Work Text:
Иногда говорят, что жизнь делится на два отрезка: на жизнь до какого-то события и на жизнь после какого-то события. В таком случае жизнь Тесака делится на множество лоскутов, как на одеяле. Часть этих кусков пересекается между собой, часть — сшита белыми нитками, а часть обветшала достаточно, чтобы можно было заменить этот лоскут другим.
Тесака такая жизнь вполне устраивает, он даже, в общем-то, не задумывается об этом сильно. Жизнь течет своим чередом, ночь сменяется утром, весна летом, луна идет от леса к реке, а потом снова уходит в лес с другой стороны от Диканьки.
— Ну так же нельзя, Тесак, — возмущенно говорит ему Александр Христофорович, и Тесак морщит усищи, ровно подстриженные этим утром.
— Так почему? — задает он очередной свой сакраментальный вопрос. Тесак умеет задавать этот вопрос: почему? Александр Христофорович готов его, кажется, убить за каждое «почему», которое Тесак изрекает.
Почему домового не существует? Почему нельзя наслаждаться сельской жизнью? Почему нельзя радоваться, что ты был в армии на низкой должности? Почему нельзя запивать молочко квасом, коли хочется? Почему Тесаку нельзя столько молчать? Почему так нужен архив в участке?
— Ну, нельзя, — говорит ему убедительно Александр Христофорович в очередной раз, а потом вздыхает, припадая к кружке кофе. — Жизнь не может делиться на лоскуты, как одеяло. У тебя что же, выходит, жизнь — нелинейно? не единой линией идет, а, Тесак? Особенный такой, у всех это линия, а у тебя — одеяло?
Тесак задумчиво чешет нос.
— Ну а как, — отвечает он вдумчиво. — Вот моя жизнь в Диканьке, возьмем. Тут я, значит, родился. Детство тут провел. Потом, значит, армия, война — и вот я снова в Диканьке. Значит, вот лоскуток Диканьки, — принимается рисовать он в воздухе пальцем. А вот, значит, лоскуток армии. Видите?
Александр Христофорович щурится, но медленно кивает.
— Допустим.
— Ну вот. А вот, допустим, книжки — я читать, значит, начал с Библии да бабкиных записок. Это, значит, рядом с Диканькой соседствует, ага? — Тесак рисует в воздухе уже увлеченно. — А в армии опять вот, хотя это другой лоскут, значит, я читал то бумажки всякие, то у кого романчик стрельну, то вообще библиотека была при больничке — раздолье было. Это, значит, третий лоскут, — уверенно рисует он рядом с воображаемыми Диканькой и армией.
— А чего это у тебя, — подозрительно произносит Александр Христофорович, пытаясь выискать в этой системе брешь, — книжки — это прям отдельная жизнь?
Тесак улыбается смущенно, снова чешет нос, а потом кивает наверх.
— Ну так, это, Александр Христофорыч, а ну как же не жизнь-то? Тут тебе прям своя какая-то важная жизнь течет, прям, я б сказал, — осторожно начал расходиться он в разглагольствованиях, — прям много жизней разных. Вы ж тоже читаете, а ну скажите мне сейчас, что вы туда не ухаете с головой. Давеча я вас, значит, добудиться пытался — а вы на книжке спали носом, это ж не просто так-то, а?
Александр Христофорович фырчит недовольно и отворачивается к окну. Тесак замечает: уши покраснели и немного шея пятнами пошла. Все ему интересно — что читал такое, да только как-то нехорошо к Александру Христофоровичу пробираться, а сам он сразу книжку-то и убрал под подушку, поди тут подсмотри успей.
— Допустим, — говорит Александ Христофорович.
— Ну вот, значит, — вьет свою мысль Тесак, снова указывает на нужные нарисованные в воздухе лоскутки: — вот Диканька, вот армия, вот книжки рядом с ними идут. Вот письма — рядышком идут с армией и книжками. С книжками — потому что это же, Александр Христофорыч, целый жанр книжный. Эпистолярный, — с важностью проговаривает он.
— Допустим, допустим, — машет рукой Александр Христофорович, снова поворачивается к нему лицом, как будто бы заинтересованный. Смотрит тоже на карту. — А с армией рядом — потому что из армии письма писал? Сюда, в Диканьку?
— Ага, — с гордостью говорит Тесак. — Отцу Варфоломею да еще так… — Он прерывается ненадолго, потом морщит нос, смахивая как будто с себя минутную грусть. — Поэтому, вы правильно уловили.
— А почему, — спрашивает Александр Христофорович, уже правда как будто бы заинтересованный. — Почему тогда письма с Диканькой не соприкасаются?
— Так а как же-то: Диканька вон где, — говорит Тесак серьезно. — Меня там не было тогда, Диканька моей жизнь тогда не была.
— А потом? Ну или… — Александр Христофорович хмурится, формулирует что-то. — Ты что, в Диканьке никому не писал? Хоть полковым тем же товарищам?
Тесак пожимает плечами, снова неуверенно ступая на тропу грусти, но тут же себя оттуда вытаскивая.
— Да померли большинство, остались разве что те, с кем в палате лежал, так и я там недолго… Ну не буду же я письма писать самому себе? Или хоть бы отцу Варфоломею, ежели зашел в церковь — вот тебе и разговор.
— Не любитель ты, значит, эпистолярного жанра, а? — подкалывает его Александр Христофорович.
Тесак опирается о свой столик, смотрит на Александра Христофоровича как на дитяте неразумное.
— Ну дак кто я вам, Монтескье какой? Гете? Не, не по мне это: душу так выворачивать.
— Слова-то мы какие знаем, — бурчит Александр Христофорович, смутно вспоминая, кто такой этот Монтескье и правильно ли вообще тот сказал это слово. — Ну допустим. А еще что? Маленькое какое-то одеяло выходит, ты ж всего себя не укроешь.
Тесак задумчиво очерчивает на это рядом с книгами и Диканькой еще один лоскут.
— Вот тут вера, — говорит он. Потом уводит лоскут чуть-чуть дальше, будто бы заходя к письмам, самым стыком. — В армии с ней сложно, некогда все, суетятся все, помирают… А тут и отец Варфоломей под боком, и корни тут…
— А с книгами: потому что Библия? — догадывается Александр Христофорович и встает с кружкой, подходит к Тесаку. Чтобы удобнее на лоскуты смотреть, думает радостно Тесак.
— Именно. Тут вот…. Тут вот вы, наверное, — говорит он, рисует неловко пальцем лоскут над Диканькой, задумчиво так, неуверенный куда его подставить. Получается будто бы Александр Христофорович возвышается над остальными лоскутами, только с Диканькой и соседствует, немного армию разве что затрагивая да веру. Тесак надеется, что Александру Христофорычу понятно, объяснять неловко как-то.
Обижается Александр Христофорович совершено на другое.
— А что же это, книжки у тебя внизу, а я — наверху?
— Так это… — озадаченно соглашается с его недоумением Тесак. — Так мы с вами не обсуждаем ничего даже, АлександрХристофорыч, куда вам рядом идти.
Александр Христофорович смотрит на него, поджав губы, потом делает глоток, чмокает губами недовольно.
— А кто тебе половину книжек-то добыл, а, Тесак?
— Так а это не считается, это все с Полтавы я сам везу в телеге-то… Вот если б мы с вами засели б как-нибудь: почитать вместе, по ролям там.
— Это что мы с тобой читать будем? Пушкина? — фыркает Александр Христофорович, но немного расслабляется. — Допустим. Ну, дальше что. Что там еще в твоей жизни есть, Тесак?
— Ой, много чего, Александр Христофорович… — вздыхает Тесак тяжко. В дверь стучат, поэтому Тесак неловко стирает лоскуты, как будто они стали для них видимыми. — Я открою? — спрашивает он неуверенно.
— Погоди, — машет рукой Александр Христофорович. — А сшито-то, сшито-то чем, коли лоскуты? Не могут же они в воздухе висеть так просто!
Тесак улыбается довольно, как будто ждал этого вопроса.
— Так ясно чем, Александр Христофорыч. Людьми да нечистой, — поясняет он, а потом отходит к двери, громко уже говоря, чтоб за дверью слышно было: — Ну, кого там нечистая принесла?
Он слышит, как Александр Христофорыч хмыкает у него за спиной, и улыбается.