Chapter Text
Баки знал Стива так давно, что видел его насквозь. Он знал, когда Стив врал, когда был расстроен, когда был зол. Шутил он или был серьезен. Когда Стив говорил про нацистов, про то, что их нужно остановить, Баки знал – это не просто слова. Роджерс бы самолично этим занялся, если бы у него была возможность. Баки только согласно кивал в ответ.
Рано утром, 7 декабря 1941 года, Америка в одну минуту превратилась из нейтральной в воюющую державу. Американский флот во время трех налетов на Перл-Харбор потерял столько людей, сколько не терял в течение двух предыдущих войн – испано-американской и Первой Мировой.
Стив постоянно слушал радио, сидя за столом, скрестив руки перед собой. Баки примерно догадывался, что видел перед глазами его друг, как сильно он хотел повлиять на ситуацию, а не просиживать штаны в промозглом сером Бруклине. Их сосед, Феликс Бранхам, присоединился к национальной гвардии еще в ноябре 1938 года и служил в 9-ом разведывательном батальоне. У Феликса осталась семья в Бруклине, он по мере возможности слал им письма. Писал он также и Баки – они одно время работали вместе. “Мы не говорим о смерти, если только в шутку”, – писал он. “Есть у нас тут один парень, не из бедных малый. Такое красивое у него кольцо, Бак, ты бы видел! Еще он носит по семьсот-восемьсот баксов в бумажнике, представляешь? Вот же придурок! Когда мы подплывали к Марокко, я ему так и сказал, мол, слышишь, Феррари, если ты вдруг поймаешь пулю, я собираюсь забрать твой бумажник! И сержант Арнольд тут же сказал: а я – твое кольцо!”.
Стив тоже читал эти письма, иногда улыбался, иногда хмурился. И каждый раз с такой уверенностью в глазах аккуратно складывал их и убирал обратно в конверт, что Баки становилось не по себе.
В мае 1942-го, когда Стив за ужином сказал, что побывал в рекрутском центре и прошел призывную комиссию, Баки подавился. Взгляд у Роджерса был нечитаемый. Откашлявшись, Баки просто уставился на него, не решаясь задать вопрос. Стива не могли взять, определенно, не могли. Он же астматик. Он тощий, как доска. У него плохое сердце. Его не могли взять. Он бы умер от переохлаждения в одну из этих сырых европейских ночей, или утонул бы в реке, или его бы затоптали в бою.
– Мне отказали, – тихо сказал Стив.
У Баки словно камень с души свалился, он даже скрывать этого не собирался – судорожно выдохнул и растер руками лицо. В тот момент ему было плевать, что Роджерс расстроился. Боже, да плевать ему было на всю эту браваду! Баки вдруг понял, что идиотским, нелепым образом счастлив. Стиву отказали. Его не взяли в армию. У Баки неконтролируемо дрожало колено. Стив, поджав губы, опустил взгляд и продолжил ковырять вилкой в еде. “Откуда возьмутся силы убивать фашистов, когда ты толком не ешь ничего?” – хотелось спросить Баки, но он просто молча продолжил упиваться свинцовым облегчением. Стив не разговаривал с ним после этого две недели.
Баки понимал, почему Роджерс так злился на него, почему из-под палки принимал любую заботу, но он ничего не мог с собой поделать. Он заботился о Стиве, сколько себя помнил. Сначала неприкрыто, потом – практически тайком, чтобы снова не разозлить его. Он знал, конечно, что Роджерс все прекрасно видел. И что, несмотря на раздражение, он был благодарен Баки. За то, что тот никогда его не жалел. А просто очень сильно его любил.
9 сентября 1943 года 5-я американская армия высадилась в районе Салерно к югу от Неаполя. 12-го числа был призван Баки, его отправили в Дуглас, штат Юта, где он принес присягу. Все его мысли занимала тогда не любовь к родине, не девушки, за которых он обещал воевать, и не Третий рейх. Мелкий, тощий пацан, жаждущий помочь своей стране, храбрый и немного безрассудный, запертый в клетке из собственного тела – вот кто сидел в голове.
Из Дугласа Баки отправили в лагерь новобранцев в Техасе для прохождения базовой подготовки. Вскоре после этого он получил звание рядового первого класса, затем – звание капрала, и в конце обучения был произведен в сержанты. Его группа стала частью 107-го пехотного батальона.
Роджерс не отступал. До отъезда Баки комиссия еще трижды успела забраковать его желание служить своей стране. Каждый раз, видя, как сосредоточенно он куда-то собирался, Баки заряжал про себя мантру. «Его не возьмут, его не возьмут, его не возьмут». Повторял ее до тех пор, пока не встречал понурого Стива в дверях с "4F" в призывном листе.
– Снова отказ, – и Баки понимающе качал головой, хлопал Стива по плечу и делал вид, что из сочувствия, а не от радости. В конце концов, Стив пообещал, что оставит эти бессмысленные попытки.
Перед отправлением в Англию Баки дали неделю увольнительной, чтобы увидеться с близкими. Когда он вернулся в Бруклин, с неба монотонно лил противный ледяной дождь. Осень наступила поздно в этом году – обычно в ноябре уже стоило бы ожидать снега.
Когда Баки повернул за угол, на улицу, где они жили, накатила тяжелая, давящая грудь тоска. Не хотелось думать о будущем, о том, что зимой в их квартире тонкие стены едва ли сдерживали холод, что пять минут на сквозняке выливались для Стива в бронхит. Или о том, что за год цены на отопление сильно выросли. Баки плотнее закутался в куртку и быстро зашагал к дому, стараясь выкинуть все мысли из головы.
– Эй, Роджерс, – как можно веселее крикнул Баки, едва переступив порог, – угадай, кто вернулся?
Стив что-то ответил из глубин шкафа, но Баки ничего из его слов не понял.
– Стив?
Баки зашел в квартиру, по пути бросив рюкзак на стул. Рядом с кухней было относительно тепло – видимо, Стив что-то готовил. На кровати лежала сумка, в ней – сложенные аккуратными стопками вещи.
– Привет, Баки, – улыбнулся Стив, появившись из-за дверцы шкафа с несколькими парами носков в руке.
Баки снял фуражку, стряхнув капли на пол. Ему нужно было присесть. Или опереться на что-нибудь. Под руку удачно попался письменный стол, и Баки схватился за него, как за спасательный круг.
Форма на капрале Роджерсе висела как на вешалке. Свет горел только на кухне, но блеск новеньких латунных пуговиц на шерстяном форменном кителе чуть ли не слепил. Рукава были немного подогнуты внутрь, так, чтобы было видно пальцы и звездочки, нашитые на обшлагах. Брюки на Стиве держались божьей милостью и широким армейским ремнем, наверняка застегнутым на последнюю дырочку, если еще не на специально проделанную.
У Баки в горле встал ком, он не знал, чего ему хотелось больше: ударить Стива или обнять его и не отпускать, пока не придет время прощаться. Вместо этого, он нехотя скривился в улыбке.
– Тебе идет.
Никогда еще Баки улыбаться не было так тяжело.
***
“Рота снабжения – это хорошо”, – убеждал себя Баки, вглядываясь в потолок и бегущие по нему полоски света от фар проезжающих машин. Ребята из “учебки” рассказывали, что больше всего шансов выжить, если служишь в батальоне тылового обеспечения. Или в какой-нибудь инженерной роте. Для контраста, он пару раз даже пытался представить Стива среди солдат батареи самоходных гаубиц, которых сминало насмерть гигантскими орудиями при взрывах; или среди связистов, подрывающихся на вражеских минах чаще, чем кто-либо еще; или в танковой роте, закрытым в этой железной коробке, и не имеющим сил, чтобы выбраться, если боевая машина начнет гореть; или, что самое жуткое, среди пехотинцев, брошенных на линию огня. Бок о бок с ним. Рота снабжения, безусловно, была идеальным вариантом.
Баки подвинулся ближе и ткнул Стива под ребра. Из-под кучи одеял торчала только светлая макушка.
– Спишь?
Куча слабо пошевелилась, переворачиваясь с боку на бок, потом Стив высунул нос.
– Ноги мерзнут.
Баки хмыкнул и сел на постели. Стянул с себя покрывало и накинул поверх двух других, под которыми свернулся в клубок Стив. Они оба прибудут в Англию через несколько дней, а дальше их пути разойдутся. “Но хотя бы в Англии”, – думал Баки. Хотя бы там. Кажется, в Ковентри была главная больница. Да, про нее Баки рассказывал комендор-сержант в лагере новобранцев. “В Ковентри спасали солдат”, – говорил он.
– Эй! Холодно же, ты замерзн…
– Я что, дурак совсем?
По телу побежали мурашки. Баки выудил край самого нижнего одеяла и быстро забрался под все три. Ноги у Стива действительно были как у лягушки. Но теперь рядом был Баки, можно было зарыться окоченевшими ступнями в штанины его пижамы, а руки погреть на груди.
Наутро рота снабжения уже казалась Баки божьим промыслом. Он думал, что будет легче воевать, зная, чьими усилиями у него не кончаются боеприпасы. Что будет легче, если помнить, открывая очередной паек, чьими усилиями он еще не умер от голода. Он был готов до исступления повторять себе это, лишь бы самому себе поверить. Но успокоиться все равно не получалось. Стив рядом был непривычно тихим и задумчивым. Они ждали поезда до Бостона, откуда корабль увезет их в Ливерпуль. Раннее утро по обыкновению было морозным и влажным, железнодорожные пути через пару десятков футов терялись в густом тумане. Когда солнце вылезло из-за крыш домов, поднялся слабый ветер, и от него стало еще холоднее. Шинель из солдатского обмундирования была, к счастью, теплой и удобной. Только Баки смотрел на друга и поминутно хмурился. Вещмешок как будто тянул Стива к земле, оттягивая назад тяжелое пальто, которое ему было велико даже больше, чем китель. Пилотка совсем не закрывала уши, и Баки не нужно было проверять, чтобы удостовериться, какие ледышки лежат у Стива в карманах. Неконтролируемым движением Баки дотянулся и поднял Роджерсу воротник, закрывая шею от ветра. Он слишком поздно опомнился и тяжело вздохнул, ожидая очередных колкостей, но вместо этого Стив ему улыбнулся. Тепло и по-домашнему. Баки вернул улыбку. В этот момент издалека послышался протяжный гудок.
– Стив?
– Раз в неделю, – тут же отозвался Роджерс. – При любых обстоятельствах. Я помню, Бак. У меня астма, а не склероз.
Да уж, успокоил.
– Придурок.
– Тупица.
Баки почему-то еще Бостоне решил, что морская болезнь обойдет его стороной. Как же он ошибался! Большую часть плавания практически весь их батальон “сухопутных крыс” был не в состоянии удержать завтрак внутри. От звуков постоянно выворачивающихся желудков Баки с трудом мог уснуть. Моряки говорили, что океан к "крысам" никогда милосердным не был и не будет. Время от времени, стихия все же давала передышку, но, стоило желудкам успокоиться, вновь наполниться сухими пайками и, если везло, капелькой спиртного, начинала буянить по-новой, укладывая судно в такой сильный крен, что равнодушным к таким колебаниям мог оставаться только труп. Стив еще в самом начале пути понял – рисковать не стоит. Ел он предусмотрительно редко и в небольших количествах. Так хотя бы что-то оставалось внутри. Забавно, но, благодаря таким вот насущным проблемам, Стив в кои-то веки забыл про холод.
Баки почти не отходил от него. Постоянно что-то рассказывал. Истории ребят из “учебки”, советы комендор-сержанта по выживанию. Перед сном, как молитву, читал инструкцию по первой помощи, заставлял повторять. Баки прекрасно знал, что Стив, как и он, прошел базовый курс. Каким-то чудом. Но говорил все равно, и Роджерс никогда его не перебивал. Иногда Баки все-таки замолкал, и Стиву было тяжело смотреть на него в такие моменты. Казалось, будто Баки зашел в тупик, откуда бежать больше было некуда. О чем еще говорить он уже просто не знал и молчал от безысходности, от мыслей, которые только и ждали этой паузы, чтобы ударить. Когда, видимо, поток ужасов становился нестерпимым, Баки брякал первое, что приходило на ум.
– Не бойся убивать.
– Держи ноги в тепле.
– Пиши раз в неделю.
– Не давай никому аспирин.
Стив всегда был реалистом, не питал пустых надежд. Девчонки успешно воспитали в нем это полезное качество. Он понимал, что, возможно, вот эти семьдесят два часа и, может быть, еще пара-тройка конвертов с текстом были развязкой в его недолгой жизни и дружбе с Баки. Фашисты бомбили машины рот снабжения чуть ли не чаще танков, все эти истории про относительную безопасность его батальона, которыми так любил себя утешать Баки, были полной чушью. Ровно, как и уверенность Баки в своих силах. Стив верил в него всем сердцем, но, иногда, пехотинцу, чтобы погибнуть во время десанта, было достаточно просто сойти на берег.
Накануне Рождества поезд увез 107-ой батальон к югу от Бристольского залива, в Уэмбери, где им предстояло пройти последний этап обучения на старом поле для гольфа, прежде чем командование перекинет их во Францию. Стояла холодная и снежная погода. На прощание Баки сгреб Стива в объятия, крепко прижался сухими, потрескавшимися губами к виску, погладил влажный от снега, колючий светлый ежик на макушке. Держал его до последнего, считая каждый горячий выдох в свою шею, пока командир не отдал приказа об отбытии. Стив долго провожал взглядом его темноволосый затылок и, в конце концов, потерял в безликой солдатской толпе.
***
Военная униформа, если не считать офицерской, была вся заводского изготовления, из ткани не самого лучшего качества. В некоторых местах она жутко натирала кожу. Толстячкам поэтому не везло, и Роджерс, глядя на несчастных парней, расчесывающих до крови то шею, то подмышки, то пах, искренне радовался своей излишней худобе. За исключением холодных ночей, когда вездесущий английский сквозняк пробирался в самые неожиданные места. В такие моменты Стив старался вспомнить душное лето в Бруклине, запах пыли и пота на коже, липкие ладони и мокрые от жары волосы. Теплого Барнса и его тяжелые руки, которыми он во сне обнимал Стива, его тихое посапывание в самое ухо вспоминать не хотелось. От понимания, что вряд ли еще когда-нибудь ему доведется подобное испытать, холод становился совсем нестерпимым.
Мыться получалось едва ли не раз в несколько недель. Иногда руки были такие грязные, что не хотелось брать ими еду. Столовая на базе всегда ассоциировалась с грязью, дохлыми мухами, пятнами глины и густым душком немытых тел. Эти запахи оседали на языке, ими пахла любая пища. Глотку постоянно драло. И не поймешь – из-за пыли или из-за гриппа.
Зимой было тяжело. Но и тогда удавалось найти положительные моменты. Снег помогал остановить кровотечение. Не было проблем с водой. Рано темнело.
Стив написал первое письмо в Уэмбери через полтора месяца после отъезда Баки.
Письма могли не приходить неделями. Везло тем, кто отсиживался в резерве – они получали все вовремя, до них не нужно было, рискуя шеей, добираться сквозь самое пекло. Но зато, когда ранним утром или поздним вечером на базе появлялся солдат из военной почтовой службы, у ребят наступал настоящий праздник.
Для тех, кто хотел отправить весточку домой, в Штаты, выдавали бланки v-mail, которые фотографировались, чтобы обойти цензуру, переводились в миниатюрные изображения и уже в виде негативов отправлялись на самолете за океан. А те, кто писал боевым товарищам, обходились обычной бумагой. Так было даже лучше, Роджерс бы никогда не уместился со своим словесным потоком на листе в девять инчей длиной, и не то, чтобы у него было время на нечто более содержательное, чем двести слов о том, что он жив и относительно здоров.
Иногда письма не успевали дойти вовремя и застать адресата. Их лейтенант после фатальной встречи с нацистами получил письмо от жены, спустя два часа после смерти.
Она писала, что сын родился здоровым. Стив старался не думать о таком.
***
“5 февраля, 1944.
Привет, Баки.
Не знаю, выдержит моя ручка это письмо или нет. Говард взял ее без спроса вчера, чтобы написать жене. Я снова почти нарвался на драку. Но обошлось, к счастью для Говарда, конечно.
Нам нельзя писать о войне, ты уже наверняка об этом знаешь. Надеюсь, ты увидишь как можно меньше снарядов над головой. А я, может, и не получу Пурпурное сердце за ранение в бою (ну, или посмертно, если быть откровенным, потому что за ранения во время учений дают только пинка), но если бы это дурацкое Сердце давали за то, что ты напуган до смерти – я бы точно получил одно. Я хотел сказать – я не боюсь участвовать в сражении, но, в то же время, не могу отделаться от мысли, что ранения мне не пережить.
Лидер нашего взвода – полный идиот, но я рад, что могу служить своей стране. Хоть даже и под началом такого редкого дуболома. И, "нет" – на твой вопрос "успел ли я с ним подраться".
Здесь хорошо кормят. Мы не голодаем. Ты знаешь, кажется, я даже вес набрал. Не знаю, как иначе объяснить то, что вылезать из траншей теперь намного труднее, чем месяц назад.
Многие сейчас пишут письма. В основном родителям, женам, детям и друзьям. Здесь есть парочка ребят, которым писать некому. И они пишут ветеранам, медсестрам из полевых больниц, в приюты. Хоть какая-то возможность рассказать о себе. И, несмотря на то, что им в ответ приходят стандартные, пустые фразы и пожелания, будто под копирку, эта иллюзия неравнодушия помогает не падать духом. Просто сам факт того, что тебе кто-то шлет письма, невероятно обнадеживает. Ты почти физически ощущаешь эту поддержку.
Я счастлив, что мне есть, кому писать. Не проходит и дня, чтобы я не волновался за тебя, дружище. Береги себя. И не забывай отвечать, пока выигрываешь войну.
Искренне твой, Стив”