Work Text:
Старатель сожжёт его заживо. Когда-нибудь, непременно. Ястреб в этом уверен – иногда ему даже нравится представлять, как это произойдёт: в чудесный солнечный день, под открытым небом? Или в городской канализации, среди крыс, где ему самое место?
Ястреб готов к чему угодно. Более того: ни на что другое он не согласен. Он молод, но не глуп. Он знал, чем могут обернуться игры с Лигой. Каждый занимает сторону, даже когда задание – не служить ни одной из сторон. Ястреб не считал, что у него был выбор, и всё же – он здесь. Чернильная тьма растекается по венам, и он понимает: она ютилась в нём всегда – глубоко, тихо, – просто теперь он позволил ей свернуться ядовитым узлом. Он видит, как она расплывается уродливыми кляксами. В кошмарах она оплетает склизкими холодными щупальцами, и он слышит её рокот: в такт собственному сердцу.
Он не хочет вспоминать о том, что сотворил. Руки липкие от крови, по ночам в зеркалах воют мертвецы: те, кто погиб по его вине. Он выкручивает музыку на полную мощность, пьёт коньяк ровно столько, чтобы суметь уснуть. Ястреб убеждён: для него слишком поздно. Сигарета тлеет в дрожащих пальцах, на полке ванны спасительно поблёскивает бритва. Это было бы быстро, почти изящно, а главное – правильно. Его ложь больше никого не убьёт; его перья саваном рассыплются по кафелю, и никто не проклянёт его, пронзённый насквозь. Лига верит лишь тем, кто топчет чужие жизни. Их Ястреб не презирал – только себя: за то, что превратился в монстра. Упустил контроль.
Он жаждет казни, но она будет единственным, что он действительно решит сам. Снайпер правительства не вынесет ему череп с крыши высотки. Даби не выпытает лихорадочный бред.
Ястреб не отдастся никому, кроме Тодороки Энджи.
Ястреб не сомневается: пламя Старателя – единственное, что испепелит змей, жалящих его изнутри. Ястреб упивается треском искр, жёлто-алыми лепестками, извивающимися в оглушительном, яростном рёве. В нём тьма Ястреба скулит, стонет униженно, и он, Ястреб, вдыхает полной грудью, стирает пепел с лица, с обожжённых ресниц: потому что он близко, насколько это возможно. Он идёт со Старателем бок о бок, едва не касаясь его полыхающих плеч. В конце концов, вдруг получится случайно? Вдруг они не успеют заметить, и любимый миллионами герой номер два – предатель, манипулятор, убийца, – оплавится восковой свечой?
Но Энджи Тодороки никогда его не задевает. Ни в битве, ни после, поддерживая его – раненого, едва влачащего изрезанные кинжалами ноги. Даже на интервью он привычно высокомерен, безразлично-груб, хотя они его ужасно злят: латексные перчатки хрустят от напряжения, когда он сжимает кулаки. Ястреб едва не хохочет в беспробудной истерике, едва не кричит: «Давай же! Где твой гнев?!» – схвати меня за лацканы пиджака, за горло, до обугленных следов на шее. Старатель силён – он переломал бы Ястребу кости.
Время от времени Ястреб думает: нужно рассказать. Тогда жар обратится в дикую, беспощадную боль – искупление. Но во взгляде Тодороки тлеет нечто, похожее на тепло. Заботу. Беспокойство. Тодороки больше ни на кого так не смотрит; разве что на своих детей.
Возможно, Ястреб сходит с ума. Возможно, не зря натачивает бритву.
Тьма шепчет: на поле, усеянном трухой и выбеленными скелетами, ты не останешься один.