Archive of Our Own

Мэллори устало потёр веки. Прохладное прикосновение к воспалённой коже было всё равно что успокаивающая примочка. Ладони у него были холодными, несмотря на... волнение. Хотя и того не осталось, выцеживалось медленно по каплям.
Надо ещё кофе.

Кофейная чашка оставила на бумаге круглый коричневый ободок. От быстрой, торопливой попытки стереть он лишь смазался, стал расцветистым, скошенным в сторону кольцом Юпитера.
— Проклятье. — Мэллори уже без надежды провёл по бумаге ребром ладони.
Кольцо Юпитера окончательно превратилось в протуберанцы чёрного солнца.

Под веками медленными жгутами свивались кофейные узоры. Мэллори не мог открыть глаза. Он лежал ухом на запоротом документе и просто дышал.
Бонд сказал бы «на замоченном» и пошутил, что у Мэллори всего статуса только и хватает — «мочить» бумажки вместо живых противников.
Мэллори не знал, что бы он ответил, но знал точно, что этот говнюк бы не промолчал.
Злость сработала бодрящей инъекцией. Достаточной, чтобы выпрямиться, закатать рукава...
...и повеситься на галстуке, — подсказал жизнерадостно невидимый Бонд.
— Твой сарказм неуместен. — Мэллори даже не удивился, что ответил ему вслух, как настоящему.
Чашки на дальнем краю стола были аккуратно вставлены друг в друга и напоминали Вавилонскую башню.
Мэллори водрузил последнюю, выцеженную до блестящей жирной гущи, на самый верх — и подумал, что Бонд слишком торопится со своей иронией. Башня ещё не упала.
Он посмотрел на часы. Стрелки развезло по циферблату, как чёрный грим улыбки на белом лице мима.
— Проклятье.

На холодном боку чашки темнели две терракотовые дорожки — от засохших капель — и полукруглый отпечаток губ.
— Не трогай, — сказал Мэллори и торопливо переставил чашку поближе, прямо себе под монитор. Манипенни не стала спорить. Разобрала качающуюся башню, составила на поднос. Невысокие — по две кружки в каждом — столбики напоминали графики. Целая диаграмма бессонной ночи, безостановочной работы, судорожных всплесков, моментов затишья с остывающим кофе.
Единственная чашка оставалась у шефа неизменно: испачканная, шершавая от следов кофе на захватанном белом боку. Её он берёг ревниво, болезненно и перетаскивал за собой при каждой уборке. "Счастливая чашка шефа, — определила Манипенни. — Порой даже главы МИ-6 верят в приметы".
Мэллори бы с ней не согласился.
Отвоёванная кружка стояла под монитором. Мэллори повернул её боком так, чтобы не видеть сухой, улыбчивый отпечаток губ.
Бонд всегда пил неаккуратно.

У вас красивая задница, М.
Мэллори не ответил. Отлил, стряхнул, заправился, наклонился над рукомойником.
А ещё у вас хреновое воображение, шеф. Неужели это всё, что вы способны представить? — не унимался Бонд. — Я мастер сарказма. От моих реплик можно оргазмировать. Ну вам же нравится, М. Вы всегда смеётесь, когда мы...
— Заткнись, — тихо, устало попросил Мэллори. В ладони лютой белой пеной била вода. От ледяного напора онемели пальцы, судорогой свело кисти до запястья.
Тишина.
Хлопнула дверь — зашёл уборщик, втянул тележку с инвентарём. Поздоровался, вышел, стукнув шваброй о косяк.
Тишина.
Мэллори поднял голову. Его отражение чуть запоздало — как пуля, чиркнувшая рикошетом. В резком жёстком свете ламп оно было белее унитазного фаянса. Между красных опухших подушечек воспалённых век распластались чёрные зрачки — широкие блюдца для очередной кружки кофе.
Помойте, наконец, чашку, — тихо и просто попросил его здравый смысл.

Улыбка мима стала крыльями бабочки, готовой взлететь. Девять ноль шесть. Мэллори поднял трубку. Девять ноль шесть. Манипенни взяла у него папку. Девять ноль шесть, последний глоток кофе и на секунду закрыть глаза.
Бабочка сорвалась и взмыла в лёгкий синий бриз. Море было золотым от солнца, ленивым, спокойным — редкий день для Англии...
Пил сок ноль-ноль-семь так же шумно и неаккуратно, как и кофе. Прихлёбывал, фыркал, как большой пёс, губы оставляли на ледяном прозрачном стекле влажный отпечаток, на сбитые костяшки стекали золотые оброненные капли.
Солнце просвечивало оттопыренные круглые уши розовым перламутром.
Девять пятнадцать утра. Бабочку швырнуло в шторм.
Звонок выстрелил в висок безошибочно. Мэллори схватил трубку прежде, чем очнулся, открыл глаза, увидел циферблат.
За эти сутки он спустился в Тартар. И когда положил трубку на место, у него не осталось сил подняться.
Мэллори поднялся.

Бонда вернули в Англию ночью. Мэллори потёр холодными руками лицо. Круглые сигнальные огни запасного аэродрома сливались в ещё одну посадочную полосу: белые сливки в ветренной горькой темноте.
Бонда вынесли на носилках. Для человека, который должен был умереть в девять пятнадцать, — весьма неплохо. Для человека, от которого отказались все, — невероятная удача.
Бонд был как заговоренный. Его миновали все кары земные, казни египетские, любые проклятья. Возможно, поговаривали в МИ-6, у него тоже была своя счастливая чашка.
Возможно, именно она неизменно возвращала его в Англию.