Work Text:
Сфинкс понимает, когда время приходит.
Ему не нужно смотреть на календарь, не нужно спрашивать совета у Русалки – дата высечена у него в памяти, вырезана по-живому на сердце.
Время наступает за несколько дней до лета. Сегодня, – вот что Сфинкс слышит отовсюду, вот что зудит в ушах назойливей и звонче комариного писка: это сегодня. Когда-то, когда он был древним и мудрым, когда Сфинксом его звали все, а не только Русалка, он и вовсе не думал, что этот день настанет – что он просто-напросто может настать. Вещи меняются, времена меняются и люди меняются тоже. День памяти, день воспоминаний об Ушедших – вот что сегодня такое.
Сфинкс старается не вспоминать о прошлом в другие дни; сегодня же оно настигает, накрывает его с головой. Призрачные воды неслучившегося выпуска ещё не утихли в его памяти; иногда Сфинкс боится, что они захлестнут его и он сорвётся, не выдержит, уйдёт по следу. Правда, с тех пор, как Русалка нашла его, ему стало гораздо легче.
Сегодня, грустно думает Сфинкс, слишком многое изменилось.
Русалка в такие дни молчит больше обычного – с годами она стала ещё тише, ещё нежней, ещё тактичней. Сфинкс знает – она тоже помнит, что это за день. Ей не так грустно сегодня, как ему, но она заплетает волосы серой лентой (только серой нет на комоде) и уходит на работу, не разбудив его и оставив завтрак на столе.
Глядя на неостывший кофе, дымящуюся яичницу и выложенные на стол приборы – ему до сих пор нелегко даются кухонные ящики – Сфинкс гадает, сколько же она унесла из Дома. Немного магии, немного ворожбы: ровно столько, чтобы в квартирке всегда было чисто, а простенькие блюда, которые она готовит, не остывали, даже простояв пару часов. Немного там, немного сям; вот уже и довольно, чтобы соседи прозвали Русалку ведьмой.
Нынче нет инквизиции – пустомели ей ничего не сделают, не разведут под ней костра. Но Сфинкс всегда морщится, коротко и зло, когда по обрывкам слухов до него доходит: «Не гляди ей вслед, и в глаза ей не гляди тоже…».
О нём самом, конечно, сплетничают, но это его почти не трогает. Хламовник и Стая Спортсмена начисто вытравили из него страх перед любыми словами и угрозами; здесь же на большее никто бы не решился. Впрочем, Безрукий не так интересен, как Ведьма; и если Сфинкс чего и боится, так только того, что Русалке что-то сделают.
Вот оно, одно из первых правил, которые он уясняет в Наружности: её жители так же любят давать клички, как и жители Дома. Разница лишь в том, что в Наружности никто не называет их так в лицо.
Сфинкс завтракает, привычно удерживая протезом вилку. Быстрей, быстрей, шепчут ему часы над обеденным столом, тебе пора, дружище, торопись! Сфинкс кивает им, но продолжает есть.
Часы у них в доме ведут себя вовсе не так, как подобает вести себя часам. Он должны мирно показывать время, дважды за сутки проходить круговой путь по циферблату и отбивать час. Но они могут отстать на полчаса, или вдруг заспешить на полтора; могут и вовсе остановиться. Часы звонят в четверть третьего или без семнадцати восемь, не считаясь ни со временем суток, ни с циферблатом. А однажды – Сфинкса тогда не было дома, и ему рассказала об этом Русалка – они отбили триста девятнадцать раз, пока Русалка не сняла их со стены, чтобы вытряхнуть батарейки.
– Триста девятнадцать? – удивлённо переспросил тогда Сфинкс.
– Больше, – махнула ладошкой Русалка. – Я начала считать где-то на третьем десятке.
Они оба посмотрели на выпотрошенный механизм, лежавший на письменном столе. Секундная стрелка продолжала беззвучно двигаться по кругу.
– Как ты думаешь, это… – Русалка не договорила, осеклась на середине предложения. Сфинкс пожал плечами.
– Может быть, – только и сказал он.
Старичок-Время всегда любил шутки. Может, он не забыл о них? Может, он передаёт им привет – оттуда, когда бы он ни был?
Сфинкс понимает, что застыл с вилкой, поднятой над тарелкой; мотает головой, избавляясь от наваждения. Не слишком это для него характерно – так застревать в воспоминаниях. Но такой уж сегодня день, думает он. Сегодня можно вспоминать обо всём.
Всё может быть; всё возможно. Вот чему ещё научил их Дом – верить, что чудеса случаются. И Сфинкс уверен, что в том заслуга Дома, если с ними они происходят чуть чаще, чем тому положено быть.
Часто Сфинкс думает, что Дом не забывает тех, кто жил в нём; что до сих пор он хранит их – хранит их всех, оставшихся здесь и Ушедших, видевших Изнанку и веривших, что есть лишь одна истина – та, что они видят собственными глазами. Дома больше нет; но та его часть, которая живёт в нём, и в Русалке, и в каждом, кто прожил в Доме достаточно долго, осталась.
Даже в тех, кто и знать об этом не хочет.
Сфинкс уверен: Курильщик сам понятия не имеет, что нарисовано на половине его картин. Что-то Сфинксу знакомо, что-то он припоминает с трудом, что-то не похоже ни на что, кроме сумасшедшей мешанины красок.
Странно, что Сфинксу, столько времени прожившему в Доме, хоть что-то кажется безумным, но Курильщику как-то ещё удаётся его удивлять.
Сфинкс часто ходит на его выставки; хрупкий, ненадёжный мир между ними, который когда-то было легко разрушить неловким вопросом, постепенно крепнет. Сфинксу иногда кажется, что Курильщик узнал о Доме куда как больше, находясь в Наружности – по крайней мере, тот перестал задавать неправильные вопросы.
Правильные, впрочем, тоже: теперь Курильщик вообще ни о чём его не спрашивает. В те нечастые встречи, когда они собираются, чтобы выпить и поговорить – иногда к ним ещё присоединяется отец Курильщика, но это происходит безумно редко – их разговор больше напоминает два монолога, разрезанных, перемешанных и произносимых по отрывкам. Сфинкс говорит о работе, Русалке, общине; Курильщик – о картинах, выставках, планах. Разговоры, которые по неписаным правилам нельзя сводить на Чёрного (Курильщику отчего-то неловко), Дом (это тяжело для обоих) и Ушедших (больная тема Сфинкса).
Забавно, но Сфинксу в последнее время нравятся эти пустоватые беседы: Курильщик действительно научился слышать, когда слушает. Сейчас Сфинкс даже мог бы, пожалуй, представить Курильщика в Хламовнике, и Сфинксу интересно: что за человек бы из него тогда получился? Считал бы он сказками байки об Изнанке? Верил бы в предания? Боялся бы Могильника?
Сфинксу кажется, что да.
Вера в это укрепляется в нём, когда очередную выставку Курильщик называет «Изнанка мира». Сфинксу было сначала смешно, потом стало грустно; но он, по своему обыкновению, ни о чём не стал спрашивать.
Впрочем, картины, все как на подбор, в чёрно-фиолетово-зелёных красках, ему понравились.
– Как до названия дошёл? – спросил он Курильщика тем же вечером. Тот повёл плечом, поморщился.
– Это не я придумал, – нехотя ответил он.
Сфинкс не стал развивать тему, но Курильщик всё же выдавил: – Чёрный.
Сфинкс тогда едва сдержался, чтобы не переспросить, не послышалось ли ему. Чёрный, человек, который, кажется, душу бы отдал, чтобы никогда не переступать порога Дома – назвал выставку «Изнанкой…»?
Неисчислимы чудеса мира сего, думает Сфинкс, вспоминая тот момент с лёгкой усмешкой.
Никто не ушёл из Дома с пустыми руками.
Между прочим, лениво размышляет Сфинкс, аккуратно подхватывая тарелку и относя её в мойку – думал ли Курильщик когда-нибудь над тем, почему его картины так популярны? И если так, то додумался ли до ответа?
Узнал ли кто-нибудь ещё в картинах Курильщика Изнанку, которая так отчаянно рвётся наружу, запертая между краской и холстом? Сколько людей останавливалось перед его полотнами, завороженных неведомым, странным, нездешним, которым пропитан каждый штрих? Понимает ли Курильщик собственную силу – уводить людей туда, куда самому ему хода нет?
Вряд ли, думает Сфинкс.
Время идёт.
Закончив с посудой – Русалка говорила ему, что он может просто оставить её в мойке, но он так и не привык давать ей убирать за ним – Сфинкс осторожно переодевается и, наконец, выходит на улицу.
Июньское солнце обжигает глаза – такое оно нестерпимо яркое. Сфинкс морщится. Вот он, ещё один пункт к списку, чего нельзя сделать без рук: нельзя закрыться ладонью от этого пронзительного света.
До остановки немногим больше километра; Сфинкс, задумавшись, почти бежит широкими шагами, совершенно не глядя по сторонам. Дважды чуть не попадает под машину, но не обращает внимания ни на предупреждающий красный сигнал, ни на визг шин.
Память утягивает его назад – сейчас то, что было, для него куда реальней, чем то, что есть. Сегодня – можно, говорит он себе; такой уж сегодня день.
Когда к остановке подходит старенький автобус, Сфинкс привычно запрыгивает на вторую ступеньку. Ему везёт – в салоне всего несколько человек. При виде Сфинкса пожилая контролёрша было оживляется, но тут её взгляд цепляется за повисшие рукава выцветшей клетчатой рубашки, и она лишь кивает ему головой – у него удостоверение спрашивать ни к чему.
Сфинкс садится на свободное место у окна. Солнце сразу начинает бить ему в глаза, но он лишь прислоняется виском к пыльному стеклу и прикрывает веки.
Маршрут ему знаком.
Через неширокий лес – к университету, где Сфинкс работает; привычная дорога, которая прерывается всего один раз в году.
В начале лета.
Когда автобус останавливается там, где нужно – здесь нет даже остановки, только узкая дорожка, уходящая вглубь пролеска – Сфинкс мягко спрыгивает на обочину. Автобус трогается сразу же, едва туфли Сфинкса касаются придорожной пыли. Здесь не любят делать остановки.
Солнце светит сквозь ветки елей и сосен, бросает в пыль резные золотистые блики. Сфинкс бредёт, не глядя по сторонам, лишь под ноги. Он почти не смотрит вперёд, пытаясь оттянуть неизбежное, тяжёлое.
Неизбежное предстаёт перед ним, вырастает из-под земли чугунной оградой. Только теперь Сфинкс поднимает глаза.
Кладбище.
Знакомая тропка ведёт вперёд и вглубь, дальше, за ограду. Свет истончается, блики гаснут; солнце отказывается пересекать черту, которую должен пересечь Сфинкс.
Он медлит лишь секунду, собираясь с духом. Затем толкает ногой незапертую калитку и входит.
Прямо, налево, прямо, налево, прямо.
Вот и место.
Сфинкс замирает, скорбный, несчастный. Стоит над могилой молча, не решаясь произнести ни слова – слишком ему тяжело, даже спустя годы.
– Здравствуй, друг, – наконец едва слышно произносит Сфинкс. Камень молчит; всё вокруг молчит.
Надгробие самое обычное: отесанный кусок мрамора, скучная фотография, дата рождения, дата… перехода. Вот только на фотографии парню не восемнадцать – ребенок, совсем ребёнок, может, шести или семи лет.
Сфинкс смотрит на фотографию, воскрешая в памяти его лицо в последнюю Ночь Сказок. Он помнит Слепого высоким, сутулым и худым, помнит чёрные разросшиеся волосы и светлые, почти прозрачные глаза.
Он помнит, как тот злился, когда Сфинкс отказался уйти вместе с ним.
Сфинкс опускается перед могилой на колени. Вокруг никого не видно – ни людей, ни даже птиц. Всё тихо.
Когда Сфинкс закрывает глаза, он изо всех сил пытается представить, что своими призрачными, невидимыми руками он тянется над низкой оградой и касается памятника. Когда-то у него получалось заставить окружающих их почувствовать – их всегда безошибочно угадывала Русалка. Ещё то же самое получалось у Слепого... но не нужно думать об этом сейчас.
Он так сильно жмурится, что перед глазами начинают плавать кровавые сполохи. И тогда, наконец, он представляет себе холод могильного камня под пальцами неродившихся рук – представляет так ясно, как если бы и в самом деле коснулся его.
Мрамор холодит ему ладонь, которой не существует; Сфинкс, стоя на коленях перед оградой, плачет, сам того не замечая. На джинсах, вдавленных в землю, остаётся грязь и зелёный травяной сок.
Настоящим путешественникам нужно путешествовать налегке – ни к чему брать с собой такую тяжелую, бесполезную, неисправную вещь, как тело; тело слепого. Гораздо проще оставить его здесь, чтобы там, на другом Круге, в другой жизни, тебя ничего не тянуло назад.
– Я скучаю, – говорит Сфинкс. В горле противный ком, который ничем не растопить. – Больше, чем ты можешь представить.
Сегодня, в День, когда можно вспоминать, перо, запертое дома в шкатулке, тянет его сильнее, чем обычно. Волшебный билет в один конец – отсюда и до Изнанки; вот только уйдешь туда насовсем – здесь оставишь от себя лишь шелуху. Пустую оболочку, которую нечем наполнить.
И тем, кто останется здесь, придётся ездить сюда на автобусе, который не любит останавливаться посреди леса.
Иногда Сфинкс думает, что Старичок-Время слишком жесток для того, чтобы быть добрым сказочником.
– Ты же знаешь, что я не могу её оставить, – шепчет Сфинкс, едва разомкнув губы. Его голос тих; но он надеется, что тот, кто должен его услышать, всё услышит и так. – Прости меня, друг.
В конце концов, у слепых – пусть даже у бывших – отличный слух.
Сфинкс знает, что там, на изнанке мира, Слепой живёт так, как не смог бы жить здесь; Изнанка подарила ему то, чего он был лишён восемнадцать лет.
Сфинкс молчит, опускает голову на грудь.
Он вспоминает сказку, которую давным-давно, кажется, что в другой жизни, читал им на ночь Лось, и горько улыбается.
Братья Львиное Сердце, думает он, улыбаясь светло и горько, вспоминая тех, кто уже не с ним. Братья Львиное Сердце были неразлучны и встретились там, за гранью, куда смертному хода нет, и встретятся ещё много, много раз. Братья по крови, братья по духу; и один всегда будет ждать другого, там, на берегу чистой речки с удочкой в руках.
Ему хочется верить, что Слепой дождётся его откуда угодно – с Изнанки, с Луны, с обратной стороны Земли; они встретятся там и вновь бок о бок побредут по лесным дорогам, путаясь в стылых клочьях тумана, и всё будет, как было прежде.
Слепому предстоит ждать Сфинкса ещё много, много лет.
Сфинкс не боится, что однажды Слепой устанет ждать.
– Мы ещё встретимся, – шепчет Сфинкс перед тем, как подняться; обещание не для Слепого – для него самого.
Сфинкс долго ещё не притронется к перу, последнему дару Хозяина Времени: он не сможет перейти, оставив Русалку, как однажды оставили его самого. Он проживет эту жизнь, нелёгкую и прекрасную, рука об руку с девушкой, которая его любит, и уйдёт туда, ни о чём не жалея.
Сфинкс знает: Изнанка – чудная штука. Она вернет ему юность и подарит руки, самый ценный дар: то, без чего он привык жить здесь, без чего родился и без чего перешёл.
А ещё она вернёт ему Слепого.
Сфинкс гадает иногда, где он окажется – очнется ли на той стороне он рядом со Слепым, потянись ладонью и достанешь? Или его придётся искать?
Сфинкс не знает, но ему кажется, что всё не может быть слишком легко.
Он поднимается с колен, чуть пошатываясь. Вот он, самый сложный момент: повернуться к могиле спиной и уйти обратно, к калитке и тропе, к проселочной дороге, чтобы сесть на автобус и вернуться в город. Он делает назад пару шагов, не отводя от поросшей травой могилы глаз.
– Я вернусь, – говорит он вслух. Ему кажется, что кто-то за ним наблюдает, но, когда он оглядывается, никого рядом не замечает.
Он делает ещё шаг и, наконец, отворачивается, чувствуя, что по щеке стекают слёзы – отчего-то только по правой.
Сфинкс верит в то, что только что произнёс.
Он думает о том, что ничего не будет просто, он думает о сотнях дорог и тысячах перекрёстков, которые, возможно, придётся ему пройти, чтобы увидеть Слепого ещё раз. Слишком долгий путь, чтобы пройти его в одиночку.
Он делает ещё несколько шагов, уходя к дороге, цепляя кедами палую хвою.
Сотни дорог, тысячи перекрёстков.
Слепой тоже будет там. Он тоже попытается его найти.
А значит, Сфинкс будет не один.