Work Text:
мой, казалось, устойчивый мир, что я выстроил, снова рушится с грохотом
Свобода не самый гостеприимный человек в мире — он занимает почётное, следом за Ким Чен Ыном, место. Свобода — простой и хитровыдуманный одновременно, и если вы хотите узнать его — просто вслушайтесь в любую, написанную им песню. В них Макс как оголённый нерв, как горящий на холоде провод, несмотря на все аллюзии и метафоры.
Свобода в своих песнях не темнит и не скрывается, вопрос — насколько внимательно его слушать. Он ведь и про пристрастие к бутылке и про постоянную злость на весь мир поёт без утайки. И Серёжа догадывается, насколько — в масштабах Свободовского честолюбия — невнимание к таким вещам и непонимание самой его сути, Свободу злит и доводит до ручки.
Максим может подпеть Серёжино что угодно. Правда — всё. Зачитать отрывок из «Феноменален», или спеть припев из «Навылет», или наиграть, впервые услышав и сев за фоно, «Восход» так легко, словно понять, прочувствовать и сыграть мелодию Серёжиного сердца ему ничего не стоит. (Может, не стоит действительно.)
Свобода вообще из чего угодно чужого может слепить своё; в своём стиле, ритме и с характерным «прононсом». И Серёжа не удивляется, когда Эрик вдруг играет на гитаре очень похожий на Свободу мотив.
Манера Свободы — манеры Свободы — не в необычном владивостокском говоре, не в мурлыкании и не в лениво растянутых гласных и окончаниях в словах. Она — в том, как работает его голова. В казалось бы простых, но острых, бьющих под дых строчках; в недомолвках и в ужасно депрессивном, отстранённом отношении к людям и к жизни вообще.
Именно поэтому слова Макса справедливы, даже если они не рассказывают о нём самого главного: Максима лучше слушать, потому что не каждый выдержит с ним одним воздухом дышать.
Свобода — человек-оркестр; мультиинструменталист, мультимедийная владивостокская система. И Серёжа чувствует его. Не хочет иногда, а всё равно чувствует. Знает — и к чёрту догадки.
Во вселенной Свободы для других места нет. Глобально, опустив частности. У Свободы на других, кроме себя, времени нет. У Свободы что не цель, то планы-пятилетки.
Серёжа в один из вечеров жалуется на это Никитосу. Не знает, кому ещё, кроме дяди Димы, может на него пожаловаться. Не Мартышке ведь и не Софе — не горячо любимым и самым преданным Максовым фанатам. Не Максовой возлюбленной, пускай это Серёжа предпочитает не уточнять.
Он говорит просто:
— Свобода заебал. Всё с ним — вокруг да около.
Потому что сколько воздух не сотрясай, Серёжа от Свободы не отмажется и не отвяжется. Макс ему — красной нитью на запястье; с узелочком. Макс ему — открытой раной на сердце. И порой это «просто» настолько, насколько и обречённо — давящей грустью, глядящей на Серёжу с совместных фото Макса и Крис.
Никита на его слова не реагирует, стучит пальцами по колену, притопывает ногой. Умение абстрагироваться где угодно — профдеформация любого артиста.
Серёжа вздыхает и машет перед ним рукой. Ноль реакции. Что ж, на нет и суда нет. Может, это и к лучшему — не говорить. Не обсуждать. Не материализовывать свои потаённые страхи и сомнения.
Никита всё-таки отвлекается. Снимает эйрподс, откладывает телефон и переспрашивает:
— Не слышал твой базар-вокзал, Серый. Чего?
— Говорю, Свобода заебал, — повторяет он и еле удерживается, чтобы не зарыться лицом в ладони, пряча, как страус, голову в песок.
Ну и тупо же звучит. Дальше только: он на меня внимание не обращает, Никита, весь в Крис и с Крис.
Пиздец, Сергей Викторович. Пиздец.
Губы Никиты расплываются в усмешке, он выпрямляется, и Серёже ой как не нравится его взгляд. Серёжа уже жалеет, что поднял эту тему, что открыл рот; что разнылся, перенимая пагубную Свободовскую привычку и «манеру».
— Нужно по капле выдавливать из себя раба, — пафосно изрекает Никита и в конце концов хмыкает.
Раба своих желаний Серёже нужно из себя выдавить — вот уж точно.
Он качает головой, глубже зарываясь в ворот юговской толстовки, и Никита ободряюще хлопает его по плечу. Разговор при этом не продолжает, и вообще больше они Свободу не обсуждают — ни его новые треки, ни Серёжины к нему чувства.
Никита — потому что тактичный до боли, Серёжа — потому что и так слишком часто задаётся вопросом: «Доколе?»
*
Серёжа ещё способен сложить дважды два, он понимает: ни «Динамики», ни «Маму», ни даже «Мы здесь не зря» спеть со Свободой не выйдет. Его рифмы несложные, но музыка в целом — слишком плотная, слишком личная. И в важные для Свободы песни, как в вагон метро в час пик, — не влезть и не протолкнуться.
Даже с метро на вторую или на третью попытку шансы значительно выше. Даже если Серёжа упрямый до чёрта — не сдаётся ни после седьмой, ни после восьмой.
Летом вписать свой куплет и вписаться в «ускорицу» удаётся разве что не чудом — на усталости и растрёпанных летним туром чувствах Макса, не иначе. И этот экспириенс, Серёжа знает, вряд ли выйдет повторить.
А ведь он же не отгораживается от Серёжи специально, не выёживается назло. Просто вот такой он — Макс Свобода. Закрытый, капризный и негибкий, но одарённый и музыку чувствующий так, как Серёже никогда, кажется, не научиться.
Не вина Макса, что его личное пространство ощущается Серёжей настолько ярко и зримо, словно бегущая строка «СТОЙ! Я ОЧЕНЬ ЗЛОЙ» на окнах башни «Меркурий». Не вина Макса, что за близкими людьми Серёжа вины не видит и видеть не хочет.
Ведь намного проще и привычнее на грабли — с разбегу — босиком.
*
Время — что-то около пяти, и Серёжа впервые едет к Свободе на квартиру. Не по приглашению даже, а как в армию — по призыву. По повестке, от которой у Серёжи потеют ладони, и сердце прошибает ледяной сквозняк.
Свобода пишет ему в iMessage:
бухать приезжай, серый
Пишет спустя ещё полчаса:
хуево что-то
хуево так - словами не передатт
И в этом нет смысла, кроме того, что во встречах с Максом смысл есть всегда. И сообщений от него, особенно таких, Серёже достаточно, чтобы, не размышляя дважды, сорваться с места. Тем более, когда Серёжа оказывается по делам в Москве.
Как-нибудь уж объясниться с Максом Иванченко и попросит его подписаться с издательством без него. Навешает ему про то, что будет держать руку на пульсе и обязательно проследит, чтобы айфон, как в прошлый раз, не разрядился до состояния кирпича.
Когда Серёжа набирает его номер, Мася-номер-два берёт трубку после второго же гудка.
— Я не смогу, — сообщает Серёжа.
Его слова раздаются в динамике эхом, и он знает этот свой тон. Серёжа также знает, что Иванченко с ним с махровых годов, — он знает этот Серёжин тон тоже.
— Окей. Тогда на созвоне, братан.
Вот и весь разговор. Объяснять, что причина не в подхваченной вдруг «звезде», не в лжепростуде и не в желании по-тупому кинуть давнего друга и менеджера «BIG MUSIC», Серёже без надобности.
Сейчас его голова занята другим.
*
Свобода — не девушка в беде, и это пугает Серёжу чуть более чем «до усрачки». Свобода не написал бы ему такое из прихоти или по дурости, хотя вполне способен эту дурость совершить.
Серёжа даже не думает — вернее, не осознаёт, — что Максим впервые позвал его к себе, в свою неприступную Новокосинскую крепость. Он берёт себя в руки, руки — в ноги, вызывает «Убер» и даже так едет в сторону Реутова за баснословные, по краснодарским и человеческим меркам, деньги.
Он просит таксиста переключить с «Русского радио» на какую-нибудь англоязычную радиостанцию, и когда на 105.3 играет песня Пилотов, говорит прибавить звук. Так ему проще изображать спокойствие и уверенность, в которых Серёжа когда-то сумел убедить продюсеров и участников «Песен», но не всегда мог убедить себя.
Серёжа ехал к Максу и плевать он хотел на его негостеприимство. Лишь бы тот был цел, жив. Свободен и чист.
*
Высотная панелька на Парковой вполне приличная, с хмурой консьержкой и чистым подъездом. И когда Серёжа называет номер Свободовской квартиры, заходя в лифт и нажимая на десятый этаж, в него протискивается дама пожилых лет, в меховой шапке и шубе. Она жмёт на одиннадцатый и, оглядываясь на Серёжу, просит, чтобы он передал Блондину-с-каре играть потише или на улице, или в гараже. Или не играть совсем.
Серёжа спрашивает, как она догадалась, куда он и к кому, и та в ответ пожимает плечами. Говорит наставительно, как с несмышлёнышем. Дескать, Свобода — хотя она и не называет его по имени, — его упоминал, да и она слышала Серёжин голос, когда на прошлой неделе они созванивались по видеосвязи.
Серёжа звонит в дверь в приободрённом настроении. Если Свобода играет на гитаре, значит не всё так плохо, значит, он ещё способен трепать струны гитары и нервы соседям. Значит, состояние Свободы на уровне «фигово, но можно жить».
— Одного не пойму: ты бухаешь с горя или от радости, празднуя запись нового альбома? — отпускает шутку Серёжа, когда Свобода открывает дверь. У него щетина, тёмные джинсы и свитер надет под ярко-синий халат с бахромой. Тапок нет, носков тоже, и его голые ступни шлёпают по плитке. Свобода такой Свобода — обалдеть.
Он качает головой. Короткие-короткие волосы болтаются из стороны в сторону, как метроном, и Серёжа видит знакомую родинку на шее.
«Мася», — думает. И очень хочет его обнять.
— Макс Свобода, — вместо этого бодро заявляет Серёжа и направляет на него камеру айфона. Прячет дрожь под кожу и глубже — под самое сердце. — Прошу любить и жаловать, дорогие подписчики. Ваш синий принц, — добавляет, ведь шутить и прикалываться куда привычнее.
— Сам ты синий. Голубой, блядь, — ощетинивается Свобода и грубо тянет его на себя, так что Серёжа едва не роняет айфон на пол. — И перестань снимать. Ты достал уже, Серёжа! — добавляет он громче, произнося его имя привычно, раздражённо, по слогам.
Серёжа как будто схлопывается разом, вовнутрь, и они замирают в проёме. Хотя — в сухом остатке — это не проём вовсе. (Это — проёб.) Так, крошечное пространство с этажеркой для обуви и соседскими детскими лыжами.
Свобода не отстраняется, не обходит его даже — стоит, дышит за них двоих, потому что лёгкие Серёжи совершенно точно отказывают, а после утягивает их в квартиру, словно они играют в человеческие «пятнашки».
Волосы Макса задевают Серёжину щёку, и он поворачивает дверную задвижку, затем — ключ.
— Ну здравствуй, что ли, — повторяет Серёжа, и свой голос сегодня он не узнаёт уже в который раз.
К Максу он обращается уже без камеры, спокойно вешает куртку на спинку стула и от греха подальше убирает айфон в карман.
Свобода не строит из себя радушного хозяина, не предлагает ему тапочки; не делает ничего. Он как будто с трудом держится на ногах, если быть до конца честным. Только смотрит на Серёжу тоскливо, и от него пахнет… ну, им.
А затем он вдруг обнимает Серёжу, стискивает плечи до хруста. Хмыкает, когда слышит хруст на самом деле, ржёт, и Серёжа присоединяется к нему. Вибрация от их смеха расходится по сердцу как круги на воде.
Макс утыкается ледяным носом Серёже в шею, и он чувствует смешанный запах коньяка и ментоловых сигарет.
Продлись это хоть на секунду дольше, и Серёжа бы решил, что Вера* могла бы написать про них грустный, но ужасно романтичный стих. (И, скорей всего, написала такой уже.)
Серёжа не разрывает объятий. Он давно не чувствует себя обязанным это делать, как не чувствует и того, что должен поступать так первым. Не видит неправильности происходящего вообще.
Он лишь обнимает Макса крепче, предупреждает:
— Пол тебе пачкаю, Свобода. Ты уж извини. На улице метёт — по-сумасшедшему, — а на самом деле сумасшедшим чувствует себя он сам.
Макс качает головой. Плевать, мол. Полы и протереть можно, а момент был бы утерян навсегда.
Для Серёжи, опять же, не обязательно, чтобы Макс хоть что-то из этого облекал в слова, но ботинки он всё равно снимает. И когда они проходят на кухню, та встречает Серёжу свежим морозным воздухом, заполненной — с горкой окурков — пепельницей и ополовиненной бутылкой армянского коньяка с одним стаканом на столе. Забавно, но гораздо более одинокой в этой момент смотрится стоящая на голом подоконнике пластиковая миска с фруктами. На стене сбоку висят разноцветные, глиняные и металлические тарелки из путешествий, а на холодильнике, помимо магнитов из разных городов и стран, Серёжа узнаёт их совместные фото с тура «Песен», а ещё — с выступлений Макса и его группы во Владивостоке, Питере и Москве. На одной он с Ваней и Ромой в каком-то клубе, когда стрижка Макса немного длиннее, а волосы — темнее. Другая — в их нынешнем составе, с гитаристом Сашей, которого Серёжа помнит по Мумий Тролль бару и «Стереопипл».
Когда Макс заговаривает, Серёжа отворачивается и включает игрока в похер. Он не перебивает и не выдаёт ни словом, ни звуком, что предугадывает тон и всю суть разговора вплоть до запятой.
Максим «в настроении», и Серёжа готов предложить свои уши; выслушать жалобы и страдания Макса и всё стерпеть.
Он говорит:
— Я затрахался уже писать. Ничего не выходит нормального. Ничего хорошего даже, Пиэлсишник. Счётчик пустой. Я — пустой.
— Я соскучился. Соскучился по нашим совместным песням. По тебе, Серёжа, соскучился — пиздец.
Говорит:
— Не хочу так. Иногда — никак вообще.
И Серёжу не обижает яканье Макса, не оскорбляет бесконечное Максово «я, моё, мне». Он привык. Наверное, уже смирился.
Серёжа читает его не по словам. Скорее, по тому, как и когда они сидят с ним вот так. Бок о бок. И у Серёжи — по-честному — дыхание спёрто; ему давно нечем дышать.
Серёжа просит:
— Спой мне. Что-нибудь. Что хочется. Без разницы.
И Макса не нужно просить дважды. Он сползает с подоконника в одно кошачье движение и, почти не петляя, уходит в комнату.
Возвращается Макс с голубой укулеле, и на усмешку Серёжи закатывает глаза. Вначале мелодия простая и напоминает «В траве сидел кузнечик…», но затем она обрывается, ритм сменяется на более плавный, меланхоличный, и уже тогда Макс начинает петь.
Изредка хрипя или беря не ту ноту, он быстро раскачивается, и его голос с каждым словом набирает вес.
Серёжа не узнаёт слов; что-то новое, значит. Но когда Максим заканчивает, запоминает целиком куплет и первое четверостишие.
Свобода открещивается от сказанных после секундного замешательства слов: «Это полный разъёб, мась». Не верит ни единому приятному слову, да и чёрт с ним — поймёт позже. На концерте. Только там, как всегда, прочувствует вайб и разуверится в своих же накрученных мыслях и чувствах.
Макс рассказывает ему, что изначально песня писалась про Владивосток, но вышло как всегда про любовь и нелюбовь одновременно; и ещё про море.
Серёжа тоже делится со Свободой новой песней — про сбитые ориентиры и дорогу**, и слышит, как уже на первом припеве Макс выдаёт красивые бэки, а к середине так и вовсе — подбирает нужные аккорды и играет мелодию почти точь-в-точь.
Максу песня нравится. Это видно сразу. И на сей раз Серёже не приходится додумывать за него. Макс говорит:
— Охуенно, Серёжа, — и его вредный тон, и напряжённая поза говорят больше слов. Макс дуется, по-Свободовски завидует, — может, даже злиться, — и Серёже смешно. Песня — про него. Серёжа — про него больше полугода, а Максим дуется как пятилетка. Не читает его совсем; по-прежнему в себе. — Все девочки в клубах твоих краснодарских и в туре по России будут рыдать. Будут, короче, в твиттере твоём контент фигачить с удвоенной силой. Вот увидишь.
— Надеюсь, — отвечает примирительно и меняет, как Серёжа думает, тему, потому что Свободу так просто не сбить и не перебить: — Прикольные они. Поколение Свободы, в смысле. Ребята из твиттера, фандом…
— Да-а, девочки — огонь, огнище, огниво, — иронично заявляет Макс и закуривает прямо на кухне; ёрзает ногами и в конце концов кладёт их Серёже на колени. Выдыхает дым в сторону, добавляет: — Особенно ответы твои. «А трахаться со Свободой нужно?». Смешно, чо. Прикольно. Мне зашло.
Читал, значит. Видел. Ясно.
Серёжа столько скринов кидает ему в «телегу», перлов всяких и приятных вещей, фанатских видео, фанатских слов от себя лично, — а Макс заметил лишь подкол про секс. И то — удалённый.
Они ещё недолго молчат, и Макс продолжает перебирать струны. Серёжа, поддавшись меланхолии и общему какому-то фону, не спеша потягивает коньяк. Проводит по Свободовскому «ёжику» на затылке, и тот изворачивается, как самый настоящий кот. Кладёт голову Серёже на плечо, прикрывает глаза.
Свобода не предлагает ему кофе. Говорит, он закончился три дня назад. И Серёжа усмехается***, отвечая, что ему подойдёт и старый-добрый чай. Говорит, заварить пакетик для него не проблема.
Конфеты, подумав, добавляет он, тоже можно не предлагать. Свобода и не собирается.