Work Text:
Воины призрачного мира одиноки всегда, пока остаются воинами.
Для Мицуки не нужно было повторять это несколько раз. Слова, сказанные сестрой, отпечатком остались на душе и въелись с годами, подобно самой глубокой ржавчине.
До недавнего времени так и было. А сейчас… Мицуки чувствует себя опустошенной и усталой. Фестиваль принес странное чувство, словно шипящие сладкие пузырьки газировки закипают внутри. Сладковато-горько, с теплом напополам.
Мирай Курияма улыбается, и сердце взрывается маленьким вулканом. Так необычно. Мицуки не хочет этому противиться, ведь осенняя меланхолия захватила ее, с головой утягивая в бездну.
Осенью действительно прохладно, пальцы ощутимо мерзнут, но больше всего золотая пора холодит сердце. Этим одновременно и хочется, и не хочется с кем-либо делиться, но, решившись, Мицуки не получает ровным счетом ничего. Аяка лишь посмеивается над ней да с улыбкой спрашивает:
- И кто он?
Мицуки не понимает решительно ничего.
***
Когда они остаются наедине, у Насе появляется чувство, что она касается чего-то запретного. Даже сейчас, когда они просто отправились вместе искать ключи от клубной комнаты.
В пустом классе открыто окно, а с улицы доносится веселый шум. Он кажется лишним, мешает и раздражает, давя на нервы.
- Курияма-сан, - быть может, если импровизировать, то чувство нелепое в слова оформится, само выльется и выход найдет?
- Д-да! – Мирай вздрагивает от неожиданности, оборачивается, и завитые кончики мягких, пушистых волос подпрыгивают на плечах.
Минута тянется мучительно медленно, и самое главное, что Мицуки внезапно понимает, что ей хочется сказать, да только вот… Как минимум, это странно, а как максимум… Она же с детских лет привыкла все держать в себе. Переживет.
- Ничего, - Насе отворачивается, чтобы закрыть окно, пытается скрыть разочарование. Тянется к ставням, как вдруг ее руку накрывает маленькая теплая ладошка.
- Мицуки-семпай… - глаза у Мирай сквозь стекла очков кажутся еще больше, еще ярче и трогательней. – Мицуки-семпай, у вас замерзли руки…
В воздухе витает запах осени, а Курияма теплым дыханием обдает ладони Мицуки, застывшей, боящейся сломать хрупкую гармонию момента. Почему-то с ней все правила, законы и заветы рода Насе не действуют. Почему-то Мицуки никак не может оторвать от нее взгляд. Почему?
Кто знает. В голове легко и пусто, лишь кружатся опадающие с деревьев листья, колдуя иллюзию спокойствия. Сердце же стучит быстро-быстро, гоняя кровь по венам, жаром опаляя вмиг раскрасневшиеся щеки.
Все словно в замедленной съемке, как в одной из дешевых мелодрам по телевизору. Колышущиеся у приоткрытого окна занавески; ладони, согреваемые горячим дыханием; бешеный стук сердца и терпкий аромат яблок, разгоняемый морозным сквозняком.
Мицуки чувствует себя почти совратительницей, когда осторожно касается сладковатых, пухлых, кажется, еще совсем детских губ. В тайне надеется, что ее оттолкнут «Ты замечталась, икаиши» и ей страшно приоткрыть глаза. Оказывается, яблоками пахло от Мирай…
Тонкие пальчики переплетаются с ее собственными, словно так и надо, словно так всегда и было, и непонятно – откуда взялось это чувство дежавю. Руки Куриямы тоже холодные, а шероховатость бинта с подсохшей корочкой крови едва царапает ладонь. Короткий целомудренный поцелуй разрывается, и Мирай чуточку стыдливо опускает глаза и, запинаясь, бормочет:
- Семпай, если… Если… - к нежной коже щек приливает кровь. – Если вы влюблены, то… то нужно просто… сказать об этом…
Она поднимает взгляд, и в охристо-теплой радужке ее глаз Мицуки видится мягкое сияние светлячка и фонариков с фестиваля. Они улыбаются, смущаясь, почти синхронно.
Все-таки, все люди одиноки. Но разве мы не созданы для того, чтобы раскрашивать друг другу одиночество в яркие краски?