Work Text:
Он знал, что этот день настанет и однажды он доиграется. Ему так нравилось дразнить Стингера, перебирая пальцами у самого основания перьев, добиваться от него вздохов и скрежета зубовного, слышать, как изменяется его запах и становится более терпким, как если бы липовый мёд превратился в гречишный, замечать краем глаза жёлтое сияние в глазах и наблюдать за ним украдкой, продолжая гладить огромные крылья, стоя на коленях перед креслом.
Они делали вид, что это вправду всего лишь о крыльях. Они делали вид, что этими прикосновениями друг к другу они просто укрепляют своё чувство возвращения в норму, напоминают друг другу, что их крылья реальны и существуют, и могут чувствовать. Но это уже явно начинало выходить за рамки дружеской моральной помощи, слишком физическим становилось происходящее, слишком интенсивным. Кейн видел, какую реакцию он вызывает у Стингера, и продолжал это делать уже нарочно, и с каждой встречей всё чаще и дольше. Три раза вместо двух, десять минут вместо трёх, час вместо получаса.
Стингер прекрасно видел и понимал, что и зачем делает Кейн. Поначалу его забавляла незамутненность, с которой ему "случайно" делали приятно, затем ему стало настолько приятно, что до мотивации уже не было дела; да и потом, кому ещё, кроме Кейна, с которым они прошли огонь и воду, он мог доверить что-то настолько интимное, как крылья. Кому ещё он был способен доверять настолько безоговорочно. В конце концов, он просто начал откидываться в кресле и закрывать глаза, только дыша слегка неровно и иногда поглядывая на Кейна из-под ресниц. Кейн игрался с его рефлексами с энтузиазмом юного естествоиспытателя, очевидно считая себя таким прекрасным и умелым любовником. Это было очень мило и пробуждало в Стингере почти отеческую нежность.
Кейн был азартен. Ему хотелось идти всё дальше и дальше. Узнать, где находятся пределы у великого и мудрого Стингера, всегда такого спокойного и доброго. Хотелось довести его, спровоцировать на реакцию, вызвать на дуэль. Кейн воспринимал физические проявления любви примерно так же, как и войну: это было состязанием для него, и до сих пор он выходил из него победителем просто потому, что его соперник вовсе не являлся на бой; это ужасно раздражало, но и приводило Кейна в пьянящий восторг. Он знал, что однажды доиграется; он хотел доиграться.
Этот день настал. В этот раз Кейн решил пройтись ближе к основанию, туда, где маховые и контурные перья заканчивались, и начинались пуховые. Пух у Стингера был совсем светло-золотистым, и мягким настолько, что собственные пальцы начали казаться Кейну ужасно грубыми и неповоротливыми. Опасаясь что-нибудь повредить, он запустил руки в пух очень нежно и осторожно, и начал медленно массировать плечи. Для этого ему пришлось практически лечь на Стингера, и это уже было совсем откровенно неприлично, но Кейн осознал, _что_ он делает, только когда почувствовал твёрдую выпуклость у себя под животом. Осмыслить свою сексуальную ориентацию он не успел, потому что на загривок ему опустилась тяжёлая рука и мозг выключился.
Стингер благодушно терпел кейнову самонадеянность до поры, до времени; но когда Кейн навалился на него всем своим немалым телом, а пальцы забрались ему под пух почти у самой спины, от нахлынувших ощущений его естество взыграло, и он понял, что пора дать достойный ответ. Стингер в основном считал себя слишком старым для любовных игрищ и азартных состязаний, но всплеск тестостерона пробудил в нём что-то дремучее, давно забытое. Кейна он знал, как облупленного, знал лучше, чем сам Кейн мог только догадываться. Поэтому он просто положил правую руку ему сзади на шею, как бы невзначай пройдясь большим пальцем за ухом, а левой взял за челюсть и слегка притянул к себе.
- Что, по-твоему, ты делаешь, - спросил он у Кейна тихо и немного хищно.
Кейн смотрел на него, замерев и, казалось, даже не дыша, смотрел бесконечно преданными, широко распахнутыми глазами. В эту секунду его можно было брать голыми руками без сопротивления, но это было неинтересно.
Сощурившись, Стингер слегка стиснул пальцами его загривок и запустил другую руку в волосы, гладя по голове и приближаясь лицом к лицу, пока не стало слышно слабое прерывистое дыхание Кейна. Его руки выпустили крылья Стингера и безвольно опустились по бокам кресла, как и его собственные крылья. Реакция была хороша, но этого было мало. Стингер спустил руку по виску к уху и внаглую почесал Кейна за ухом, не переставая другой рукой массировать загривок. Кейн наклонил голову и тихо заскулил.
Это было уже слишком. Это было практически невыносимо. Где-то на задворках сознания Кейн понимал, что пропадает без остатка в этих глазах и руках, но сделать ничего не мог: он пропадал. Руки были тёплые, любящие. Каким бы ни выглядел Стингер грозным и опасным в этот момент для незнающего человека, для Кейна всю истинную подоплёку выдавал запах, и он знал, что эти руки никогда не причинят ему никакого вреда. Он узнал бы эти руки из тысячи, из миллиона, в любом состоянии, он знал их, это были лучшие руки на свете. Мозг не работал, работала какая-то базовая программа, которую не нашли и не выпилили сотни лучших ДНК-программистов Легиона. "Делай что угодно, только не отпускай", - смутно подумал Кейн, сдаваясь. Лучшие на свете руки почесали его за ухом. "Сууукааааа", - подумал Кейн, но вслух смог только тихонько заскулить и наклонить голову, подставляя ухо поудобнее. "Доигрался", - подумал Кейн, без остатка отдаваясь только одному желанию: чтобы его чесали за шерсть и трепали за холку. У него даже не было никакой шерсти, кроме волос на голове, но это решительно не имело никакого значения в этот момент.
- А кто хороший мальчик, - негромко, но интенсивно проговорил Стингер своим мягким хрипловатым голосом, прохаживаясь пальцами уже за обоими ушами.
Кейн был готов задохнуться от возмущения, но сердце выпрыгивало у него из груди от радости и мешало возмущаться как следует, а перед глазами мутилось. У него не было хвоста, которым можно было бы повилять в ответ, поэтому он просто повернул голову и лизнул Стингеру руку. Рука была солоноватая и пахла гречишным мёдом и имбирём, но всё ещё оставалась лучшей рукой на свете. Какой-то отголосок Кейна-человека вдалеке подумал, что с такими пальцами из Стингера бы вышел хороший пианист. Кейну-волку было наплевать на музыку, голос вожака был его музыкой, и он лизнул эту руку ещё и ещё, чувствуя под языком костяшки тонких длинных пальцев и двойную линию жизни на ладони, и глубокую линию сердца.
Стингер знал в теории, какой реакции ему ждать от Кейна в ответ на простейшие стимулы, но всё равно был несколько застигнут врасплох силой эффекта. Он сжалился над парнем и выпустил его голову из рук, вызвав неразборчивый вздох разочарования.
- Ну ладно, ладно, хорош, - сказал он, похлопывая Кейна по плечу и спускаясь с кресла на пол, чтобы быть на одном уровне. Одно крыло шваркнуло по стене, сбросив с тумбочки лампу. Земной дом не был предназначен для новой жизни, но не бросать же двенадцать ульев на произвол судьбы.
Кейн уткнулся ему лбом в плечо, постепенно приходя в себя. Парень хмуро сопел, сердясь на себя за свои реакции, но Стингер обнял его руками и крыльями и прижал к себе, и было от этого так тепло, что сердиться не получалось ни на кого.
- Ну всё, всё. Ну мы в расчете, по крайней мере, - пробормотал Стингер, мысленно прикидывая, действительно ли это так, и кто из них перегнул палку первым. Ему, как старшему, должно было быть известно лучше, и потому было немного стыдно за потерю контроля над ситуацией. С другой стороны, Кейн тоже был молодцом, первым и без спроса превратив душевную близость в эротическую. С третьей стороны, молодец был сам Стингер, поддавшись на провокацию и сыграв довольно грубо и безответственно. В общем, было стыдно.
Кейн в этот момент, возвращаясь в сознание, думал только о том, что в следующий раз не выпустит крылья из рук и доведёт дело до конца. Пусть битва и была проиграна, но она состоялась. И это уже была победа.