Work Text:
В детстве у Александра Христофоровича, тогда еще Саши, был кот. Кот был большой, толстый, дряхлый, поднятым на задние лапы легко равнялся с Сашей ростом, звался Котом (и не отзывался, будучи беспросветно глухим и высокомерным), тарахтел, как полупустая телега на ухабистой дороге.
Кот был верным спутником Саши в детских играх и домашних заботах — не от большого дружелюбия, но попросту не имея выбора, поскольку Саша носил его за собой, беря под передние лапы и наступая на хвост. В моменты грусти и несправедливой обиды Саша плакал в его скомкавшуюся шерсть.
Помер Кот, закопал его Саша во дворе. А дальше стало не до любимцев домашних, да и плакать в его годы уж не было жгучей необходимости.
Собаки у Александра Христофоровича не было никогда. Была дворняга, прибившаяся к полку, солдаты ей подливали то картофельной похлебки, то водки. Александр Христофорович ей сверх меры не интересовался, не по его душу радость была. А там и померла псина в очередном бою, подорвалась снарядом...
Или то был сослуживец, а собака потом еще таскалась за ними, ковыляя на трех лапах? Воспоминания тех дней у Бинха путались изрядно.
В Диканьке, недалече от участка, если идти не главной улицей, а дворами, сидел цепной пес. Хозяин его скончался еще до приезда Александра Христофоровича, но очевидцы клялись, что волкодав этот мордой ну один в один старый Макар, и усы седые его, и злой прищур, и текущая слюна.
В хату вселилась Дуняша с соседнего Диканьке села, псина ее не интересовала, но по доброте душевной она выносила ей остатки каши.
Житье у собаки было скверное, под стать характеру. Александр Христофорович повадился держать в кармане краюху хлеба или еще какой снеди кусок, чтобы тварь эту задобрить, а то как начнет гавкать да цепью лязгать, страх берет.
О том, что индюка с той же улицы, что на цепи не сидит, кидается нагло, бьется жестоко и дважды щипал его до крови, он задабривать не пытается и вместо того зло гоняет тростью, Бинх не думал. Александр Христофорович не настолько отчаялся без человеческой компании, чтобы искать себе четвероногих компаньонов, нет-с.
* * *
Удивительно, как загадочно может циничность мешаться с сентиментальностью. Александру Христофоровичу доводилось перешагивать, не моргнув, через еще живых бойцов, отталкивать с дороги нищих, сирых и убогих, осматривать мертвых младенцев и выражать недовольство разве что гримасой неприятной.
Тем не менее, в реку он нырнул. Прямо в сюртуке и при сапогах, только и сбросил треуголку да перевязь с пистолетом и саблей. Потом мокрым и всклокоченным бежал в участок.
— Господь всемогущий, Александр Христофорович! Вы топились, что ли?
Слава, слава Тесаку, который вечера коротает на рабочем месте, а не в хате своей, а то пришлось бы и за ним бежать, для поддержки если не натуральной, то хотя бы душевной. Александр Христофорович был несколько не в своей тарелке сейчас.
— Я — нет. А вот их — топили. Сукин сын, узнаю, кто, и...
— Так это ж котята, не дитяти какие-нибудь, — ответил здраво Тесак. — Чего еще с ними делать, как не — простите.
Хватило одного взгляда Бинха, чтобы Тесак замолчал и взрезал мокрый мешок — в нем, слава всему святому, наблюдалось шевеление. Хотя Тесак, несомненно, был прав. Что за дурость, Саша? Котят в мешке в запруду сбросили, а у тебя и жалость взыграла, подумать только. Сдавать начинаешь, на старости-то лет...
Пока Бинх обтирался наскоро и снимал мокрое, Тесак успел разложить пищащие комочки на свернутой скатерти поближе к растопленной печи. Александр Христофорович подкрался мягко, впервые увидев спасенных.
Комочков насчитывалось семь, шесть шевелились и плакали, последний лежал неподвижно и неотличимо от грязной мокрой тряпки. Сердце слабо сжалось.
— Им бы грелку, наверное, — сказал Тесак задумчиво.
— Ну так сделай.
— Так нету у нас грелки, Александр Христофорович.
Злость заставила сплюнуть на пол.
— Твою мать! Сходи к Бомгарту, возьми у него!
— Да зачем? — Тесак полез зачем-то под печь. — У нас тут вот, камень.
— Камень.
— Да, я вам грел, в постель чтобы покласть, а то же выстыла за день, еще застудитесь. Сейчас полотенечком обернем и заместо грелки будет, и не нужно тревожить дохтора.
— Тесак, — сказал Александр Христофорович мягко. — Ты как до своих лет дожил?
— Да вроде бы. Неплохо, — Тесак поднял от разложенного полотенца непонимающий светлый взгляд, шмыгнул носом и в такт шевельнул усами.
— Понятно. С божьей помощью?
— С божьей, — кивнул Тесак и перекрестился на всякий случай. Бинха тянуло еще раз сплюнуть, да черт с ним. Вместо этого по конторе зашагал, меж печью и столом. Косился на котят, обложивших камень на манер поеденного молью мехового воротника. Пахло мокрой шерстью.
Что ему теперь с ними делать? Семь, нет, шесть котят. В селе, где у каждого и так уже есть своя Машка, а то и пяток, и каждый месяц кто-то на сносях. Не зря же топили, видать, нет охотников заводить себе лишний рот, тут и мышей-то на прокорм не хватит.
Значит, выхаживать самому. Он представил, морщась, как придется добывать молоко — молоком же кормят такие комочки? И как их, с ложки, что ли? И правда — Бомгарта спросить, может, он же врач, он должен понимать?
А вырастут когда, что делать? Вот еще ему не хватало шесть хвостов гонять по всему участку. Будут ползать по столу, гадить на бумаги и просить жрать. А если заключенного в камеру! Вот так веселье, от решетки отгонять то одного, то другого. Кошачье любопытство не зря в пословицы вошло.
Как их-назвать-то... По порядку, Первый-Второй-Третий? Или вот — смешно самому — этот, самый всклокоченный, ну чисто сам Александр Христофорович в понедельник. Сашей назвать? Или — он хмыкнул, весело и нервно, — Понедельник? А вот тот, который спит, лапы раскинув, пусть будет Пятница. Чем не имя? Книжка была, так в ней так человека звали, значит, и коту сгодится.
Забавляясь, Бинх считал: этот пусть Вторник, а этот, который по центру оказался — Среда...
— Вы последите, значит, чтобы они на бочку-то спали, а то мало ли еще осталось чем захлебываться, — брякнул Тесак под руку — Бинх уже и забыл, что он тут. — Я пойду пока. Дохленького дайте, выкину.
— Я его закопаю, — отозвался Александр Христофорович, смутно чувствуя расстройство и какую-то злую обиду. — Сам.
— Ну если сами...
Помялся Тесак, явно дивясь на начальственные странности, да и ушел — час был такой, что еще чуть-чуть и подниматься пора бы.
Бинх не собирался спать.
* * *
Бинх проснулся, услышав тихое чертыхание.
Тесак балансировал на бедре здоровенной корзиной, пытаясь выйти с ней в едва приоткрытую дверь. Бинх моргнул, сначала поняв, что уже рассвело, потом — что он-таки уснул, потом — что пропустил момент, когда Тесак вошел в дом, потом — что котят рядом нет.
— Тесак!
— Вы спите, СанХристофорыч, спите, я и уладил ужо, будет в лучшем виде, — закивал Тесак.
— Что ты уладил, башка гречневая? — вскочил Бинх, охнул неловко: затекло, болит, во рту будто те самые коты нагадили и издохли. — Куда котов понес?
— Да собаке цепной, той, с соседней улицы, — пояснил Тесак.
Замер Бинх, рот разинув — даром что волосы не зашевелились от ужаса.
— Ты одурел? Зачем?!
— Дык кормить.
— Котятами кормить?!
— Кого?
— Псину!
— Да нет, ее Дуняша кашей кормит, ну и вы порой корку сунете, я видал, — Тесак заморгал да на всякий случай пригнулся, памятуя о взрывном нраве Александра Христофоровича и ножах метательных, завсегда в сапоге припрятанных. — А у нее молоко, она ощенилась недавно, ейные сами все передохли, старая ж…
Александр Христофорович смутился и озадачился, осознав, что псина, усам которой он немного завидовал, способна выкармливать детенышей, а от смущения только пуще разозлился и нахохлился.
— Ничего чтобы из участка без ведома моего больше не выносил, ясно тебе? — высказал он горячечно. — И дай мне надеть чистое, я с тобой пойду…
Дуняша корзину приняла спокойно и вывалила котят рядом с будкой каким-то слишком уж невежливым образом, на взгляд переминающегося неловко Бинха.
— На мельницу потом свезу, к брату под Полтаву, — пояснила он глубоким грудным голосом, от которого внутри рождалась приятная вибрация. — На мельнице кошке всегда рады будут. А пока пусть, жрать не просят…
Котята слабо пищали, тычась подслеповато во все стороны. Взволнованная псина, сейчас совсем не похожая на агрессивный медвежий капкан, вилась вокруг, припадая на передние лапы и подергивая блестящим носом, а потом улеглась и стала облизывать каждого по очереди огромным розовым языком — котенка в такой можно было завернуть, как в одеяльце.
Александр Христофорович подумал, что тут им будет хорошо, и что все хорошо, что хорошо кончается, и еще что-то такое же умиротворенно-правильное, и почувствовал себя несправедливо обиженным внезапно спавшей с него ответственностью.
— Идемте, СанХристофорыч, — тронул Тесак за локоть. — Позавтракать еще перед службой-то успеете, а то как же не завтракавши?
И правда, как же — не завтракавши, согласился Бинх мысленно да побрел следом за Тесаком к участку.
Без посапывания и попискивания в хате было тихо, даже с громыхающим в кухне Тесаком. Александр Христофорович скинул сюртук, пригладил пред тусклым зеркалом буйные кудри, вернулся к столу
Подле нагретого кирпича было пусто, только лежало скомканное сырое полотенце. Зато на отчете, начатом еще вчера, до вечернего патруля и ныряние в реку, лежал, раскинувшись вольготно и даже агрессивно, маленький, совершенно дохлый на вид котенок. Под ним по отчету расплывалась лужа, отчетливо пахнущая острой кошачьей мочой.
Александр Христофорович медленно обошел стол, присел в кресло. Потянул к котейке руку и осторожно поскреб существо по крохотной спинке, собирая гармошкой неопрятную шкурку.
— Назовем мы тебя, очевидно, Воскресеньем, — сообщил он, сдерживая глупую улыбку.
— Ась? — отозвался с кухни Тесак.
— Да молчи ты, не про тебя речь! — рявкнул Александр Христофорович громче и все же широко ухмыльнулся.
* * *
Воскресенье вырос глухим на одно ухо, слабым желудочком и нахально-боевым. Удержать блудное дитя под крышей не было никакой возможности, кот не просто жил сам по себе и ходил как ему вздумается и туда, куда вздумается, но еще и питал принципиальную антипатию к участку, в котором его выпестовали и вскормили.
Александр Христофорович все равно попытался его подозвать, когда собирал сундуки.
— Поехали в столицу, а? — для верности он вложил в ладонь кусочек сырого мяса, но Воскресенье его гордо проигнорировал и принялся вылизываться, развалившись посреди пыльной дороги.
— Чего ему в столице делать, — упаднически сказал Тесак. — Он кот деревенский, уличный. Заведете себе в столице канарейку.
— Ты уж присматривай за ним, — попросил Александр Христофорович, сглатывая ком в горле.
— Чего за ним присматривать, он кот деревенский, — повторился Тесак. — Сам разберется, — и заворчал совсем уж тихо, так, что Бинху пришлось дважды переспросить.
— За вами бы, говорю, кто присмотрел! — наконец, выкрикнул он четко и засопел себе в мягкие усы, и этого Александр Христофорович стерпеть не смог и притянул к себе для решительного полицмейстерского объятья.
— Александр Христофорович, заведете себе нового писаря, этого оставьте в естественной среде обитания, — вклинился незамедлительно Яков Петрович. — Ну, будет вам, извозчик ждет.
Когда повозка уже тронулась, Воскресенье все же побежал за ней следом, и Александр Христофорович долго, мучительно выворачивал шею, до последнего не выпуская из виду дурного облезлого кота, высоченную шляпу Тесака и серые крыши деревни.
— И кота заведете, коли будет такое желание, мало их что ли в Петербурге, — мягко сказал Яков Петрович.
— Да какой мне кот… — Александр Христофорович скривился, отворачиваясь от окошка и пряча лицо в поставленном стойкой вороте.
— Ну, собаку…
Александр Христофорович в своей меланхолии ответом это не удостоил, поскольку нормальному человеку и без того очевидно, что кот и собака вещи не взаимозаменяемые, а бесу столичному этого на пальцах не растолкуешь.
— У меня был кот, — подал голос Николай Васильевич, бледный, как сама смерть. — Кошка. В детстве.
— Правда? — заинтересовался Якова Петрович, переключаясь на новую жертву. — Как же, хорошо ладили, тоскуете теперь?
— Я ее утопил.
Александр Христофорович закрыл глаза, пытаясь подстроиться под покачивание экипажа, и крепко задумался о том, верные ли выборы он сделал на своем жизненном пути и в такой ли компании хочет провести дорогу до столицы и, в перспективе, остаток жизни — но возвращаться было уже поздно, оставалось утешать себя тем, что деревенские хотя бы без него не пропадут.