
«Хочешь, я приеду? Уверен, омега Хибари Кёя, ты не устоишь перед таким прекрасным альфой, как я».
Хибари набирает одно слово: «да». Приписывает: «и не надейся».
Они встречаются в парке. Без альфы течка у Хибари тянется и тянется, но он почти привык к этому состоянию, хотя оно выматывает, и хочется спать, а не драться. Но силу воли его не сокрушит даже издевательство природы над его телом.
Мукуро выходит из-за ствола сакуры, ухмыляясь. Подходит ближе, поигрывая трезубцем, и лицо его медленно приобретает странное выражение. Сакурой пахнет всё сильнее, Хибари захлёбывается этим запахом, в котором и металлический привкус крови, и жгучий — ярости, и терпкий апельсин — смятения, и похоть, жуткая, горькая, ядовитая.
Хибари понимает: так пахнет он сам. Он и есть сакура — отрава для самого себя.
Мукуро подходит почти вплотную, смотрит ему в глаза, лицо его искажается, в синем глазу — мука, в красном сменяются круги Ада.
Он становится на колени с таким покорным видом, что всё внутри Хибари сжимается.
— Я тебя нашёл, — шепчет Мукуро, и что-то в Хибари откликается. Запах, от которого все эти дни раскалывалась голова, истончается до свежего, тонкого с горчинкой аромата. Мукуро забирает боль и озноб, Мукуро дарит освобождение, Мукуро...
Стоит перед ним на коленях. Как альфа. А как сильнейший его противник — они ещё схлестнутся.
— Давай подерёмся, — говорит Хибари, и Мукуро улыбается:
— Идеальный.