Work Text:
Серёжа с Максом чуть-чуть знакомы. Шапочно, как говорят. Пересекались на какой-то тусовке, — все эти тусовки в их городе в какой-то момент становятся более-менее одной, условно небольшой тусовкой условно творческой среды — или в каком-то баре и обязательно в центре. А если они пересекались в баре, то не могли вместе не выпить. Или не вместе, но рядом точно.
Потому что Свобода — это тот парень, чьё высветленное каре удивительно всегда ловит неоновый свет. Свобода — это тот парень, который вечно зависает за барной стойкой, пытаясь выдуть весь коньяк и вискарь, который есть в барной карте и на полке за спиной бармена. Свобода — это тот парень, который поёт что-то там про сигареты, про корабли и про море; плачется после — всё тому же бармену или всем, кто на расстоянии руки от него, — что ему не на что жить. Иногда даже есть на что — непонятно как. Порой не ясно — зачем. Свобода — это тот парень, на которого мотыльками слетаются все пропащие и ищущие их условно небольшой условно творческой тусовки. И Серёжа однозначно не из таких.
Серёжа знает, что этот Свобода — кем бы он ни был; а знать кто он Серёже не больно-то хочется. Не хочется знать сейчас никого вообще. В общем, Свобода этот со своим пристрастием тянуть гласные и пить, выхватывая бутылку «Джека» из рук и отпивая прямо из горла, который платит сразу за бутылку или торгуется, чтобы ему налили в кредит — последний товарищ, который Серёже нужен.
— Свобода и коньяк — самый крепкий, нерушимый тандем, — усмехается Эрик, кивая на парня с каре, и Серёжа коротко смотрит на него, а затем отворачивается.
Свобода этот не школьное представление о Есенине — дебошире и пьянице. Свобода этот — самый что ни на есть мутный тип.
*
Серёжа любит их небольшие тусовки, особенно те, что регулярно устраивают приятели из «Key Connect». Порой признаёт, что устал от них, но всё равно перебарывает себя и приходит. Его основная клиентура, вроде того же Свободы, проводит время как раз у бара или на танцполе, или, как Бабич, за диджейской установкой разъёбывает бит. Серёже нужно на таких мероприятиях появляться, даже если не всегда хочется. И хорошо, что «Key Connect» — самый приятный, ненапряжный, без лишней, ненужной пыли в глаза, из них.
Они с этим Свободой не знакомы даже. Пили вместе — рядом; уже бессмысленно уточнять. Серёжа заказал себе глинтвейн скорее за тем, чтобы занять руки и не таращиться подозрительно трезво на остальных. Свобода же к тому моменту был с третьей — четвёртой? — стопкой текилы в желудке.
— Хуёвый день, — заявил он ни с того, ни с сего, прошёлся по Серёже слегка расфокусированным, внимательным взглядом, а затем опрокинул в себя ещё стопку и с гордым видом отчалил к выходу.
«Ни здрасте, ни до свидания. Держите моё говёное настроение и идите в жопу», — подумал, но ничего не сказал, Серёжа, хмуро глядя на покачивающуюся фигуру Свободы, то и дело подсвечиваемую яркими огнями прожекторов.
— А ведь хуйдожник здесь я, — покачав головой, себе под нос сказал Серёжа и двинулся к Диме, который как раз махал ему рукой, приглашая присоединиться к их компании за столиком в противоположном конце клуба.
Если бы Серёжа самолично не нарисовал этому парню вторую по счёту обложку, он бы решил, что Хасан так и будет кормить аудиторию завтраками, разбазаривая свой талант на выступлениях в местечковых клубах да на малочисленных фестивалях, но так и не придя в студию, чтобы сделать и записать хоть один цельный, охрененный альбом. Оставлять новые и не очень, сырые и вполне готовые песни в качестве сторис на фан-странице своих самых преданных слушательниц было вполне в его духе. Благо, продолжалось это недолго. Благо в том числе для пустых тогда — и от месяца к месяцу сейчас — карманов Серёжи.
*
Ничего из этого призрачного не-знакомства, конечно, не объясняет миллион эсэмэс под утро, уведомления о которых пожарной сиреной разносятся в ушах.
Серёжа потягивается в кровати, выползает из-под одеяла вначале на треть, затем наполовину и наконец целиком, садясь на кровать; разминает плечи и трёт устало виски. Серёжа проснулся с опохмелом, но хотя бы в своей кровати, судя по чёрному постельному белью и по бардаку вокруг. Пускай это и слабое утешение. На Серёже мёртвым грузом висит двухнедельный премерзкий заказ для не менее премерзкого типа, и дедлайн по нему истёк ещё вчера, но…
Но Серёжа разберётся с этим чуть позже и на свежую голову. Он тянется к телефону, вводит пароль — потому что «тач-айди» снова ни хрена не фурычит — и смахивает лишние уведы. Открывает последние эсэмэс, пришедшие с неизвестного номера, преодолевая желание удалить переписку, не читая.
Абонент явно не абонент — наглый полудурок какой-то. К тому же, любитель встать и заебать всех начиная с утра. И вряд ли на такое пошла бы какая-нибудь его знакомая — и тем более незнакомая — дама.
Обложка нужна
чрез неделю — край
ну так че??
на словах Лев Толстой, а на деле хуй простой
И Серёжа, конечно, привык к неадекватным, к берега попутавшим и к зазвездившимся реперам «новой» школы, но всё равно ошалело приоткрывает рот, не найдясь ни с ответом, ни с реакцией на весь этот...
— ...Пиздец, — ляпает он вслух.
Вопрошает следом:
— Что за?!
И когда первый шок отпускает, набирает ответ:
ты вообще кто?
Отправляет, — и отметка «Доставлено» загорается почти сразу.
Серёжа плетётся на кухню, наливает воды из фильтра в стакан, копается на полке в поисках таблетки и, не думая, глотает первую попавшуюся от опохмела. А после выпивает ещё стакан воды.
Во рту мерзко и сухо, и статус «Доставлено» по-прежнему не сменился на «Прочитано». Поэтому Серёжа решает забить на этого психа — идёт в ванную, а вернувшись через пятнадцать минут снова проверяет телефон. Без изменений.
— Ну и в жопу.
*
Ответ приходит только через четыре часа — то есть, около пяти. Серёжа даже успевает докрутить заебавший, выжавший из него все соки, заказ. И пошёл бы в жопу этот Родион тоже, вот честно! Даже если возникнут претензии, Серёжа не станет переделывать всё в сотый раз. Не будет участвовать в этом цирке шапито по триста первому кругу. Всему есть предел. И наглости, как он надеется, тоже.
Эсэмэс приходят, когда Серёжа уже и думать о них забыл; всё такие же безграмотные, словно отправитель — и девять классов школы осилил с трудом. Однако по содержанию они вежливее в разы. Не то чтобы это умоляло или как-то извиняло предыдущие, но всё же.
«Из песни слов не выкинешь», — пресекает сам себя Серёжа, потому что ему только дай найти в другом хорошее, и потом жёстко на этом погореть.
извини. перегнул вчера. я макс свобода
девушка бросила не вовремя (месяц назад неважно) но релиз уже пиздец дышит в затылок
а ты крутой дизигнер. Эрик сказал если тебе понравится, то все будет
— Эрик, значит, сказал, — снова вслух, снова самому себе, получатся, говорит Серёжа, не то кашлянув, не то хохотнув.
Что ж, на Эрика и его длинный язык злиться всё равно бессмысленно. На двусмысленность с «если ему понравиться» — в лучших (голубых) традициях их компании — тем более.
Серёжа вздыхает в последний раз. Трёт глаза почти до боли и отвечает:
присылай, раз Эрик сказал
подумаю, что можно сделать. но ничего не обещаю. дел невпроворот
И вот хрен ли он такой понимающий, а?
Ничему Серёжу жизнь не учит.
*
Ни — блядь — чему.
Потому что не проходит и дня, как Свобода, как-то прознав его адрес, заявляется к нему домой. А зайдя, не разуваясь, проходит внутрь. Без всякого стеснения садится на диван и кладёт ноги прямо на Серёжин журнальный столик.
Серёжа не в первый раз уже думает: «Пиздец».
Думает: «Благими намерениями...»
А Свобода, ничего этого не слыша, конечно, — не Эдвард же Каллен он, ну, — и шиканье его, и недовольные взгляды не замечая тоже, весело, мурлыкающе так заявляет:
— Уютненько у тебя тут!
На корявом английском, громко добавляет:
— Вэри гуд.
Серёжа нарочито спокойно отвечает:
— Хуютненько.
А сам думает про Свободу: «Конченый».
Думает: «Талантливый, красивый, может, но — конченый». А затем грубо спихивает ноги Свободы и самого Свободу с дивана.
Это ему не интервью у Блейза, чёрт возьми! Серёжа его на свой диван не звал.
*
Понимает позже: Макса Свободу, как кота, звать никуда и не нужно.
Он гуляет всегда, где захочет, и только сам по себе.